Read Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8 Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Энн Виккерс Ann Vickers
ГЛАВА ХХIII

Миссис Элберт Уиндлскейт, дама, в высшей степени проникнутая сознанием гражданского долга, безвозмездно отдававшая все свое время Комиссии по надзору за тюрьмами и вытекающей отсюда газетной рекламе, владела летней виллой в Тимгед-Спрингс, главном курортном местечке штата. Тимгед-Спрингс лежал по пути к Олимпус-Сити, железнодорожной станции, возле которой находилась каторжная тюрьма Копперхед-Гэп, и миссис Уиндлскейт пригласила Энн к себе — отдохнуть и провести день в благотворительных развлечениях.

Миссис Уиндлскейт встретила Энн на станции в лимузине, снабженном вазой из небьющегося стекла с букетом искусственных цветов.

— Ах, сегодня так жарко! Вы, наверное, измучились от духоты в вагоне. Пожалуй, мы с вами позавтракаем в загородном клубе. Поезд на Олимпус-Сити отправляется в три часа, и к пяти вы уже будете в тюрьме. Ах, мисс Виккерс, это просто изумительно, что вы, с вашим образованием и опытом работы в восточных штатах, приехали к нам принять участие в нашей тюремной реформе! В Нью-Йорке и в Бостоне многие думают, что мы тут, на Юге и на Западе, отстали от последних новинок научной криминологии, а теперь вы сможете вернуться и рассказать им про все наши замечательные достижения. Например, в Копперхеде есть даже гимнастический зал для арестанток! Это все моя идея, моя и мужа. И мы лично пожертвовали сто долларов. «Ты, наверное, думаешь, что вся эта благотворительность разорит нас вконец», — говорю я ему, а он только посмеивается и отвечает: «Ничего, как-нибудь выдержим». Это так на него похоже! Глядя на него, вы бы ни за что не поверили, какая у него деловая хватка — он президент ссудного банка. А сколько он делает добра! Я просто не представляю, что стало бы с массой фермеров и лавочников в округе Пирл, если б он не ссужал им денег и не оказывал им всяческую помощь. Я уверена, что он всегда идет навстречу людям, просрочившим закладную, и, если есть хоть малейшая возможность, делает все, что в его силах, лишь бы сохранить должнику его имущество. А ведь одному богу известно, какие они легкомысленные. Покупают в кредит автомобили, стиральные машины и все такое прочее, а потом жалуются, что не могут выплачивать проценты. Но я хотела только сказать, что, увидев его в конторе — какой он энергичный, и деловой, и все такое, — вы бы ни за что не поверили, что, когда дело касается криминологии, и благотворительности, и прочего, сердце у него такое доброе… такое доброе, что я и сказать не могу! А потом доктор Сленк — тот, что в тюрьме, то есть я хочу сказать, начальник тюрьмы, доктор Эддингтон Сленк. Это я добилась, чтоб его назначили туда вместо того старого чудака, который был там раньше. Он такой передовой ученый-пенолог! Вы просто влюбитесь в доктора Сленка!

(Все эти прорицания миссис Уиндлскейт изрекала по дороге в загородный клуб Индиен-Маунд, сначала сидя за рулем своего лимузина, а потом сопровождая Энн к веранде с красной черепичной крышей, стоявшей на краю поля для игры в гольф.)

— Разумеется, как говорит доктор Сленк, насчет тюремной реформы болтают массу всякой сентиментальной чепухи. Тюрьмы отнюдь не должны быть санаториями. Если человек сознательно идет на воровство, вы вовсе не обязаны в награду за это обращаться с ним, словно с миллионером! Как говорит доктор Сленк, слишком многие теоретики тюремной реформы склонны упускать из виду, что, хотя первейшая задача тюрем — духовное возрождение оступившихся людей, они тем не менее должны также представлять собой здоровый сдерживающий фактор, чтобы преступники не стремились поскорее вернуться назад!

Здесь, в горах, у нас масса закоренелых негодяев, и обращаться с ними слишком мягко совершенно незачем. Они к этому не привыкли, и если вы окружите их всевозможной роскошью — будете каждый день кормить их пирогами и устраивать для них всякие ванные комнаты, которые порядочным, законопослушным гражданам, вроде нас с вами, совсем не по карману, то они просто сядут вам на голову. Для всей этой швали тюрьма — в высшей степени облагораживающая и цивилизующая сила, если во главе ее стоит истинный джентльмен, вроде доктора Сленка. Вы просто представить себе не можете! Ведь дома вся эта публика питается одной только солониной да еще сорго, и, когда в тюрьме их кормят черносливом и тому подобными деликатесами, они так довольны, что просто слов нет!

