Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Красота – это горе Beauty is a Wound
4


Бордель мамаши Калонг открылся вместе с огромными казармами голландских колониальных войск. А до этого мамаша Калонг, тогда еще девчонка, была на побегушках у своей злой тетки-трактирщицы. Подавали в трактире рисовое вино и тростниковый туак [34]Туак – алкогольный напиток, традиционный для многих областей Индонезии и Малайзии. Большинство видов туака изготавливают из пальмового сока или рисового сырья., и солдаты были там завсегдатаями. И пусть из-за их наплыва торговля шла бойко, девушка все равно еле сводила концы с концами. Работать ей приходилось с пяти утра до одиннадцати вечера, за харчи дважды в день. Но вскоре она придумала, как заработать в немногие свободные часы.

Когда закрывался трактир, шла она в казармы. Она знала, что нужно солдатам, а те знали, что нужно ей. За деньги сидела она голышом у них на коленях. Трое-четверо покрывали ее, а домой она возвращалась с деньгами. У нее была деловая жилка. Однажды, после взбучки за то, что заснула на работе, ушла она от тетки и открыла свой трактир на пристани. Торговала рисовым вином, тростниковым туаком , а заодно своим телом. В казармах она больше не появлялась, солдаты сами ходили к ней в трактир. К концу месяца наняла она двух девчонок лет двенадцати-тринадцати – официантками и проститутками. Так она стала содержательницей притона.

Спустя три месяца в доме было уже шесть девиц, не считая ее самой, – и трактир расширили, пристроив несколько комнат с плетеными бамбуковыми стенами. Однажды приехал на заставу полковник и зашел в бордель – не к проститутке, а для проверки, годится ли заведение для солдат.

– Здесь у вас как в хлеву, – поморщился он. – Солдаты здесь умрут от грязи еще до первого боя.

Мамаша Калонг с подобающей случаю учтивостью бойко ответила:

– А если будут ждать, когда откроют заведение почище, умрут от воздержания.

Полковник написал хороший отзыв – мол, заведение поддерживает боевой дух войска, – и через два месяца военные власти велели построить что-нибудь более основательное. Снесли бамбуковые переборки, разобрали крышу из пальмовых листьев, положили цементные полы, возвели стены прочнее крепостных. Почти все кровати были из тикового дерева, а матрасы набиты отборнейшим хлопком. Мамаша Калонг радовалась, получив даром всю эту роскошь, и каждого гостя-солдата встречала словами:

– Любитесь на здоровье как у себя дома!

– Не смешите меня! – ответил один. – Дома у меня только мать да бабка!

С той поры с каждым гостем здесь носились и нянчились. Девицы были краше самой королевы – нарядные, нарумяненные, под стать светским дамам-голландкам.

Когда началась эпидемия сифилиса, по настоянию мамаши Калонг и солдат была построена больница – военный госпиталь, но приходили сюда лечиться и штатские. Бордель чуть не разорился, но хозяйка все-таки выкрутилась – вызвалась достать для солдат постоянных наложниц. В поисках девушек, готовых пойти в содержанки, обошла все окрестности, вплоть до самых глухих высокогорных деревушек.

Держала она их в борделе, но к каждой допускала всего одного солдата. И быстро разбогатела, ведь девицы не разносили дурную болезнь. Если кто-то из солдат, чтобы его не обирали до нитки, решал жениться на своей наложнице, мамаша Калонг требовала баснословный выкуп. А старых своих проституток по-прежнему предлагала всем подряд. Покупали их теперь не солдаты, а моряки и портовые рабочие.

В последний год колониальной власти мамаша Калонг сделалась первой богачкой в Халимунде. Скупала землю у крестьян, разорившихся за игорным столом, и им же сдавала в аренду. Вскоре ее владения растянулись на всю длину побережья, до предгорий, и уступали разве что голландским плантациям.

В городе она слыла королевой, все ее уважали – и голландцы, и туземцы. Всюду разъезжала она в конном экипаже – по всем делам, из которых главным оставалась торговля живым товаром. Одевалась она очень скромно, в саронг и блузу- кебаю , а волосы собирала в пучок. За эти годы она, конечно же, раздобрела, и все вокруг вслед за ее подопечными стали ее называть мамашей. А потом, с чьей-то легкой руки, – мамашей Калонг. Прозвище пришлось ей по душе, и вскоре ее настоящее имя забыли все, даже она сама.

– Все королевства пали – а здесь, в Халимунде, новое королевство, – распалялся пьяный голландский солдат, – королевство мамаши Калонг!

Хоть она и была скуповата, но на девицах никогда не экономила. Напротив, баловала их, как заботливая бабушка внучек. У слуг всегда была наготове горячая вода для омовений после жарких любовных утех. Иногда она устраивала девицам выходной, вывозила их на пикники к водопаду. Нанимала для них лучших портных, а превыше всего пеклась об их здоровье.

– Потому что, – объясняла она, – здоровое тело дарит самые утонченные наслаждения.

