Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8 Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Бордель на Розенштрассе
БОРДЕЛЬ

Наглухо отгороженный от всех, бордель на Розенштрассе представляет собой особый микромир. В этом здании скрыто бесконечное количество комнат и переходов, совершенно изолированных от того мира, откуда сюда попадаешь. Фрау Шметтерлинг тщательно поддерживает эту атмосферу уединенности. Погружаясь в успокаивающий и восхитительно таинственный мир детства, посетитель замечает, как исчезают его страхи и тревоги, он забывает все наставления взрослого мира, его предписания и условности. Здесь он не только дает выход своим слабостям, но и удовлетворяет их, не беспокоясь о том, что о них станет кому-либо известно, не испытывая чувства вины: бордель был тем местом, откуда можно ускользнуть и куда при желании можно вернуться. От посетителя требовалось только немного денег. Здесь можно залечить любую рану, здесь не слышно пронзительных голосов, нет протянутых рук, сентиментальной чепухи. Здесь у мужчины (или, в случае необходимости, у женщины) появлялась возможность стать тем, кем больше всего хочется, то есть просто самим собой. Ничто не сдерживает здесь твое «я». Однако каждый ведет себя сдержанно и учтиво. В общем-то, нетерпимые и невежливые изгонялись из гостиной. Обладая решительным и в то же время материнским характером, фрау Шметтерлинг управляет борделем, словно капитан роскошным кораблем. Эта ухоженная женщина с пышными формами весь день проводила в своем «генеральном штабе» — причудливо обставленной кухне. В этом своеобразном убежище, куда был заказан доступ клиентам, груз ответственности меньше давил на нее. Именно на кухне фрау Шметтерлинг расспрашивала новеньких девиц и каждый день составляла меню со своим поваром Ульриком. В этом помещении большое место занимал высокий вместительный дубовый посудный шкаф, заставленный наборами красивых изысканных тарелок, завезенных из всех европейских стран: это была ее коллекция. Никто не знает, что она, собственно говоря, означает для нее, одно бесспорно, мадам от своей коллекции без ума. Она никому ни при каких условиях не позволяет прикасаться к ней. Сдержанная в общении, она не может устоять, если хвалят ее фарфор и ее тонкий вкус. Она усаживается в кресло-качалку рядом с посудным шкафом так, чтобы видеть длинный, великолепно накрытый стол и одновременно любоваться своей коллекцией. Ее служанки, одна из которых, бесхитростная Труди (в ее обязанности, в частности, входило помогать фрау Шметтерлинг одеваться), готовили чай, кофе, шоколад для девиц, которые то входили, то выходили. В виде исключения фрау Шметтерлинг иногда приглашала сюда поужинать двух или трех девушек из числа своих фавориток. Через решетки на окнах кухни виден сад, за которым она следит почти так же ревностно, как за своим фарфором, хотя и позволяет «месье» участвовать в уходе за ним. «Месье» — это астенический тип с седыми волосами и моложавым лицом, которого она иногда называет своим «защитником». Страстно влюбленный во фрау Шметтерлинг, он живет на последнем этаже дома. Из себя он выходит только тогда, когда чувствует, что его возлюбленной угрожают или оскорбляют.