Да, как говорит доктор Сленк, великая облагораживающая сила — это физический труд, полезная черная работа. В мужском отделении у нас имеются отличные мастерские: кузница, где мы производим кухонную утварь, и еще мастерская, где шьют комбинезоны. А в женском отделении у нас отличная мастерская рубашек и нижнего белья. Возможно, машины у нас не настолько современны, как нам хотелось бы, но со временем все это изменится. Только ужасно, что подрядчики, которые скупают у нас готовые изделия, ни за что не желают платить нам по совести. Никакого гражданского чувства! Мы хотели бы в порядке поощрения выплачивать нашим заключенным по четверти доллара в день, но никак не можем дать им больше пяти центов. А с такими расценками и в самом деле много не заработаешь, даже при большом сроке заключения. И тем не менее такие современные методы производства помогают этим несчастным по выходе на свободу занять свое место в обществе. Трезвость! Целомудрие! Тяжелый, неустанный труд! Выполнение правил — быстро и без рассуждений! Какие драгоценные уроки!

Однако пора уже заказывать завтрак. Надеюсь, наш клуб вам понравился. Правда, прелестный домик? Представьте себе, он обошелся в пятьдесят тысяч долларов. Построен из первосортных материалов. Я часто говорю мистеру Уиндлскейту: «Вот здание, построенное на века. А ведь нынче все строят кое-как». Я всегда стояла за строительство для будущего. Потому-то я и уделяю столько сил и времени несчастным заблудшим овечкам, которые попали в тюрьму. Хотя, видит бог, я не получаю за это ни признания, ни благодарности. Правда, губернатор, сам губернатор сказал мне: «Миссис Уиндлскейт, едва ли вы когда-нибудь поймете, как важно, что такая выдающаяся женщина, как вы, принимает столь горячее участие в деятельности учреждений и общественных организаций нашего штата». Хотя, как я сама ему говорила, я ведь вовсе не знаток всех этих социологических штучек. Я просто чувствую, что нельзя пренебрегать советом и участием любой серьезной и проникнутой чувством гражданского долга женщины! Вы просто не поверите, сколько денег мы с мистером Уиндлскейтом вкладываем во всю эту благотворительность и еще в наше гнездышко — мы живем в Пирлсберге, — разумеется, зимой. Пирлсберг в десять раз больше Тимгед-Спрингса. Согласно последней переписи, в нем двадцать семь тысяч жителей, и я ничуть не удивлюсь, если в 1930 году, то есть через шесть лет, у нас будет тридцать тысяч жителей, а то и все тридцать пять!

А теперь вернемся к тюрьме. Я должна вас кое о чем предупредить. Одному богу известно, что мало кто так тесно связан с тюремными делами, как я. И потому, когда некоторые неприятные люди утверждают, что заключенных недостаточно хорошо кормят, или что они живут в недостаточно хороших санитарных условиях, или что их заставляют слишком много работать, то это просто ужасно, правда? Скажите, пожалуйста, шайка преступных дегенератов работает столько же, сколько вы, я или другие порядочные люди! И когда я слышу, что люди говорят и наводят критику подобным образом, да, ведь есть же на свете всякие пустомели и еще бог знает кто, например, так называемый либеральный проповедник — универсалист в Пирлсберге, который готов болтать бог весть что, лишь бы раздуть сенсацию и заставить всех говорить о себе. Подобные люди во всем видят одну только отрицательную сторону. Ни одной конструктивной мысли в голове!

Но я-то знаю, где источник всех этих ложных слухов, и вот об этом-то я и хотела вас предупредить. В женском отделении Копперхеда сидит одна заключенная, которая называет себя миссис Джессика Ван Тайл. Это коммунистка, и анархистка, и агитаторша, и вообще смутьянка наихудшего сорта. Эта самая Ван Тайл несет ответственность за всякие динамитные бомбы, кровавые столкновения и выстрелы из-за угла и за все прочие насилия, которые чинили забастовщики во время последних стачек горняков и фермеров-арендаторов. Она осуждена на три года по обвинению в преступном синдикализме и заговорщической деятельности. Разумеется, если б наши судьи не были мямлями и не дрожали от страха перед общественным мнением, она получила бы пожизненное заключение! И вот эта особа каким — то образом ухитряется передавать на волю всевозможные клеветнические письма об условиях жизни в тюрьме и распускает всевозможные клеветнические слухи!