Голландских солдат вскоре сменили японцы. Но даже в это неспокойное время в борделе мамаши Калонг все оставалось по-прежнему. Японских солдат она обслуживала столь же любезно, как и прежних клиентов, даже выискивала для них девиц помоложе да посвежее. Однажды здешние власти вызвали ее на краткий допрос. Ничего страшного, просто высшему офицерскому составу нужны личные проститутки, не те, что обслуживают младших офицеров, и уж тем более не рыбацкие девки. Нужны новенькие, еще нетронутые, холеные – и мамаше Калонг поручили их найти, иначе, по ее же словам, офицеров погубит воздержание.

– Отыскать таких, сэр, – отвечала мамаша Калонг, – ничего не стоит.

– Скажите, где же?

– В лагерях, – коротко ответила мамаша Калонг.


Днем, когда начали прибывать японцы, девушки засуетились. Они искали хоть какую-то лазейку для побега, но на каждом углу дежурила охрана. Обширный двор окружала высокая стена с воротами впереди и калиткой сзади, и все было надежно заперто. Некоторые из девушек пытались залезть на крышу, как будто оттуда можно улететь или забраться по веревке на небо.

– Я уже все перепробовала, – сказала Деви Аю. – Отсюда не сбежать.

– Сделают из нас проституток! – взвизгнула Ола и зашлась в рыданиях.

– Нет, хуже, – заметила Деви Аю. – Еще и бесплатных.

Другая девушка, Хелена, тут же обратилась к вошедшим японским офицерам: вы попираете наши права, нарушаете Женевскую конвенцию. Не только офицеры, даже Деви Аю рассмеялась ей в лицо.

– Какие конвенции, детка? Кругом война! – сказала она.

Хелене было тяжелее всех смириться с неизбежным. По иронии судьбы, до того как грянула война и все пошло кувырком, она мечтала стать монахиней. Она одна взяла с собой молитвенник и сейчас во весь голос стала читать перед японцами псалом, будто надеясь обратить их в бегство, изгнать, как бесов. Но японцы, как ни странно, держались с ней вежливо и в конце каждой молитвы отзывались: “Аминь”. Разумеется, сквозь смех.

– Аминь, – повторила Хелена и без сил рухнула в кресло.

Офицер раздал девушкам какие-то листки. Там было что-то написано по-малайски – оказалось, названия цветов.

– Ваши новые имена, – объяснил он.

Деви Аю просияла, увидев свое имя: Роза.

– Берегитесь, – сказала она, – нет розы без шипов.

Кого-то из девушек назвали Орхидеей, кого-то – Далией. Ола получила имя Аламанда.

Им велели разойтись по комнатам, а японцы выстроились в очередь у стола на веранде. В первую ночь цены заломили бешеные, полагая, что девушки еще нетронутые. Никто не знал, что Деви Аю успела потерять невинность. Вместо того чтобы разойтись по спальням, девушки собрались в комнате Деви Аю, а та все испытывала на прочность матрас и наконец заметила:

– Чую, будет сегодня на нем землетрясение!

Солдаты принялись отлавливать девушек по одной, с легкостью одерживая над ними верх, – хватали, как хилых котят, и сколько те ни бились, все напрасно. В ту ночь Деви Аю слышала из соседних спален крики и шум борьбы. Кое-кому из девушек удавалось вырваться голышом в коридор, но солдаты их настигали и снова швыряли на постель. Деви Аю слышала даже, как Хелена выкрикивала псалмы, пока японец дырявил ее насквозь. А с веранды доносился смех других японцев – их забавляла возня.

Одна Деви Аю не сопротивлялась, даже не пикнула. Достался ей дюжий офицер, жирный, как борец сумо, с самурайским мечом за поясом. Деви Аю легла на кровать и уставилась в потолок, а на него и не взглянула, и, уж конечно, не улыбнулась. Она напряженно прислушивалась к звукам за стеной. Лежала она неподвижно, как труп.

Когда японец рявкнул: “Раздевайся!” – она не шелохнулась и даже как будто не дышала.

В гневе японец выхватил меч и, повторив приказ, махнул им в воздухе, ударил Деви Аю плашмя по щеке обнаженным клинком. Но Деви Аю осталась неподвижной и даже не дрогнула, когда ее царапнуло острие меча, оставив на щеке кровавую отметину. Не мигая смотрела она в потолок и будто прислушивалась к отдаленным звукам. Разъяренный японец отшвырнул меч и ударил Деви Аю по щеке раз, другой; от удара остался алый след, Деви Аю чуть дрогнула, но сохранила вызывающее безразличие.

Смирившись с неудачей, здоровяк-офицер сорвал с девушки одежду и швырнул на пол, теперь она лежала перед ним нагая. Он развел ей пошире руки-ноги, распластав ее, словно лягушку. Смерив оценивающим взглядом неподвижное тело, быстро разделся сам, вскочил на кровать и навалился на Деви Аю. Та оставалась безучастной – не меняла позы, не отвечала на объятия, даже отбиваться не пыталась, предвидя исход борьбы. Не закрывала глаз, не улыбалась, лишь продолжала смотреть в потолок.

Ее холодность возымела неожиданное действие: вся процедура не заняла и трех минут. Две минуты двадцать три секунды – Деви Аю сверялась по старинным напольным часам в углу. Японец перекатился на край кровати и вскочил, что-то бурча под нос. Торопливо оделся и молча вышел, хлопнув дверью. Лишь тогда Деви Аю зашевелилась, потянулась и сказала с улыбкой:

– Ну и скучища!