Именно он занимается Эльвирой, дочерью содержательницы борделя, когда девочка по воскресеньям приходит в заведение. Она посещает лютеранскую школу, находящуюся на расположенной неподалеку улице Казернештрассе. Эта сдержанная малышка с темными глазами примерно десяти лет от роду нисколько не подозревает о занятиях своей матери. Если бы ее об этом спросили, она бы, вероятно, ответила, что у ее матери мастерская по ремонту одежды, потому что, когда она появлялась дома, то заставала девушек, которые собирались вместе главным образом в просторной кухне за этим нехитрым занятием. Они ее любили, как любили бы, наверное, любого ребенка, оказавшегося на ее месте. «Месье» должен был каждый день навещать дом, где жила Эльвира, чтобы убедиться в том, что о девочке заботятся так, как положено, и что она ни в чем не нуждается. В борделе он следил за порядком в комнатах; частенько ходил с девушками за покупками; в его обязанности входило регулярно украшать комнаты свежими цветами, поддерживать чистоту, проверять двери и ставни. Он заботился о том, чтобы собачки чау-чау, принадлежащие фрау Шметтерлинг, были вовремя накормлены и дважды в день с ними погуляли. Этих собак не любил никто из клиентов, хотя большинство из них делали попытки приручить и приласкать их. Они были злобные твари, которые, как поговаривали, имели обыкновение нападать на гомосексуалистов, посещающих заведение. Я обычно угощал их паштетом или маленькими кусочками печенки и этим, полагаю, завоевал их симпатию. Фрау Шметтерлинг не раз говорила мне, что Пуф-Пуф и Мими хорошо разбираются в клиентах, добавляя, что она всегда полагается на отношение своих собак к людям. Многие женщины, конечно, разделяют эту точку зрения о домашних животных и обладают способностью совершенно неосознанно давать понять своим маленьким спутникам жизни, ценят они или нет того или иного человека. Однако я никогда не мог понять, обязан ли я своим успехом целиком указанной выше форме подкупа или иным своим качествам. Фрау Шметтерлинг находила меня привлекательным. Я думаю, что я— один из самых давних клиентов этого заведения. Мой отец направил меня сюда, когда я был совсем юн, в просветительских целях, так что я по-прежнему был для нее «ее» Рикки, и она следила за моей карьерой с поистине материнской заботой. У нее есть экземпляры моих скромных трудов с моими дарственными надписями, и, кажется, она искренне гордится этим. Фрау Шметтерлинг — еврейка. Никто не знает, как ее зовут. Она получила великолепное воспитание, строго придерживается общепринятых обычаев. Не заботясь о моде, она всегда одевается в платья, украшенные кружевами, пошитые просто, но элегантно. С «месье» она обращается полуласково-получопорно, как королева со своим принцем-консортом. Есть что-то трогательное в их взаимном уважении. Из-за ее склонности к полноте, ее уютного округлого тела трудно определить ее возраст, но я полагаю, что тогда ей было около пятидесяти. Она бегло говорила на нескольких языках и, кажется, воспитана на славянском диалекте, что позволяет предположить, что она родом из Белоруссии или Польши. «Мои девушки — настоящие дамы, — говорит она. — И я рассчитываю на то, что с ними будут соответственно обращаться. Наедине с клиентом они вправе решать, как им следует себя вести, однако во всем остальном я требую от них тактичности и скромности». Девушки, работали они или нет, были всегда безукоризненно одеты. От клиентов требовали, чтобы они появлялись в вечерних туалетах. Я оделся так тщательно, словно отправлялся на официальный прием в посольство. На Александре шелковое розовое платье и темно-зеленая накидка. Я открываю голубую дверь и прохожу в комнату, пропустив перед собой Александру. Первое впечатление складывается от легкого запаха духов, блеска деревянной обшивки стен, лепных украшений потолка, зеркал и приспущенных драпировок. Все освещение комнаты составляет единственная декоративная лампа. Откуда-то из глубины дома доносится приглушенный лай. Все в комнате какое-то плотное, густое, мягкое, и темное, дышит сладострастием, поэтому юная особа, растянувшаяся на кровати со стойками, кажется особенно маленькой и хрупкой. Она спокойна, расслабленна, на лице ее выражение явного удовольствия от предстоящего приключения. Она встает, подходит к Александре и грациозно целует ее в обе щеки. «Вы француженка?» — спрашиваю я ее. Я по обыкновению направляюсь к буфету и наливаю всем нам троим абсент. Юная дама пожимает плечами, предоставляя мне самому решать вопрос о ее национальности. «Как вас зовут, мадемуазель?» — «Мое имя Тереза». У нее берлинский акцент. Она внимательно смотрит на Александру: «Вы очень красивая. И так молоды».

«Это Александра».

Терезе около двадцати, у нее светло-голубые глаза, овальное лицо и черные волосы, стянутые сзади. Руки длинные, кожа розовая. Нижнее белье белого цвета, украшенное розовыми кружевами, скрывает формы, более пышные, чем у Александры, еще не утратившие детскую округлость. У нее несколько крупный нос, красные полные губы. Она держится сдержанно и скромно. Я вижу, как заострились соски ее маленьких грудей. Цвет лица и размер грудей Терезы соответствуют тем моим пожеланиям, которые я описал в записке фрау Шметтерлинг. В этой знакомой обстановке мое напряжение спадает. Но Александре еще чуть-чуть не по себе, и она принимается ходить по комнате взад-вперед, с восхищением рассматривая украшения и картины. Тереза не показывает, что это ее забавляет. Наши три большие тени перемещаются по обоям с крупными осенними цветами. Старый Пападакис смотрит на меня искоса. «Ну что еще?» — спрашиваю я его нетерпеливо. «Вы должны позволить мне послать за доктором, — говорит он. — Вы теряете рассудок. Вы ослабли. Вам надо отдыхать. Вы не бережете себя». Должно быть, он хочет убедить меня, что я могу на него положиться. Маловероятно, чтобы он искренне беспокоился обо мне. Я плачу ему не за это. «Отправляйтесь в деревню, — говорю я ему, — принесите мне что-нибудь, начиненное кокаином». Он бормочет что-то по-гречески. «Доктор дал мне морфин, — добавляю я. — Это лишь затемняет сознание. А мне нужно иметь светлую голову. Разве вы не понимаете, что я снова впрягся в работу, и это мне стоит труда?» Я потрясаю своей тетрадкой. «Это мои воспоминания. Здесь речь идет и о вас. Это должно быть вам приятно». Он подходит ближе, словно хочет разглядеть, что я написал. Я закрываю обложку. «Не теперь. До моей смерти ничего не будет опубликовано. Впрочем, и до вашей тоже». Тереза обращается к Александре: «Вы пришли сюда в первый раз?»

«Да, — отвечает Александра. — А вы? Вы давно работаете здесь?»

«В Рождество будет два года. Я была моделью в Праге, я позировала и художникам, и фотографам. А вы уже пробовали?»

«С женщиной? — спросила Александра. (Розовый шелк зашуршал.) — Да. Но только не в борделе».

«Но с женщиной и мужчиной одновременно будет в первый раз», — напоминаю я ей тихонько.

«Да».

Тереза ободряюще улыбается ей. «Вам это понравится. Я предпочитаю именно это. Не бойтесь».

«Я и не боюсь, — заверяет Александра, снимая накидку. Она пристально смотрит на Терезу. — Я с нетерпением жду этого. Для меня просто новая обстановка — вот и все. — Она обращается с Терезой с некоторым холодком, хотя та великодушно пытается быть дружелюбной. Прежде, наедине со своими подругами, именно Александра брала инициативу в свои руки. — А что вы получаете за свои услуги?» — спрашивает она внезапно. Несколько озадаченная Тереза отвечает мягко: «Я полагаю, месье договорился с фрау Шметтерлинг об условиях?»