Ах, это такой неблагодарный труд, но все же я чувствую, и вы, конечно, тоже, что образованные люди из наших лучших семейств просто обязаны заниматься политикой, а не отдавать ее на откуп невежественным и продажным политиканам. Как вы думаете? Я так рада, что вы приехали помогать нам. Вы последите за этой Ван Тайл и заставьте ее понять, что думают про нее честные, добропорядочные и благонамеренные граждане. Не выпить ли нам по коктейлю перед завтраком?

Энн привыкла следить за своей прической, туфлями и перчатками, но теперь, когда в окна вагона веяло жаром с раскаленных рыжих холмов, когда на обитых красным плюшем сиденьях плясали пылинки, а запах земляного ореха и детских пеленок становился все тяжелее и гуще, она перестала беспокоиться о своих волосах, которые мокрыми прядями прилипли ко лбу.

Она обратила внимание на женщину через две-три скамьи впереди. Женщина эта ни минуты не могла усидеть спокойно. Она все время вертелась, выглядывала в окно или смотрела по сторонам. Видно было, что она не привыкла ездить в поезде и что для нее это — событие. Это была старая негритянка с серо-пепельной кожей, в порыжевшем от старости парадном платье из черного атласа и в соломенной шляпке, какие носили в 1890 году. Энн сначала никак не могла понять, почему негритянка сидит не в задней части вагона, отведенной для негров, но потом увидела, что она едет с каким-то мужчиной, который не оборачивался, но, судя по цвету толстой шеи, был белым.

Негритянка явно чего-то боялась. Когда она, раскрыв рот, глядела на какую-нибудь диковинку, например, на итальянку с огромными стеклянными серьгами, которая жевала колбасу салями, извлеченную из плетеной кошелки, или на щеголя-коммивояжера в сером фланелевом костюме, шелковой рубашке и с огромным перстнем на большом пальце, шея ее вдруг втягивалась в плечи, а, губы начинали дрожать.

— Олллимпус-Сиииити! — пропел тормозной кондуктор.

Энн увидела, как губы негритянки сложились в слово: «Господи!» Потом она отвернулась, и Энн, забыв о ней, принялась снимать с багажной полки свои тяжелые чемоданы, набитые книгами, полными статистических данных о странностях человеческой природы и психологии, недоступных пониманию пепельно-серой негритянки.

Кондуктор галантно помог Энн вынести чемоданы, и она очутилась на платформе, пышущей жаром, словно доменная печь. Несколько босоногих зевак в рваных соломенных шляпах подпирали спинами облупившуюся красную стену деревянного здания станции. Перед ними, однако, возвышалась фигура, лишенная всякой томности и лени, — высоченный, устрашающего вида человек с длинной желтой лошадиной физиономией, с пронизывающими красными глазками и с какими-то раздувшимися сороконожками вместо рук. У него недоставало трех передних зубов, а остальные были совершенно черные. Он щеголял в полосатой ситцевой рубахе, красных подтяжках и в ковбойской шляпе, смахивавшей на цирк шапито. На поясе у него висела кобура длинноствольного револьвера.

Человек этот беспрерывно открывал и закрывал свой тонкогубый рот, как рассерженная черепаха, а низенький широкоплечий толстяк с лицом красным и невыразительным, как бифштекс, тащил к нему негритянку, за которой Энн наблюдала в вагоне, и теперь Энн увидела то, что скрывали от нее спинки вагонных сидений: старуха была скована наручниками со своим спутником.

— Здорово, шериф! — гаркнул высокий, обращаясь к человеку с негритянкой. — Значит, это и есть та самая черномазая потаскуха? Пристукнула своего старика топором? Мы ей тут покажем кое-что получше топора!

Зеваки, шериф и он сам разразились хриплым смехом, напоминающим скрип ржавых вагонных тормозов.