Деви Аю оделась и пошла в ванную. Там уже плескались другие девушки, будто надеясь смыть грязь, позор и грехи этой ночи. Друг с другом они не перемолвились ни словом. Их страдания еще не кончились – ночь была в разгаре, и не всех японцев еще успели обслужить. После душа пришлось расходиться по комнатам, и снова девушки отбивались и плакали – кроме Деви Аю, хранившей прежнее спокойствие.

В ту ночь у каждой перебывало по четверо-пятеро. Деви Аю мучило даже не беспрестанное насилие, обращавшее тело в камень, а крики и плач подруг. “Бедные вы, – думала она. – Нет ничего хуже борьбы с неизбежным”. А потом настал новый день.

Утро выдалось суетливое. Хелена в отчаянии обрезала волосы – обкорнала так, что Деви Аю пришлось подравнивать. На третью ночь Ола чуть не погибла – пыталась в ванной вскрыть себе вены. Деви Аю потащила ее в спальню, бесчувственную, мокрую до нитки, а мамаша Калонг побежала за доктором. Олу спасли, но Деви Аю поняла, что ужас, который пережила ее подруга, был еще невыносимей, чем думала она вначале. Когда Ола слегка оправилась, Деви Аю сказала ей:

– “Олу изнасиловали, и она умерла” – совсем не такой “сувенирчик” хочу я привезти Герде.

Даже спустя несколько дней такой жизни не все девушки свыклись с несчастьем, и Деви Аю по-прежнему тревожили ночные крики. Две девушки все еще прятались в коридорах или на ветвях саподиллы позади дома. Деви Аю посоветовала им брать с нее пример.

– Надо лежать трупом, пока им не наскучит, – наставляла она, но девушкам это показалось еще ужасней. Как можно лежать неподвижно, когда оскверняют твое тело? – Или присмотрите того, кто вам не совсем противен, и старайтесь для него вовсю. Пусть привяжется к вам, и приходит каждый вечер, и остается на ночь. Ублажать одного куда проще, чем спать со всеми подряд.

Это звучало не так ужасно, но для подруг Деви Аю все равно было немыслимо.

– Или сказки им рассказывайте, как Шахерезада, – продолжала она.

Хороших рассказчиц среди девушек не нашлось.

– Или предложите в картишки перекинуться.

Играть в карты никто из них не умел.

– Ну, раз так, тогда поменяйтесь ролями, – сказала, отчаявшись, Деви Аю. – Сами их насилуйте!

Со временем, несмотря ни на что, зажили они вполне сносно, без забот. В первую неделю им стыдно было смотреть друг другу в глаза, и они запирались на ключ и плакали часами, каждая у себя в комнате. Но прошла неделя, и стали они собираться вместе после завтрака – утешали и развлекали друг друга, говорили о чем угодно, кроме ночных ужасов.

Деви Аю много времени проводила с пожилой туземкой, мамашей Калонг, и завязалась между ними странная дружба – лишь благодаря тому, что Деви Аю хранила спокойствие, не пыталась бунтовать и не доставляла хлопот. Мамаша Калонг честно призналась Деви Аю, что держит бордель на пристани. Многих женщин туда угоняют силой, обслуживать младших японских офицеров. Все ее девицы из местных, кроме обитательниц этого дома.

– Радуйтесь, что вам не нужно работать круглые сутки, – говорила мамаша Калонг. – Вдобавок нижние чины – тот еще сброд.

– Что нижние чины, что японский император, все одно, – возражала Деви Аю. – Всем дыру подавай.

Мамаша Калонг привела массажистку, полуслепую старуху-туземку. Каждое утро приходили девушки на массаж, поверив мамаше Калонг, что это способ избежать беременности. Исключение составляла Деви Аю – она любила поваляться в постели до завтрака, а в массаже нуждалась лишь время от времени, когда чувствовала себя совсем разбитой.

– Беременеют от того, что спят с мужчиной, а не от того, что пропускают массаж, – говорила она беспечно.

Деви Аю шла на риск, а спустя месяц жизни в публичном доме первой из девушек забеременела. От ребенка надо избавиться, советовала ей мамаша Калонг.

– О семье подумай, – твердила она.

На что Деви Аю отвечала:

– А я и думаю о семье – этот ребенок и есть моя семья.

И Деви Аю смотрела, как ее живот наливается, выпячивается, растет день ото дня. Были у беременности и хорошие стороны: мамаша Калонг переселила ее в дальнюю комнату, а японцам объявила, что Деви Аю в положении, и запретила к ней прикасаться. Да и не находилось теперь охотников с ней спать, и она посоветовала подругам брать пример.

– Видно, правду говорят: дети – это счастье.

Но никто не желал рисковать, как Деви Аю.

Спустя три месяца никто не отказался от ежеутреннего массажа, и больше ни одна из девушек не забеременела. Им проще было каждую ночь терпеть ужас, чем отправиться назад к родным с животом.

– Что я сказала бы Герде? – спросила Ола.

– Сказала бы: “Герда, я привезла тебе в животе сувенирчик”.