«Тереза получает раз в неделю определенную сумму, — вмешиваюсь в разговор я. — Это одно из преимуществ, которые предоставляет фрау Шметтерлинг тем, кто хочет работать здесь. Это своего рода гарантия и защищенность. Часть денег тратится сразу, остальные откладываются».

«Значит, о вас хорошо заботятся, — замечает Александра. — Это более надежно, чем замужество, если разобраться».

«Намного более надежно. — Тереза продолжает думать, что Александра робеет. — У вас восхитительное платье. Это левантийский шелк, не правда ли?»

«Благодарю вас». Внезапно Александра ставит свою рюмку, направляется к Терезе, обнимает ее и целует прямо в губы. От этого молодая женщина несколько оторопела. Александра улыбается. «Вы тоже очень красивы. Знаете, у вас именно тот тип красоты, который как раз мне нравится. Рикки специально выбрал вас?» Тереза начинает расслабляться, словно понимает, чего от нее ждут. Она перестала усердствовать, пытаясь рассеять «смущение» Александры. «Я рада, что нравлюсь вам». Я улавливаю в ее словах, сопровождающихся кратким взглядом в мою сторону, ироническую нотку, однако не тороплюсь вступить в игру. «Мне всегда хотелось встретить настоящую шлюху, — шепчет Александра, гладя Терезу по волосам. Она кладет руку ей на плечи и ведет ее к буфету. — Налей еще рюмку, Рикки. Мне хочется, чтобы сначала ты занялся любовью с Терезой. — У нее умоляющий и одновременно командный тон. — Я подожду здесь». Она показывает на кресло, обтянутое коричневым бархатом. Она ведет себя как маленькая, преисполненная решимости девочка, распределяющая куклам их роли в игре. Уже не в первый раз меня озадачивает эта черта ее характера. Она мне кажется почти искусственной, наигранной. Пока я допиваю свою рюмку, Тереза снимает сорочку, трусики и чулки темно-вишневого цвета. Я испытываю некоторое волнение, вызванное вовсе не близостью с Терезой, а тем, в каком состоянии духа я подойду к ней. Я снимаю пиджак и протягиваю его Александре. Затем я избавляюсь от жилета, галстука и рубашки. Все это Александра аккуратно развешивает в шкафу. Она складывает по стрелкам мои брюки. В конце концов я отделываюсь от носков и трусов. Александра отходит от меня, и я поворачиваюсь к кровати. Тереза тоже голая, с распущенными волосами, уже опустила голову на подушки. Теперь она держится вполне профессионально, ее розовое тело ожидает меня. Она слегка приоткрыла губы и полузакрыла глаза. Ее искусно разыгранное волнение нисколько не отличается от слепой страсти Александры. Если бы я не знал, что Тереза проститутка, я бы подумал, что она страстно желает только меня одного. Ее молодой упругой кожи словно никогда и не касался мужчина. Все ли женщины так сладострастны без разбора, с кем переспать? Откуда у них подобное настроение? Я целую Терезу в шею, лицо. Она постанывает. Мои губы касаются нежной кожи ее плеч, грудей, живота. Она вздрагивает и прикасается к моему пенису. Я снова целую ее лицо. Ее язык обжигает мою шею, рукой она ласкает мой член. Я слышу позади себя шуршание шелка, но не оборачиваюсь. Моя рука скользит к лобку Терезы. Она уже возбудилась, вагина увлажнилась. Я раздвигаю ее ноги, и она притягивает меня к себе. У нее более пышные, чем у Александры, формы, в ней нет той волнующей торопливости, того неистовства, которое полностью обычно отключает нас с Александрой от реального мира.

Несколько лет назад на вилле Эсте, вернее, в саду, расположенном над дорогой, где когда-то жил какой-то правитель, я встретил молодую пару с благородными манерами, которая прогуливалась между деревьями, повалившимися колоннами и обломками мрамора; в этой скромно одетой молодой даме я, без всякого сомнения, узнал проститутку, с которой некогда встречался. Тогда она казалась мне идеалом женщины. Теперь же она чудесным образом превратилась в благопристойную мещаночку-жену. Перемена была поразительной. Я приподнял шляпу и представился, прибавив, что, как мне кажется, мы знакомы. И действительно, я в этом нисколько не сомневался. Пара назвала свою ничем не примечательную итальянскую фамилию и вежливо опровергла, что когда-либо видела меня. Я же теперь отлично вспомнил ее, как я частенько спал в борделе на Розенштрассе. Это удовольствие стоило мне тогда кучу денег. Я никогда не слышал, чтобы она произносила хоть слово, и некоторые полагали, что она немая. В то время фрау Шметтерлинг особенно выделяла ее из всех остальных девиц, она имела обыкновение называть эту чудную красотку своей «племянницей» и приберегала ее для клиентов, к которым она питала симпатию. Для тех, кто проникал в ее комнату, действие всегда протекало по одному и тому же сценарию. Занавески были обычно темными, и единственным источником света служила большая свеча, прикрытая стеклянным колпаком, отчего по комнате метались причудливые тени. Нимфа возлежала на сером бархате, неподвижная и пассивная. На цепи, которая опоясывала ее талию, было подвешено украшение в виде крупного насекомого длиной более десяти сантиметров, а толщиной около пяти и с размахом крыльев около пятнадцати. Тело насекомого было из камня какого-то нездорового зеленого цвета, крылья из хрусталя и серебра, отчего возникало впечатление прозрачности. Разные темные драгоценные камни покрывали головку и панцирь насекомого: агаты, сердолики, темный жемчуг. Эта чудесная необычная букашка покоилась на ее смуглом теле, словно пила из него кровь. На шее у девицы была массивная золотая цепь, каждое звено которой представляло собой скарабея, исполненного в египетском стиле. Цепь спускалась до ее маленьких накрашенных грудей. Одна ее тонкая рука была совершенно голой, а другую украшал золотой браслет с аметистами в виде двух переплетенных между собой змей; на щиколотке было внушительное золотое кольцо с крупным рубином, на четвертых пальцах ног были точно такие же кольца. Пальцы ее рук были унизаны множеством мелких украшений, и массивность золота подчеркивала хрупкое изящество ее молодого тела.