— Да, капитан, вот она-сестрица Лил Хезикайя. Сестрица, разрешите представить вам джентльмена, который будет иметь честь накинуть петлю на вашу костлявую шею. Ей-богу, капитан, эта старая ведьма чуть было меня не укусила!

— Ну, меня-то она не укусит! — Высокий вытянул вперед руку с растопыренными пальцами, словно лапу какого-то чудовища из ночного кошмара. Пальцы медленно подползали к старухе, как будто хотели выколоть ей глаза. Потом вся пятерня тяжело опустилась ей на плечо, и негритянка, подогнув колени, рухнула на горячие доски платформы, чуть не вывернув себе кисть, сжатую кольцом наручников. На губах у нее показалась пена, и она в ужасе завыла, как воют дикие лесные звери. Пока отпирали наручники, высокий держал ее за плечо, а потом потащил к фургону с надписью «Тюрьма Копперхед», втолкнул в кузов и стал смотреть в другую сторону. Покрытое паутиной морщин серое лицо негритянки выглянуло в дверь. Высокий молниеносно повернулся, ударил старуху по голове с такой силой, что, казалось, ее тонкий череп треснул, и под радостный смех зевак негритянка исчезла в глубине кузова.

— Говорят, сестрица Хезикайя любит помолиться. И эта богомольная пятидесятница как-то между делом пошла, наточила топор и ухлопала своего благоверного, — хихикая, проговорил шериф.

— Теперь ей будет о чем молиться! И чего ради вы там ее не линчевали, как положено? Сэкономили бы штату все эти расходы, — проворчал высокий.

— Что вы, капитан! — Шериф очень удивился и даже обиделся. — Разве можно линчевать одного черномазого только за то, что он кокнул другого? Да и стоит ли их за это вешать? Факт! Только эта ведьма хотела меня укусить! Ей-богу, я бы с удовольствием вздернул ее сам. Не забудьте, что я обязан присутствовать при казни. В жизни не видывал, как вешают. Просто смешно! Хотя бы даже черномазого. А правда, у них иногда петлей голову отрывает?

Кто-то легонько потянул Энн за рукав. Совершенно ошеломленная, она не заметила, что сутулый, полусонный от жары негр стоит возле нее и бормочет: «Такси, барышня, такси».

— Ах, такси? Да, да, мне нужно такси, — прошептала она.

— Куда, барышня?

Энн не могла сознаться, что едет в тюрьму, что она коллега «капитана», высокого человека с длинной желтой физиономией.


Но, может быть, шофер примет ее за подругу или жену кого-нибудь из арестантов.

— В тюрьму, — задыхаясь, проговорила Энн, и в этом слове прозвучал такой ужас и такая ненависть, что шофер действительно решил, что она одна из тех женщин, которые платят за преступления своих близких еще более дорогой ценой, чем они сами.

Кучи рыжей пыли, в которых спали собаки или копались лишенные честолюбия мухи; давно некрашеные одноэтажные и двухэтажные деревянные лавки, у дверей которых на дощатом тротуаре спали в парусиновых креслах их владельцы; запыленные платаны, в ветвях которых спали воробьи, — такова была Главная улица города Олимпус-Сити.

Прямая как стрела дорога из города в тюрьму проходила по холмистой местности, среди ферм с крохотными некрашеными хибарками и большими некрашеными свинарниками, среди увядших кукурузных и табачных полей. Это была пустыня — не пески, а краснозем и желтовато-зеленая листва, но все равно это была пустыня, раскаленная и знойная, как Долина Смерти.

— Я этого не выдержу! Ударить несчастную сумасшедшую старуху! Я уеду обратно! — в отчаянии твердила Энн, но сделать это у нее не было сил. Она не попыталась воспрепятствовать шерифу и капитану, и от стыда ее охватила страшная слабость.

Энн думала, что каторжная тюрьма Копперхед-Гэп должна иметь совершенно чудовищный вид. Однако она увидела надменно возвышающееся над рыжими полями сверкающее здание из белого известняка с высокими колоннами. Автомобиль, трясясь, взобрался на поросший платанами невысокий холм. У подножия протекал ручей, окаймленный ярко-зелеными ивами. Подъезд к белоколонному портику был украшен газонами с кустами роз.

«Настоящий дворец! Может быть, этот жуткий капитан — просто случайное явление? Я от него избавлюсь», — утешала себя Энн.