Днем свободного времени было хоть отбавляй. Девушки собирались вместе, поболтать и посплетничать. Одни играли в карты, другие помогали Деви Аю шить одежки для малыша. Они радовались, что одна из них скоро родит, и с трепетом ждали, когда малыш выйдет в жестокий мир.

Говорили и о войне. Ходили слухи, что союзники готовят атаку на районы, занятые японцами, – хорошо, если в их числе и Халимунда.

– Пусть всех япошек перебьют, кишки им выпустят, – сказала Хелена.

– Попрошу без грубостей, мой ребенок все слышит, – осадила ее Деви Аю.

– Ну и что?

– А то, что у него папа японец.

Все горько рассмеялись.

Они жили надеждой на приход союзников. И когда в дом залетел приблудный почтовый голубь, одна из девушек поймала его, и они написали союзникам письмо: “ Просим вас о помощи! Нас втянули в проституцию; двадцать девушек ждут своих героев-освободителей ”. Затея была дурацкая, они не представляли, как голубь отыщет союзные войска, и все-таки выпустили его с письмом.

Нашел ли он союзников, неизвестно. Но когда он вернулся без письма, девушки поверили, что кто-то где-то прочитал их послание. И на радостях написали новое. И так почти три недели.

Союзники так и не пришли, зато появился незнакомый японский генерал. Когда он нагрянул внезапно, часовые, охранявшие самые дальние уголки, не хотели его пускать. Двое солдат во время допроса тряслись от страха, ноги у них подгибались.

– Что здесь? – спросил у них генерал.

– Притон разврата, – опередила их Деви Аю.

Генерал был высокий, статный – возможно, из древнего самурайского рода, – с двумя мечами за поясом. Строгое, холодное лицо обрамляли пышные бакенбарды.

– Вы все проститутки? – спросил он.

Деви Аю кивнула.

– Печемся о душах больных солдат, – объяснила она. – Вот так из нас сделали проституток, насильно и задаром.

– Ты беременна?

– Вы, генерал, будто не верите, что японский солдат способен обрюхатить девицу.

Не обратив внимания на слова Деви Аю, он напустился на всех японцев в доме, а когда стемнело и стали прибывать завсегдатаи, распалился еще сильней. Всех офицеров созвал на совещание в одной из комнат. Видно было, что его не смеют ослушаться.

А девушки смотрели на своего спасителя с радостью и благодарностью, будто он был наградой за письма, что они отправляли без устали.

– Неужто ангел может явиться в образе японца? – удивлялась Хелена.

Перед тем как вернуться в штаб, генерал вышел к девушкам в столовую. Встал перед ними, обнажил голову и отвесил глубокий поклон.

–  Наорэ! – крикнула Деви Аю.

Генерал выпрямился и впервые при девушках улыбнулся.

– Если эти болваны вас еще раз хоть пальцем тронут, напишите мне снова.

– Почему вы так задержались, генерал?

– Если б я поспешил, – сказал он мягко, вкрадчиво, – то застал бы дом пустым.

– Как ваше имя, генерал? – поинтересовалась Деви Аю.

– Мусаси.

– Если родится у меня мальчик, назову его Мусаси.

– Молись, чтобы родилась девочка, – сказал генерал. – Я не слыхал еще, чтобы женщина изнасиловала мужчину. – И, сев в грузовик, ждавший возле дома, укатил, а девушки махали вслед. Едва он скрылся из виду, офицеры, стоявшие и утиравшие с лица испарину, тоже заторопились прочь.

В эту ночь, впервые за все время, девушек никто не домогался. Вечер был спокойный, мирный, и они решили отпраздновать. Мамаша Калонг вынесла три бутылки вина, а Хелена разлила по рюмкам, как священник перед причастием.

– Да хранит Бог нашего генерала, – провозгласила она. – Он такой красавчик!

– Если бы он мной овладел, я бы не сопротивлялась, – заметила Ола.

– Если будет у меня девочка, назову ее Аламандой, в честь Олы, – сказала Деви Аю.

Все кончилось внезапно – никто больше не покушался на них, не выстраивались по вечерам японцы в очередь за их телами. Лишь одно пугало многих из девушек – скорая встреча с матерями: как рассказать им о том, что они здесь пережили? Некоторые репетировали перед зеркалом – собирались с духом и говорили своему отражению: “Мама, теперь я проститутка”. Нет, так не пойдет, надо по-другому: “Мама, я была проституткой”. Но и так не годится – и они говорили: “Мама, меня заставляли заниматься проституцией”.

Но одно дело сказать такое отражению в зеркале, другое – матери. На их счастье, японцы, как видно, не собирались отправлять их обратно в Блоденкамп, а просто держали здесь, в доме, но уже не как проституток, а как военнопленных. Солдаты по-прежнему зорко их охраняли, а мамаша Калонг все так же о них заботилась.

– Шлюхи у меня живут как королевы, – хвалилась она. – Даже если они уже на пенсии.

Шли дни, недели, месяцы, а они возились с Деви Аю, которая все готовила малышу приданое. Из старых вещей, найденных в шкафах, вместе нашили почти полную корзину крохотных одежек. Так коротали они время, дожидаясь конца войны; и вот однажды мамаша Калонг привела повитуху.

– Она принимала роды у всех моих шлюх, кто забеременел, – объяснила мамаша Калонг.