Мне, как старому другу фрау Шметтерлинг, было не раз позволено наслаждаться этим ребенком, и я думаю, я получал самое большое наслаждение не от ее такого прелестного тела, а от странностей ее души: она казалась полубезумной. Совсем как Александру, за которую я чувствую, разумеется, гораздо большую ответственность, ее пожирал какой-то таинственный пыл, почти нечеловеческие сексуальные аппетиты, в чем выражался ее причудливый и извращенный ум. Можно подумать, что она пришла в этот мир, одаренная всеми своими умственными и сексуальными способностями, воодушевляемая необузданной потребностью прожить, испытывая своеобразные чувства и оригинальные желания, никогда не угасающие и никогда полностью не удовлетворенные. Ее всегда чуткий ум был в погоне за собственными ощущениями, он бежал от того, что ее окружало, и от душ, с которыми она соприкасалась. Из меня она сделала жертву сезона, доводя до изнеможения. Силы мои убывали с каждой секундой, которую я проводил в ее обществе. Насколько я был обессилен и жалок, когда возвращался от нее, настолько же я чувствовал себя обогащенным и вдохновленным от нее. На самом деле я не воспринимал ее как реальность. Я никогда не пытался говорить с ней. Я приходил и уходил молча, почти украдкой, словно это была постыдная связь. К концу сезона я был вымотан, опустошен, я был словно выжатая тряпка. И вот это дитя с насекомым, подорвавшее мои жизненные силы, стало обыкновенной молодой дамой, прогуливающейся в Тиволи со своим мужем в воскресный вечер. Была ли она ответственна за перемену моего состояния? Или я был жертвой собственных фантазий? Такие вопросы волновали меня, когда мое тело поднималось и опускалось над телом Терезы. Я старался подавить в себе страх за ту, которая сидела в нескольких метрах от меня, смаковала абсент и смотрела на меня глазами, которые никогда не отражают и не поглощают света; глазами, взгляд которых полностью устремлен внутрь себя, в какой-то внутренний мир. Всегда ли она будет такой? Была ли она такой прежде? На какое-то мгновение меня охватывает страх. В недавнем прошлом я был ее соблазнителем, теперь же я превратился в игрушку в ее руках, отдав себя для ее забав и сексуальных развлечений. Как воспринимает это она сама? Так же, как я? Она говорит, что просто хочет доставлять мне удовольствие. Я ее бил. Я покрыл ее тело отметинами и рубцами, походив по нему тростью, башмаками, ремнем. Я выполнял роль жестокого хозяина, чьей рабыней она была; она вытерпела добровольно самые разные унижения. Порой она полностью подчинялась моей власти. У меня же было впечатление, что это я нахожусь в ее руках, готовый отказаться от обыденных радостей, от удовольствий, от естественных наслаждений с единственной целью понравиться ей. Она же в это время упрямо считала себя моей жертвой. Я понимаю, что это детская игра. Думаю, лучше считать, что тот ребенок, который есть во мне, которого я считал умершим, который оказался лишь подавленным, вновь требует воздать ему должное. Тереза энергично и искусно сопротивляется. Я испытываю вынужденный и мимолетный оргазм. Александра, все еще полностью одетая, становится на колени на кровати возле нас. Она нерешительно проводит рукой по моим ягодицам. Может быть, меня связывает с ней ее неопытность, мое желание вести ее от открытия к открытию, так, чтобы она без конца переживала необычные приключения. Буду ли я ее по-прежнему любить, когда она испробует все, что может доставить плотские наслаждения? И чего она добивается на самом деле? Чего она, собственно, ждет от меня, кроме моей роли опытного партнера? Она заявляет, что любит меня, но она слишком молода, чтобы это слово что-то для нее значило. Ее завораживает моя известность; как и любая известность такого рода, она сильно преувеличена: я, разумеется, был отвергнут многими женщинами, многих я соблазнил, и вот теперь я терпел неудачу с той, которая находила во мне вдохновенного любовника, чтобы удовлетвориться с другой. Потребности тела действительно не менее капризны и причудливы, чем потребности души. Не переставая ласкать меня, она целует Терезу. Восхитительно прикосновение ее платья к моей коже. Она трогает соски Терезы все с той же очаровательной нерешительностью. Затем ложится поперек моей спины и медленно трется лобком о мое тело. Тереза гладит ей запястье. Ее духи словно наркотик. Я не вступаю в их игру, пусть пока воспламенится их страсть. Александра позволяет Терезе расстегнуть свое платье. Наконец два обнаженных тела сжимают мое, постепенно привыкая друг к другу. Одна грудь касается моего плеча, одно колено опирается на мое бедро. Лежа ничком на животе, я не могу разобрать, кто есть кто. Чудесное ощущение подкрепляется запахом их тел. Чередуются бормотание, постанывания, хрипы, вздохи, объятия, нежные прикосновения, царапание, и, наконец, наступило божественное забвение. Я для них был лишь телом. Моя рука скользнула к члену, и я начал мастурбировать, пока движения не стали иступленными.