Подобострастный негр из привилегированных заключенных в чистом черном альпаковом костюме отворил бронзовые ворота главного здания и угодливо показал ей дорогу в вестибюль с белым мраморным полом, розовыми мраморными колоннами и желтой мраморной лестницей, где не было ничего похожего на тюрьму.

— Мисс Виккерс, мэм, да, мисс Виккерс. Вас ожидают, мисс Виккерс. Приемная начальника направо, мисс Виккерс.

«Здесь нет ничего гнусного и отвратительного, — сказала себе Энн. — Разве что уж слишком роскошно для тебя, дитя мое. Наверное, доктору Сленку приходится терпеть гнусных стражников, которых ему навязывают местные политиканы».

Она нерешительно вошла в приемную начальника, и энергичная молодая секретарша проводила ее в личный кабинет доктора Сленка — красивое помещение с высоким потолком, с дубовыми пилястрами, с камином, украшенным резьбой по дубу. На стенах висели портреты Роберта Ли,[123]Ли, Роберт (1807–1870) — командующий армией южан во время гражданской воины в США. нынешнего губернатора штата Джона Уильяма Голайтли и картина, изображающая Доброго Пастыря среди его возлюбленных овечек. За открытыми окнами виднелись озаренные солнцем газоны и розовые кусты.

Доктор Сленк встал и сердечно протянул ей руку.

— Мисс Виккерс! Для нас большая честь — сотрудничать с вами! Надеюсь, работа в Копперхед-Гэпе доставит вам истинное удовлетворение. Я в этом совершенно уверен. О, конечно, мы сталкиваемся с ужасными трагедиями! И мы делаем так много ошибок. Но может ли быть на свете труд более благородный, чем помогать несчастным и возвращать грешников на путь истинный? Надеюсь, вам понравится работать здесь с нами. Да, я в этом совершенно уверен! Очень жарко было в поезде? А как вы нашли миссис Уиндлскейт? Право, не знаю, что бы мы делали без ее помощи и советов. Но величайшее из всех ее практических достижений — это ваш приезд сюда. Я в этом совершенно уверен. Совершенно уверен!

Доктор Сленк был удивительно милый человечек, аккуратный, как фокстерьер. Аккуратнейший белый полотняный воротничок, синий галстук в белую горошину, белая рубашка, маленькие черные полуботиночки. Аккуратнейшие, в высшей степени литературного вида складные очки в черепаховой оправе, которыми он во время разговора все время щелкал, то открывая их, то снова складывая.

— Да, очень жарко… да… — бормотала Энн.

Она не сознавала, что говорит, и не собиралась производить хорошее впечатление, а только думала: «Интересно, хватит ли у меня смелости сказать ему об этой скотине, там, на станции?»

— Ах, значит, вы с миссис Уиндлскейт ездили в загородный клуб? Что ж, вам можно только позавидовать, в такой-то жаркий день! Хотел бы я очутиться там сейчас! Чудесное местечко, правда? Неплохо бы устроить здесь такое же местечко для наших бедных мальчиков и девочек. Боюсь только, что это никак нельзя будет отнести к числу сдерживающих факторов, хе-хе-хе! Ах, вот идет моя правая рука — помощник начальника и комендант тюрьмы капитан Уолдо Дрингул!

В комнату, топая, как слон, неуклюже ввалился тот самый высокий человек с лошадиной физиономией, который ударил негритянку на станции. Теперь на нем была синяя форменная куртка, но огромную ковбойскую шляпу он так и не снял.

— Да, — продолжал ворковать доктор Сленк, — пожалуй, можно сказать, что капитан Уолдо — настоящий хозяин этой тюрьмы. Я тут, можно сказать, просто тунеядец. Я принимаю граждан нашего штата, беседую с чиновниками, выясняю, чего они от нас требуют, но выполняет все это капитан Уолдо… Мисс Виккерс — капитан Уолдо Дрингул! Капитан, мисс Виккерс осуждена за сравнительно легкое преступление: она социолог, и потому обращайтесь с ней не слишком строго — не сажайте ее в темную, по крайней мере на первых порах! Хе-хе-хе!

Доктор Сленк был веселый человечек, но только не во время беспорядков в тюрьме. Он всегда смеялся, и \ шутил, и щелкал своими затейливыми очками.