– Но, надеюсь, не только у шлюх она роды принимала, – сказала Деви Аю.

Во вторник, не прошло и года с тех пор, как их привезли сюда из лагеря, Деви Аю родила девочку и назвала Аламандой, как обещала. Девочка была прехорошенькая, вся в мать. С отцом-японцем только и было сходства, что раскосые глаза.

– Белая девочка с азиатским прищуром, – заметила Ола. – Только в Ост-Индии такое возможно.

– Жаль, она не генеральская дочь, – вздохнула Хелена.

В доме на малышку не могли нарадоваться, даже японские солдаты приносили ей кукол и в ее честь устроили праздник.

– Как ни крути, они должны ее уважать, – сказала Ола. – Офицерская дочь как-никак.

Деви Аю радовалась, что Ола понемногу забывает о своем страшном прошлом и становится прежней. С утра до вечера нянчилась Ола с малышкой, как и остальные, – все они называли себя “тетушками”.

Однажды на рассвете в комнату Хелены вломился японский солдат и попытался ее изнасиловать. Все сбежались на ее крики, а солдат скрылся в темноте. Кто виновник, они так и не узнали, пока наконец утром не появился генерал. Он схватил одного солдата, выволок во двор и сунул ему в руки пистолет. Солдат выстрелил себе в рот, и мозги разлетелись по двору. Больше к девушкам никто не приближался.

Между тем войне все не было видно конца. От мамаши Калонг и от приходящей прислуги они слышали, что японцы прорыли вдоль южного побережья окопы. Мамаша Калонг тайком принесла девушкам радиоприемник, и узнали они, что на Японию сбросили две бомбы и готовятся сбросить третью, – новость взбудоражила весь дом. Японские солдаты, судя по всему, уже знали. Несколько дней они томились без дела в саду, а потом один за другим исчезли неизвестно куда. Когда закружили над Халимундой самолеты союзников и стали сбрасывать листовки о скором окончании войны, японцев-охранников при доме осталось всего двое.

При такой слабой охране девушки потому лишь не пытались бежать, что очень уж быстро все менялось. Мало того, они слышали по радио, что в городах хозяйничают британские войска, и оставаться в доме было намного безопаснее, чем ходить по улицам. Япония войну проиграла, и девушки дожидались своих спасителей-союзников. Но в Халимунду те не торопились, будто и вовсе забыли, что есть такой город на свете; вскоре, однако, вернулись самолеты, стали сбрасывать ящики с печеньем и пенициллином, а следом появились отряды особого назначения. Первыми пришли подразделения, сформированные из голландских бригад. Назывались они Koninklijk Nederlands Indisch Leger , Королевская Нидерландская Ост-Индская армия, сокращенно КНИЛ, и вместо японского флага перед домом сразу же водрузили свой. Двое последних японских солдат покорно сдались.

Но совсем не ожидала Деви Аю в одной из бригад встретить мистера Вилли.

– Я вступил в КНИЛ, – признался он.

– Что ж, хорошо, что не к японцам, – отозвалась Деви Аю. И показала ему дочурку. – Все, что от них осталось, – хихикнула она.

Вскоре привезли из Блоденкампа их родных. Герда совсем истаяла, а на ее вопрос, как жили они все это время, Ола ответила уклончиво: “Путешествовали”. Но Герда все поняла, едва увидев крошку Аламанду. Дом теперь охраняли голландские солдаты, сменяясь на посту. Для Деви Аю настали нелегкие времена: мистер Вилли по-прежнему заверял ее в безграничной любви и, несмотря на то что однажды уже встретил отказ, готов был выдержать и второй.

И вновь Деви Аю спасло несчастье.

Однажды вечером, когда мистер Вилли и трое его сменщиков охраняли дом, напали на них партизаны с пистолетами, украденными у японцев, мачете, ножами и ручными гранатами. Внезапный налет удался, и все четверо голландских солдат были убиты. Мистеру Вилли отрубили голову, подкравшись к нему сзади в гостиной, где он болтал с Деви Аю; голова покатилась по столу, а кровь брызнула на маленькую Аламанду. Другого солдата застрелили в уборной, где тот сидел орлом, еще двоих убили во дворе.

Партизан было больше десятка, и всех заключенных согнали во двор. Увидев, что здесь одни женщины, к тому же голландки, партизаны совсем обезумели. Нескольких девушек связали на кухне, остальных потащили в спальни, насиловать. Девушки кричали еще жалобней, чем когда их насиловали японцы, и даже Деви Аю пришлось отбиваться яростней, чем когда-либо: партизан выхватил у нее ребенка, порезав ей руку ножом.

Помощь пришла не сразу, но едва подоспела, как партизан и след простыл. Четверых убитых солдат похоронили на заднем дворе.

– Если бы ты ушел в партизаны, – сказала Деви Аю, положив цветок на могилу мистера Вилли, – хотя бы мог меня изнасиловать. – И зарыдала, оплакивая его.