Пападакис говорит мне: «У вас здесь мало света». Он раздергивает занавески. Издали виден голубой отблеск: море. Сегодня мне кажется, что он говорит тихо и ровно, и я не раздражаюсь. Солнце посылает мягкие и теплые лучи. «Какой сегодня день?» — спрашиваю я его. «Первое мая, — отвечает он. — Вы, наверное, скоро сможете выходить». Я не доверяю ему, я боюсь за свою рукопись. Когда я засыпаю, то кладу ее под подушку. Я не хочу, чтобы он читал ее, по крайней мере пока я не закончу. «Сегодняшнее утро напоминает мне Никозию, — произносит он и хмурится. — Все этот негодяй папаша». Ему часто случается вот так путаться в подробностях своей жизни. «Я был таким дураком». Он вновь начинает действовать мне на нервы. «Вы мне мешаете, — говорю я ему. — Мне наплевать на ваше детство. Принесите мне через полчаса чаю». Я сдерживаюсь, чтобы не нагрубить. Может быть, я мало ценю его. Он теперь вроде бы выказывает ко мне определенное уважение. Но я не могу ему позволить занимать меня пустым разговором, иначе он способен бубнить целый день о своих разочарованиях и поверять мне самые значительные случаи из своей жизни. Он уверяет, что у него несколько университетских дипломов, но на вопрос где он их получил, отвечает весьма уклончиво. Иногда он хвалится, что был знаком со знаменитыми художниками и музыкантами. Действительно, когда-то он выполнял роль посредника у некоторых деятелей искусств, у которых я бывал в Лондоне. Именно с тех пор он и служит у меня. Не стану отрицать, что он оказывает мне помощь, но позволять ему говорить нельзя. Я знаю, что он сердится на меня, когда я ему таким образом затыкаю рот. Я знаю также, что в моих работах он видит соперника, хотя вначале он утверждал, что будет всячески помогать мне в работе. Это было еще до того, как я заболел. Он сегодня немного рассеян, то и дело всматривается через окно в даль, тихонько насвистывает популярную мелодию. «Дайте мне только закончить это, — говорю я, — тогда я буду достаточно богат, чтобы оплатить ваше возвращение в Никозию». Он удивляется. «Почему вы думаете, что я хочу туда поехать? Я думал о Венеции». Я прошу его поставить Шопена на патефон, который находится в соседней комнате. «И не давайте диску замедлять темп, как обычно». Я вспоминаю то время, когда он был более любезным и приветливым, когда он предполагал, что мой титул что-то значит и что у меня много денег.