Прежде чем Энн успела отступить, капитан Уолдо стиснул ей руку своим огромным копытом и с высоты своего гигантского роста заревел:

— Как говорится, добро пожаловать в наш город, барышня! Видел вас на станции, но был немного занят. Черт его знает, что такое «социолог», но если вы социо-, лог, то мне это в самый раз. Боюсь только, вам тут не понравится! У нас тут целая куча опасных бандитов! Конечно, мы стараемся обращаться с ними по справедливости, но убей меня бог, если они не садятся вам на голову. Знаете что, поработайте тут месяц-другой, это будет для вас хороший опыт, а потом отправляйтесь обратно в свои колледжи, и приюты, и в тому подобные заведения, где только и делают, что болтают разную чушь. Ну, а когда у вас выберется свободное время, заходите к нам распить бутылочку кока-колы. Мы со старухой просто до смерти обрадуемся!

Энн поняла, что он пытается быть любезным. Но оскал его щербатой пасти был просто страшен.

— Вы, барышня, делаете только первые шаги, так позвольте мне вас предостеречь. Есть много разных слюнявых чудаков и теоретиков — т-е-о-р-е-т-и-к-о-в! — особенно в тех местах, откуда вы приехали, которые воображают, будто с бандой взломщиков, готовых не сходя с места влепить вам пулю в лоб, можно поладить, если хорошенько попросить их быть пай-мальчиками. Если с ними нянчиться, устраивать им ванны, поить их шампанским и ублажать их еще не знаю как! Все это годится только для теоретиков, которые сидят в своих колледжах и отродясь не видывали настоящей порядочной тюрьмы. Но я-мне всего только пятьдесят два года, но тридцать два из них я на практике занимался тюрьмами, — был шерифом и все такое, и могу вам сказать, что единственный способ обращения с преступниками — имейте в виду, они ведь попросту не люди, — это внушить им страх божий, чтоб они вели себя как следует в тюрьме и не захотели вернуться обратно, когда их выпустят. Конечно, обращайтесь с ними по справедливости. Но только дайте им понять, кто тут хозяин, а в случае чего — задавайте им жару! Я их не боюсь, и они отлично это знают. Пока человек ведет себя как следует, пока он делает все, что я ему велю — тютелька в тютельку, — и не вступает ни в какие пререкания, клянусь богом, я обращаюсь с ним хорошо, и проклятые бандиты отлично это знают!

(Теперь все трое сидели — доктор Сленк излучал сияние у себя за столом; капитан Уолдо, втиснувшись в кресло, подкреплял свою речь подходящими к случаю жестами; Энн застыла, словно загипнотизированная, и только пальцы нервно подрагивали у нее на коленях.)

— Это и есть настоящая «научная криминология». Правда, нет? Причина и следствие! Что посеешь, то и пожнешь! Можете предложить что-нибудь более научное? Ну, а что касается психологии… конечно, я только в шутку сказал, что понятия не имею о социологии. Бьюсь об заклад, что я прочел в тысячу раз больше настоящих ученых книг, чем все эти типы, которые воображают себя мудрецами, да только я не привык болтать про это направо и налево. Так вот, когда дело доходит до психологии тут-то вся подноготная и раскрывается. Почему преступники стали преступниками? Потому что вообразили себя выше всяких правил. Как же в таком случае должен поступать с ними тюремщик? Очень просто: он должен сбить с них спесь! Доказать им, что они ничуть не лучше обыкновенных людей. По сути дела, доказать им, что они вообще ни к черту не годятся и что они смогут жить — в тюрьме или на свободе — только в том случае, если будут выполнять все правила, какие бы они ни были, и притом сразу, без рассуждений. Точно вам говорю. Потому-то и следует вводить дурацкие правила, в которых нет ровно никакого смысла. Пусть-ка они научатся делать то, что приказано, — все равно что! А если они вас не слушают — сбейте с них спесь! Я так и делаю! Я не побоюсь их выпороть (конечно, это запрещено законом, но ведь мы тут в своем кругу, а не в дурацком законодательном собрании), я не побоюсь запереть их в дыру — если надо, то и на два месяца, без одежды, без постели и без света, и давать им как можно меньше хлеба, а воды ровно столько, чтоб они все время хотели пить — и днем и ночью. И я не побоюсь закручивать их в скатку — так мы здесь называем смирительную рубашку, — пока им не покажется, что они вот-вот задохнутся. (Начальник не должен знать о таких вещах, так что вы ему не проговоритесь! Он взвалил всю ответственность на меня!)