Однако налеты повторялись не раз. Солдат, охранявших дом, было всего четверо, и вооруженные партизаны всегда превосходили их числом. Здешний комендант не мог предоставить охрану побольше, ему самому не хватало людей. Лишь когда пришли британские войска и навели в городе порядок, девушки вздохнули свободно. Часть солдат были гуркхи, остальные – из Двадцать третьей индийской дивизии, что высадилась на Яве. Всюду поставили они пулеметы, а на заднем дворе устроили пост. Когда партизаны явились в очередной раз, то встретили яростный отпор; во двор их не пустили, один был убит. С тех пор дом оставили в покое.

Под защитой британских войск жизнь потекла мирно и безмятежно. Девушки устраивали вечеринки, чтобы скорей забыть о своих злоключениях. Иногда их вывозили на пляж – на армейском джипе, с вооруженной охраной. Нашлись среди офицеров те, кто влюбился в девушек, и некоторым ответили взаимностью. Девушкам тяжело было вспоминать о прошлом, но самое страшное осталось позади, и жизнь понемногу налаживалась. Однажды пригласили местный народный ансамбль и устроили еще одну скромную вечеринку, с вином и тортом.

Спасательные операции продолжались. Прибыла миссия Красного Креста, и всех узников решено было немедленно переправить самолетами в Европу. Здесь оставаться было небезопасно, особенно тем, кто три года провел в лагерях. Коренные жители провозгласили независимость, и город наводнили вооруженные ополченцы. Все были партизанами из окрестных деревень, одни называли себя Национальной армией, другие – Народными солдатами. Почти все во время оккупации прошли японскую школу, а противостояли им здешние жители, обученные голландцами и вступившие в КНИЛ. Борьба еще не закончилась, она только разгоралась, и местные жители называли ее войной за независимость.

Девушки и их родные собирались лететь в Европу рейсом Красного Креста – все, кроме одной, на все имевшей особое мнение. Деви Аю.

– В Европе у меня никого нет, – объясняла она. – У меня есть только Аламанда да вот этот ребенок в животе.

– А еще я и Герда, – сказала Ола.

– Но здесь мой дом.

Мамаше Калонг она уже сообщила, что покидать Халимунду не собирается, а останется в городе, пусть даже снова придется торговать собой. Мамаша Калонг на это ответила:

– Живи у меня, как раньше. Дом теперь мой, голландская семья уже не потребует его обратно.

И когда все уехали, Деви Аю осталась с мамашей Калонг и слугами. Она ждала второго ребенка, от одного из партизан, и читала “Макса Хавелаара”, забытого Олой. Книга была ей уже знакома, но пришлось перечитать – больше делать было нечего, от любой работы ограждала ее мамаша Калонг. Когда наконец родилась вторая дочка – Аламанде было тогда почти два года, – Деви Аю назвала девочку Адиндой, в честь героини романа.


Несколько месяцев прожила Деви Аю у мамаши Калонг и все чаще подумывала вернуть себе и старый дом, и спрятанное в канализации сокровище. Дом мамаши Калонг снова превратился в бордель и наполнился женщинами, ублажавшими японцев во время войны. Девушек, которые стыдились вернуться домой, нашлось немало, и все устроились как принцессы в королевстве мамаши Калонг. Солдаты КНИЛ были здесь завсегдатаями. Мамаша Калонг разрешила Деви Аю с детьми занять одну из комнат бесплатно, на неопределенный срок. Деви Аю принимала ее доброту с благодарностью, но все равно твердо решила вернуться домой: как-никак дом терпимости – для детей не лучшее место.

Чтобы прокормиться, ей не нужно было себя продавать, ведь она сберегла шесть колец, которые глотала всю войну. Одно, с нефритом, продала она мамаше Калонг, и вырученных денег ей хватило на первое время. В лавке старьевщика купила она подержанную коляску и, посадив туда дочек, в первый раз отправилась на прогулку в сторону Халимунды. Маленькая Адинда лежала под пологом, а сзади восседала Аламанда в свитере и шапочке. Деви Аю – с высокой прической, в длинном платье с поясом – уверенно шла, толкая коляску, а карманы были набиты слюнявчиками, подгузниками, бутылочками с молоком.

Вокруг царили разруха и запустение. Почти все мужчины, по слухам, ушли в джунгли, к партизанам. Лишь старик-парикмахер на углу маялся от безделья, поджидая клиентов, да кое-где солдаты КНИЛ на постах читали старые газеты и тоже умирали от скуки. Одни сидели в кабинах грузовиков и джипов, другие – на танках. Завидев белую женщину, тепло приветствовали ее и предлагали проводить: опасно голландской даме ходить одной, того и гляди партизаны нагрянут.

– Нет, спасибо, – отказалась Деви Аю. – Я иду искать клад и делиться ни с кем не желаю.

Она шла по тропе, что навеки впечаталась в память, в сторону квартала, где жили когда-то голландские плантаторы. Дома жались к самому берегу, веранды выходили на узкую набережную, а задние крылечки – на ярко-зеленые поля и плантации, за которыми высились две горы. По дороге вдоль моря Деви Аю шла спокойно, не опасаясь, что из воды вдруг вынырнут партизаны. Дом ничуть не изменился. Все те же пышные хризантемы вдоль забора, все та же карамбола возле дома, а на нижней ветке болтаются качели. Бабушкины цветы в горшках по-прежнему стоят рядком на веранде, только алоэ засохло, а бегонии разрослись слишком уж буйно. Ни за газоном, ни за орхидеями, что свисают до земли, явно никто не ухаживает. Видно, прислуга и охрана бросили дом, даже борзые и те разбежались.