Я решаю на какое-то время оставить Александру и Терезу наедине, полагая, что так для меня будет лучше. Одевшись, я спускаюсь в гостиную. Там я застаю несколько спокойно беседующих мужчин и двух девушек, которые напоминали приглашенных на бал где-нибудь в провинции. По обыкновению, фрау Шметтерлинг удаляется на кухню. Проститутки ведут себя как хозяйки. Я прошу себе бокал шампанского и устраиваюсь в кресле у самого дальнего окна, рассеянно наблюдая за игрой в карты двух солидных джентльменов определенного возраста и двух женщин, которых зовут Инес и Клара. Инес выдает себя за испанку (хотя говорит по-немецки без малейшего акцента), она соответственно одета. Клара строит из себя английскую крестьяночку. Оба господина, вероятно, принадлежат к представителям свободных профессий. У обоих седые бороды, у одного — монокль, у другого — пенсне. Сейчас их полностью захватила игра в бридж. Я пытаюсь читать вечернюю газету, но мысли без конца увлекают меня туда, наверх, к Александре и Терезе. Я решаю здесь даже поужинать. Фрау Шметтерлинг умеет подать легкий ужин тому, кто пожелает. Мои тревоги на какое-то время рассеиваются. Я закуриваю сигару. Гостиная удобно обставлена, скромно и со вкусом, немного похоже на то, как обставляют самые роскошные парижские отели. Рядом находится бильярдная, и я уже решил было направиться туда, но как раз в это время двойные двери гостиной открываются, пропуская княгиню Полякову под руку с несколько нервным молодым человеком, вероятно, ее последним платным любовником. Я приподнимаюсь и кланяюсь. Она узнает меня и, кажется, испытывает облегчение оттого, что видит меня. Я целую ее руку. Она, как обычно, одета в темный мужской костюм, украшенный кружевным жабо. Утонченные черты ее лица стали резкими от чрезмерного макияжа, по расширенным зрачкам я угадываю, что она принимает наркотики. Она слегка выталкивает вперед своего юного спутника. «Рикки, позвольте представить вам моего старшего сына Дмитрия. Мы совершаем небольшое турне, чтобы завершить его образование». Я пожимаю Дмитрию руку. Его смущенная улыбка нравится мне. «Завтра мы уезжаем в Триест, — говорит она. — Я так рада, что встретила вас здесь. Вы как раз тот тип мужчины, с которым Дмитрий должен немного побеседовать». Я не скрываю, что это забавляет меня. «Это почему же, дорогая княгиня?» — спрашиваю я у нее. «Но послушайте, разве это не ясно? Вы же светский человек!» В этом ироническом замечании улавливается и комплимент. «Я к вашим услугам, месье», — обращаюсь я к ее сыну, вновь склоняясь в поклоне. Мы разговариваем по-французски. Княгиня Полякова — явная лесбиянка. Некоторое время назад она посещала «Дохлую крысу» и «Мышь» на Монмартре, где ее окружала стая поклонниц, большей частью артисток и оперных девиц, которые, прибегая к различным ухищрениям, соперничали друг с другом за право стать ее избранницей на вечер. Я рад видеть ее, потому что это знакомое лицо, но я не питаю к ней никакой особой симпатии. Ей приписывают похождения с половиной актрис и художниц Парижа, я даже слышал, как рассказывали, что, когда она повсюду показывалась с Луизой Аббема в Опере, обнимая и целуя ее, ее отец, живший в своем имении в России, которому сообщили об этом скандальном похождении, стрелялся, но неудачно: лишился только глаза и уха. Княгине теперь около сорока. У нее вечно скучающий разочарованный вид, из-за чего многие находят ее обворожительной и неприступной. «Это все от усталости», — утверждает она, вкусившая от всех пороков, которые ей в результате и наскучили. Скука — это то чувство, которому она отныне покорилась, обычно добавляет она. «Нужно, чтобы вы нам объяснили секрет своего успеха у женщин, Рикки», — говорит она. «В этом нет никакого секрета, Дмитрий, — отвечаю я. — Достаточно некоторой склонности к сексуальным удовольствиям и достаточного количества времени для их поисков. Через год-другой начинаешь приобретать репутацию гуляки и кутилы, что вызывает повышенный интерес со стороны женщин». Княгиня Полякова хохочет. «Вы все такой же циник, Рикки. Что подумает о вас ваш знаменитый брат?» Я пожимаю плечами. «В каждом поколении династии фон Бек есть паршивая овца, — откликаюсь я. — Это уже стало традицией. Мой брат испытывает удовлетворение, потому что считает, что надо твердо придерживаться семейных традиций. У меня покладистый характер, и он находит, что возложенная на меня роль мне отлично подходит». Княгиня закуривает маленькую сигаретку. «Что же вы сейчас делаете здесь? Я слышала, что вы посещаете школьниц? Или это были школьники?» Это замечание меня несколько встревожило. Это значит, что моя связь с Александрой вот-вот обнаружится. «Скорее уж с неграми», — пытаюсь я отвести ее подозрения от истины. «Как? — восклицает она. — Неужели правда?» Иногда она бывает удивительно простодушной. «О-о, это потрясающе, — заявляю я. — А я думал, что вы в Париже…» Она вздыхает: «Есть ведь еще вопрос размера. Дорогой мой Рикки, меня пугают слишком большие члены». К нам подходит девица с подносом, на котором стоят бокалы с шампанским. Я протягиваю княгине и сыну по бокалу. Дмитрий улыбается, словно балаганная марионетка. «Ну, они не всегда так уж чудовищны», — говорю я. «И этот школьник? — не отстает она, — он что же, тоже черный?» — «Как ваша шляпа, — отзываюсь я. — Это сын африканского короля. Он учится здесь». Она хихикает, принимая сказанное мной за чистую монету. «Пришлите его ко мне, когда закончите с ним». Княгиня Полякова всегда считала меня старым бессердечным развратником, который относится к людям так же, как она. Она не знает о моей ахиллесовой пяте, моей сентиментальности, я же не вижу резона признаваться ей, что я совсем не такой, каким ей хотелось бы меня видеть. «Договорились, — соглашаюсь я и смотрю на каминные часы. — Попозже, где-то после ужина, я полагаю. Я должен пойти за моим маленьким негром». Я снова целую ей руку и пожимаю руку ее сыну. Он краснеет. Я подмигиваю ему, затем направляюсь к лестнице, решив заказать ужин в комнату. Зная, какая княгиня Полякова сплетница, я рассчитываю на то, что ее болтовня на мой счет неплохо заметет следы. В конце концов, еще с самого начала своей связи с Александрой я придумал и другие уловки на случай разоблачения. Я сталкиваюсь с двумя любителями бриджа, когда они выходят из туалета. «Упразднение этой армии никогда особенно не волновало его, — говорит один другому. — Но полагаю, что дезертирство половины гарнизона было для него ударом. Он, кажется, был в этот момент в охотничьем домике со всеми этими маленькими механическими приспособлениями. Если дело так и пойдет, не прольется ни одной капли крови. Хольцхаммер — славный малый, при нем налоги снизятся». Мне не совсем понятен был смысл их разговора. Я подошел к голубой двери и, прежде чем войти, постучал. Тереза и Александра отдыхали, лежа в объятиях друг друга, улыбаясь и хихикая. Казалось, я застал их в самый разгар блуда. Волосы их были влажными от пота, на теле были следы царапин. «Ну как, хорошо позабавились?» — бросаю я им, смеясь. Я с радостью вижу, что они веселы, и убеждаюсь, что от недавнего дурного настроения не осталось и следа.

Пападакис приносит мне чашку чая. «Не хотите ли вы теперь чего-нибудь поесть?» — спрашивает он. «Ну, если только кусочек камамбера, — откликаюсь я. — А потом немного овернского сыра. Хочется чего-нибудь мягкого и острого. Что у нас есть?» Он погладил бороду рукой. «Есть итальянский сыр. Вы его любите». Я соглашаюсь. «Отлично. С бокалом вина». Он поджимает губы. «Вина? Это вас погубит!» Я кладу ручку на стол. «Мне уже лучше. Разве вы не видите? Да-да, немного красного вина». Пападакис осуждающе качает головой и мрачнеет: «А доктор так не считает. Но если вы настаиваете, я принесу». Он выходит. Александра, Тереза и я ужинаем в комнате, мы едим копченого лосося и холодную утку. Обе мои спутницы поверяют друг другу маленькие секреты, и, чтобы доставить им удовольствие, я притворяюсь, что очень этим заинтригован. Позже мы снова занимаемся любовью, предаваясь пикантным любовным играм. Затем около трех ночи мы с Александрой заказываем экипаж и покидаем бордель, предварительно договорившись с Терезой встретиться завтра вечером.