Оба добродушно засмеялись — с таким же удовольствием, с каким любящие дядюшки смеются над проказами ребенка.

— Видите ли, мисс… Виккерс, верно? В том-то и соль. И не только нам легче, но и для самих преступников лучше, если им внушить, что нет никакого смысла лезть на рожон. Ведь и в Библии сказано: «Пожалеешь розгу — испортишь ребенка». Чем раньше они поймут, что их ждет, тем для них лучше! Им нужна дисциплина. Дисциплина! Величайшее слово! Если уж на то пошло, то самую злую шутку сыграли с этими несчастными дураки-теоретики, задумавшие «реформировать» тюрьмы, вот что я вам скажу. Остолопы вроде этого пустомели Осборна или школьного учителя Кэрчуэя. Да если б я только мог применить кое-что из добрых старых наказаний! Если б я мог клеймить неисправимых преступников, чтоб все видели, какие это злодеи. Если б я мог пороть их, но не тайком, а публично, чтоб это было предостережением и сдерживающим фактором для всех прочих. Если б я мог влепить им пятьсот ударов настоящей плеткой-девятихвосткой, сделать передышку, когда они потеряют сознание, а потом взяться за них снова, а потом присыпать им спины солью! Если б я только мог все это сделать, я бы мигом искоренил всю преступность! Да, сэр, просто возмутительно, что газеты и эти проклятые так называемые реформаторы мешают человеку сделать то, что, как мы знаем из опыта, превратило бы всех этих несчастных преступников в честных, добрых, богобоязненных граждан! Однако, сестренка, я вовсе не собирался произносить тут торжественную речь, как в день Четвертого июля![124]Четвертое июля — национальный американский праздник; 4 июля 1776 года была провозглашена независимость английских колоний в Северной Америке. Я только думал, что вам полезно с самого начала узнать всю подноготную, чтоб вы потом не жаловались, что мы хотели втереть вам очки. Ей-богу, я с моим опытом за пять минут дам вам больше понятия о настоящей честной пенологии, чем вы получите во всех этих колледжах или в слюнявых исправительных заведениях за пять лет! Верно я говорю, начальник?

— Вы ведь знаете, что я во многом не разделяю ваших взглядов, капитан Уолдо. Однако, мисс Виккерс, в его словах много справедливого. Мы все любим придумывать новые психологические теории, но, как сказал Шекспир или кто-то там еще: «Не кляче Практике с Теорией тягаться скакуном». Прошу вас, капитан, познакомьте мисс Виккерс с миссис Битлик и с девушками и покажите ей, куда повесить шляпку.

От ярости Энн охватил столбняк, который, очевидно, придал ей почтительно-идиотский вид, ибо капитан Уолдо не без одобрения посмотрел на нее и сказал:

— Знаете, сестренка, может, вы тут у нас научитесь уму-разуму, хотя вы и теряли зря время в своем колледже… Энкер! ЭНКЕР!!! — проревел он не своим голосом.

Негр-йривратник появился в кабинете, словно комический слуга в фарсе.

— Слушаю, сэр, капитан Уолдо!

— Отнеси сумки и прочие пожитки мисс Виккерс в спальню надзирательниц, да пошевеливайся!

— Слушаю, сэр!

Привратник смотрел на чернозубого желтолицего великана с таким благоговением, с каким верующий взирает на святыню. Трудно сказать, которое из трех здоровых чувств: тошнота, страх или жажда убийства, — охвативших Энн, было сильнее. Все они до такой степени смешались и перепутались, что, поднимаясь с места в ответ на приглашение капитана Уолдо: «Пошли, сестренка», — она все еще не могла вымолвить ни слова.

Выйдя за дверь кабинета, капитан Уолдо, хихикая, сказал:

— Знаете, я ведь вовсе не обязан ездить на станцию за каждым бандитом! Черта с два! Я здесь хозяин, а не кто-нибудь! Но когда привозят отпетого убийцу, просто самому интересно!

Читать далее

Комментарии:
Написать комментарий

Комментарии

Добавить комментарий