Деви Аю завезла во двор коляску, и ее удивила чистота на веранде, не иначе как кто-то подмел. Деви Аю толкнула дверь – та оказалась не заперта. Деви Аю завезла коляску в дом, хоть девочки и захныкали. В гостиной было темно, и Деви Аю щелкнула выключателем. Электричество в доме не отключили – комнату залило светом. Вся обстановка была на местах: столы, стулья, шкафы – все, кроме граммофона, который забрал Муин. На стене Деви Аю увидела свой портрет: пятнадцатилетняя девочка, новичок францисканской школы.

– Смотри, вот это мама, – обратилась она к Аламанде. – Один японец сфотографировал, другой изнасиловал – он, возможно, и есть твой папа.

Втроем обходили они дом, наконец поднялись на второй этаж. Деви Аю делилась воспоминаниями, рассказала девочкам, где спали бабушка с дедушкой, показала фотографию Генри и Ану Стаммлер, совсем юных и еще не влюбленных. Девочки, конечно, ничего пока не понимали, но Деви Аю все равно нравилась роль гида, и тут вспомнила она о сокровище, спрятанном в канализации. И пошла вместе с девочками осмотреть туалет – счастье, что он вообще сохранился.

– Голландка возвращается в молодую республику.

За спиной она вдруг услышала голос:

– Что вам тут нужно, милочка?

Деви Аю обернулась и увидела грозную старуху-туземку, в саронге и потрепанной кебае , в руке клюка, рот полон бетелевой жвачки. Она смотрела на Деви Аю злобно, будто вот-вот ударит клюкой, как приблудную собачонку.

– Вот, видите, здесь висит моя фотография. – Деви Аю указала на портрет пятнадцатилетней девочки. – Это мой дом.

– Я просто не успела вместо нее свою повесить.

Старуха погнала ее прочь, но Деви Аю клялась, что у нее есть документы на дом. Старуха в ответ лишь рассмеялась да рукой махнула.

– Дом ваш конфисковали, милочка, – сказала она. И, выпроваживая незваную гостью, объяснила, что в конце войны дом заняли японцы, затем – партизанская семья, ее собственная. Ее мужу отрубили руку по локоть самурайским мечом, а потом он с пятью сыновьями ушел в джунгли, и вскоре его застрелил солдат КНИЛ, погибли и двое их сыновей. – Этот дом достался мне по наследству. А фотографии, если хотите, забирайте, денег я с вас не возьму.

Как видно, словами старухе ничего не докажешь. Деви Аю с коляской сразу ушла, но твердо решила отвоевать дом. Ходила в штаб армии и временного правительства, встречалась с командующим КНИЛ, спрашивала его совета. Тот ее разочаровал: вернуть дом в обозримом будущем и не надейтесь. Пока нельзя, уверял он, всюду партизаны. Если дом заняла партизанская семья, остается его выкупить или смириться.

Но деньгами она не располагала. За пять оставшихся колец никто ей столько не даст. Единственная ее надежда – сокровище, что спрятано в туалете, но чтобы до него добраться, нужно заполучить дом. Она отправилась к мамаше Калонг, зная ее отзывчивость, и рассказала все как есть.

– Мамаша, одолжите мне немного денег, хочу выкупить дом.

Мамаша Калонг, с ее деловой жилкой, никогда не упускала выгоду.

– А как ты со мной расплатишься?

– Фамильными драгоценностями, – объяснила Деви Аю. – Перед войной я спрятала все бабушкины украшения в тайнике, и никто о нем не знает, только я да Бог.

– А если Бог их забрал?

– Вернусь к вам в заведение и отработаю.

На том и порешили. Мамаша Калонг даже предложила свои услуги посредницы: а вдруг старуха не продаст дом Деви Аю напрямую? Местным жителям ее европейская внешность доверия не внушает, а у мамаши Калонг немалый опыт скупки жилья у тех, кто нуждается в деньгах. Она пообещала торговаться до последнего.

Почти неделю шли переговоры. Что ни день бегала мамаша Калонг к сердитой старухе. Партизанская мать согласилась уступить дом в обмен на другое жилье, с доплатой. Мамаша Калонг справилась отлично, и Деви Аю наконец велела старухе покинуть дом и больше не возвращаться. Вместе с мамашей Калонг Деви Аю с дочками приехала домой на армейском джипе одного из клиентов борделя, офицера КНИЛ. Хорошо вернуться домой, зная, что никто тебя не выставит.

– Так когда ты со мной расплатишься? – спросила наконец мамаша Калонг.

– Дайте мне срок месяц.

– Что ж, на раскопки хватит, – согласилась та. – Если кто-то тебя побеспокоит – сразу ко мне! У меня в друзьях партизаны, и с солдатами КНИЛ я тоже на короткой ноге. Это всё мои клиенты.

Деви Аю не сразу взялась копать. Первым делом она стала искать для девочек няню – и нашла в горном поселке старуху Миру, служившую до войны у голландцев. Деви Аю заверила, что она не голландка, а местная, даже имя у нее туземное. Мира помогла ей найти садовника, чтобы привести в порядок запущенный участок. Лишь спустя неделю, когда двор и сад приняли прежний ухоженный вид, она вздохнула свободно.