Пападакис садится в лимузин, чтобы поехать в город. Он ведет его сам. Я знаю, что ему нравится показывать, будто машина принадлежит ему лично, потому что это придает ему больший вес в глазах местных крестьян. Пападакис считает, что понимает сельских жителей и образ их мыслей. Он должен поехать, чтобы поискать для меня патентованное лекарство, содержащее возбуждающее средство, но вполне возможно, что он об этом забыл. Большую часть времени он занят размышлениями о себе, о неудовлетворившем его прошлом и недосягаемых мечтах о будущем. Порой я вижу на его лице восторженное выражение юноши, отблеск исчезнувшего обаяния. Я встретился с ним в 20-х годах в Кассисе. Я ему сказал тогда, что его долг — заняться мной, когда я заболею. Он возразил мне, что это — задача врача. И тогда я нанял его в качестве секретаря. На самом деле мне было жаль его. Я дал ему последний шанс, и он ухватился за него. Теперь он борется за то, чтобы вновь обрести свободу, но ему некуда идти. И вот, когда старуха слишком пьяна, чтобы принести мне суп и рыбу и поменять постель, делает это он. Вновь чувствуется боль в гениталиях. Является ли Александра зеркалом? Уродство, которое я угадываю в ней, не является ли это моим собственным отражением? С тех пор как мне исполнилось шестнадцать, женщины твердят мне, что я должен измениться. Если я им не нравлюсь таким, каков я есть, они вольны поискать где-нибудь в другом месте того, кто им по вкусу. Но у меня такое впечатление, что ради Александры я меняюсь, и иногда это меня пугает. Я всем заявляю, что влюблен в женскую красоту во всех ее проявлениях. Дело в том, что меня раздражает общество женщин, как бы умны они ни были, если общение с ними лишено сексуальных впечатлений. Думаю, что такие женщины находят меня привлекательным оттого, что их внешность выдает страх, который они испытывают к самим себе и ко всему окружающему миру. Я знавал многих женщин, которые проявляли такую же нетерпимость по отношению к подобным образом лишенных средств мужчинам. Сексуальность — это ключ к личности. Она раздевается. Снимает платье из розового шелка, тонкую нежную сорочку. Скатывает чулки и аккуратно вешает их на спинку стула. У нее привычка нанизывать подвязки для чулок, когда она раздевается, на руку. Затем она отправляется в ванную и кладет подвязки на полочку под зеркалом. Я говорю ей, что уже слишком поздно принимать ванну, что лучше сразу лечь спать, но она настаивает на своем. Пока она купается, я засыпаю. Неожиданно я на мгновение просыпаюсь. Кровь так и бурлит у меня в жилах. Я раздумываю над тем, что мы будем сегодня делать вместе. Я переворачиваюсь, думая, что она все еще в ванной, но оказывается, она глубоко спит, повернувшись ко мне спиной и плотно завернувшись в простыню, как будто она чего-то боится. А может "быть, она боится меня? Закончится ли вся эта история тем, что я стану ей просто противен? Спящая, с умиротворенным лицом, она похожа иногда на ребенка. В другие моменты, когда она похрапывает, открыв рот, она напоминает мне издохшую крысу. И я спрашиваю себя, а может быть, она всегда такая, когда не осознает мое присутствие: не заслуживающий внимания маленький хищник. Но стоит ей проснуться, как один ее взгляд отметает все эти неприятные мысли. Всегда ли у нее были такие странные глаза: затуманенные и одновременно горящие? Я вспоминаю, насколько она показалась мне невинной во время нашей первой встречи. Тогда на какое-то время я отбросил всякую предосторожность, поняв, что мне предоставляется возможность заняться любовью с девственницей. Думаю, что ее одолевали те же мысли, но она их скрывала. Открыто и пристально она посмотрела на меня лишь один раз, и в ее глазах я прочитал желание, которое вызвал у нее. Хищница ли она по природе? Она говорит, что любит меня, но это пустые слова. Она любит того, кого хочет найти во мне, любит те качества, которые мне приписывает. Она желает мой член. Несомненно, ее так удивила обнаружившаяся у нее способность подчинять своей власти других людей благодаря своей сексуальности. Если бы только она не была женщиной, подобной прочим, она бы продолжала использовать свои половые органы как единственное надежное оружие, которым располагает. Она не представляла себе никакого иного способа достижения своих целей. Даже если бы ей указали другие пути, она бы просто не поняла этого, потому что все самое главное для нее всегда разрешалось благодаря сексуальному воздействию и могло сопровождаться кое-какими практическими услугами, оказываемыми тому, кто ее желает. Ее стремление к власти, которое она переносит на любого, может в конце концов, если она будет его удовлетворять лишь половым путем, опустошить ее, лишить ее чувств и желаний, в результате ее будет швырять от любовника к любовнику в бесконечном угаре распутства и разочарований. Я вновь засыпаю, мучимый вопросом, не делаю ли я из нее шлюху. Нет, говорю я себе, как это ни странно, забавляясь, это скорее чудовище, которое обернется против меня и украдет мою душу. Думаю, что я не обладаю характером сутенера. Я недостаточно сильная натура, чтобы властвовать над ней. Осознание этого иногда возбуждает меня и подхлестывает мои слабеющие чувства. Вот такие мысли будоражат меня в редкие минуты одиночества. Когда она просыпается, мысли мои перестают блуждать, и я по-прежнему заворожен ее красотой. Но я все время настороже, словно укротитель, находящийся лицом к лицу с тигрицей. Мы заказываем поздний завтрак в гостиную. Она наливает кофе. Через окна косо падает слабый свет. Сегодня свежее, чем вчера. На ней коричневый пеньюар, она необычайно спокойна и, видимо, отлично отдохнула. Ни малейшим намеком она не вспоминает прошедшую ночь. Уже давно она не казалась мне столь пышущей здоровьем, молодостью и красотой. Закуривая, я делаю ей комплимент, хваля ее радостное настроение и свежесть. «За всю свою жизнь я никогда не чувствовала такой бодрости, — говорит она. — Мое тело просыпается. Это происходит и сейчас. Оно все просыпается и просыпается». Ее лицо освещает непроизвольная чудная улыбка. Она продолжает: «Думаешь ли ты о сегодняшнем вечере?» Вопрос удивляет меня. «Да». Я подозревал, что она колеблется. Она откидывается на спинку стула, выражая свое удовлетворение. Она устремляет свой взгляд на окно. «Не правда ли, как великолепно сегодня на улице?» Я курю, внимательно наблюдая за Александрой. Ее бесстрашие, как мне кажется, — это бесстрашие неведения. У меня его куда меньше. «Тебе понравилась Тереза?» — спрашиваю я.