“Счастье, что ни японцы, ни союзники его не тронули”, – твердила она себе.

Тогда же получила она весточку от Олы и Герды. Они нашли бабушку с дедом, и даже их отец оказался жив – вернулся из лагеря военнопленных на Суматре. Ола обручилась с британским солдатом, свадьбу назначили на семнадцатое марта в церкви Святой Марии. На праздник Деви Аю приехать не смогла, зато послала фотографии дочек, а в ответ получила свадебное фото. И повесила на стену: пусть Ола увидит, если приедет когда-нибудь в гости.

Как только жизнь в доме наладилась, Деви Аю задумалась о раскопках. К садовнику по имени Сапри она сразу же прониклась доверием и теперь, вызвав его к себе, рассказала о своем плане обыскать канализацию. Иначе, говорила она, ей будет нечем платить ему жалованье. И садовник принес лом и мотыгу, а Деви Аю, надев дедовы брюки и засучив рукава, помогла Сапри разобрать пол и докопаться до канализационных труб и отстойника. Работу облегчало то, что туалетом с начала войны не пользовались. Вместо свежих зловонных испражнений здесь была рыхлая, кишевшая червями земля.

Копали они весь день, пока Мира присматривала за девочками; передохнув немного и перекусив, продолжали разбирать цементный пол и рыться в перегное. Но ничего так и не нашли. Трубы они вычистили полностью – ни следа спрятанных драгоценностей. Ни ожерелий, ни золотых браслетов – лишь груды земли, бурой и влажной. Не может быть, чтобы драгоценности сгнили вместе с нечистотами; и Деви Аю оставила работу со словами:

– Бог их забрал.


Во времена революции у всех на устах были громкие лозунги – ими пестрели стены, плакаты, даже школьники царапали их в тетрадках. Вот и мамаша Калонг решила переименовать заведение в том же духе, чтобы новое название выражало самую ее суть. Перебрав несколько названий – “Люби или умри”, “Люби сейчас, люби всегда”, – она в итоге остановилась на “Люби до смерти”.

Увы, название себя оправдало: здесь погиб на ложе любви солдат КНИЛ от партизанского ножа; погиб в постели партизан от пули солдата КНИЛ; умерла посреди любовных утех проститутка – ее целовали так рьяно, что она задохнулась.

Здесь, в “Люби до смерти”, и стала работать Деви Аю. Жила она не в борделе, а у себя дома. Приходила вечером, а с рассветом возвращалась к себе. У нее было уже три дочки: Аламанда, Адинда и Майя Деви, на три года моложе Адинды. Вечером за детьми присматривала Мира, а днем Деви Аю заботилась о них, как самая обычная мать. Девочек она отдала в лучшие школы, водила в мечеть, где они молились с кьяи Джахро.

– Проститутками они не станут, – говорила она Мире, – разве что сами захотят.

Деви Аю никогда не признавалась, что стала торговать собой по призванию, – напротив, всегда повторяла, что ее вынудили обстоятельства.

– Точно так же и царями становятся, и пророками – волею обстоятельств, – объясняла она дочкам.

Она стала лучшей проституткой в городе, всеобщей любимицей. Почти каждый гость переспал с ней хоть раз, и денег не жалели. Не оттого что все мечтали побывать в постели с голландкой, а потому что Деви Аю владела искусством любви в совершенстве. Никто не обращался с ней грубо, как с другими проститутками, – а если бы кто посмел, за нее отомстили бы, как за свою жену. Ни на одну ночь не оставалась Деви Аю без работы, но всегда брала на ночь лишь одного гостя. За такую исключительность мамаша Калонг набивала цену, а разницу забирала себе, королева-полуночница.

Поистине, мамаша Калонг была в городе королевой, а Деви Аю – принцессой. Вкусы у них были схожи: обе следили за собой, а одевались куда скромнее порядочных женщин. Мамаша Калонг любила батик – заказывала в Соло, Джокьякарте и Пекалонгане, – носила кебаю, а волосы собирала узлом на макушке. Этот строгий наряд носила она и в борделе и только во время отдыха переодевалась в свободное домашнее платье. А у Деви Аю все наряды были со страниц модных журналов, и даже порядочные женщины тайком ей подражали.

Обе дарили радость всему городу. Без них не обходилось ни одно торжество. Каждый год в День независимости мамаша Калонг и Деви Аю сидели на почетных местах, рядом с мэром Садрахом, членами городского совета и, разумеется, Шоданхо, когда тот вернулся из джунглей. Порядочные дамы люто их ненавидели, не желая ни с кем делить мужей, однако на людях были с ними вежливы (а за спиной злословили).

И вот однажды нашелся тот, кому вздумалось заполучить принцессу в личное пользование, – он даже хотел на ней жениться. Никто не смел ему перечить – все знали, что он непобедим. Звался он Бешеный Маман, или Маман Генденг.


Так закончилось счастье всех мужчин Халимунды, зато на лицах их жен и подруг засияли улыбки.

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Отзывы и Комментарии
комментарий

Комментарии

Добавить комментарий