«В общем, да. Но я знавала лучших. Более молодых, без всякого опыта. Думаю, что после сегодняшнего вечера я сменю девицу. Тереза мне рассказала о других девушках, у которых, как кажется, есть особые способности». Я соглашаюсь. «О, да». — «Ведь может женщина помечтать, да, мой учитель? Я хочу пережить все, что пережил ты. И я хочу быть вместе с тобой, чтобы делать новые открытия». Мне приятно, когда ее губы касаются моего запястья, а ее хрупкое тело, закутанное в пеньюар, склоняется ко мне. «А может быть, тебе не понравятся некоторые мои опыты?» — спрашиваю я. «О-о, несомненно, это так и будет, — восклицает она, — но, по крайней мере, я буду знать, что это такое». Я смеюсь. «Ты прочитала слишком много романов Гюисманса и братьев Гонкур. Критики совершенно правы, утверждая, что они оказывают вредное влияние». Так я пытаюсь выразить свои собственные сомнения и колебания. Мы достигли в своих похождениях такой точки, что я охотно предложил бы сделать передышку. Но, разумеется, я уступаю ее любопытству и позволяю увлечь себя. Я соглашаюсь. Она оживляется и начинает одеваться. После обеда, когда мы отправляемся на прогулку, на ней бежевое платье, украшенное английскими кружевами, и шляпа с фиалками, на мне костюм из твида и шляпа с широкими полями. Через некоторое время я замечаю, что ритм жизни Майренбурга несколько изменился. Сегодня на улицах намного больше солдат. На полной скорости мимо нас проносятся экипажи, направляющиеся к вокзалу. Необычно много людей уезжает из города. Я прошу нашего кучера остановиться на Фальфнерсаллее и посылаю его в киоск за газетой. «Это война, ваша честь, — говорит он мне. — Гражданская война. Разве вы не знаете?» Александра нетерпеливо смотрит на газету, словно ревнует меня к ней. Половина страны на стороне графа Хольцхаммера, а также добрая часть армии. Он опубликовал воззвание, требующее отречения принца Баденхоффа-Красни и роспуска парламента. Он считает, что новый закон о военной программе разорит нацию. Он утверждает, что принц умышленно действовал против воли большинства народа и что он находится под пятой у горстки иностранных промышленников. Разумеется, сам граф Хольцхаммер опирается на австрийское войско. В его рядах болгарские кавалеристы и артиллеристы, находящиеся по найму на службе у Австрии, называющие себя волонтерами. Газеты вопрошали, придет ли на помощь принцу Германия. На данный момент Берлин не отреагировал на происходящие события. Граф Хольцхаммер оборудовал свою штаб-квартиру в бронированном поезде. Его сторонники одержали первую победу в Брондштайне. Преданные ему войска сосредоточились близ Майренбурга. Граф ожидает ответа на свои требования. Его поезд стоит в Слитцерне, в какой-то сотне километров от линии фронта. В газете высказывалось предположение, что принц отвергнет ультимативные требования графа. Подчеркивается, что за свою долгую историю осада Майренбурга никогда не была успешной. Во время Тридцатилетней войны город успешно оказал сопротивление пяти последовательно предпринятым атакам и остался неприступным. Граф Хольцхаммер должен это знать, он почти уверен, что тот блефует. Зато вполне возможно, что принц прикажет парламенту отменить закон о военной доктрине и пойдет на уступки одному-двум крупным промышленникам, которые поддерживают Хольцхаммера. Я пожимаю плечами и протягиваю газету Александре. Во всем этом есть нечто шутовское, и я не могу воспринимать прочитанное всерьез. «Это буря в стакане воды», — говорю я. Никто не заинтересован в том, чтобы разразилась настоящая гражданская война, необходимо разрешить этот конфликт путем переговоров. Я высказываю восхищение храбростью графа Хольцхаммера и отмечаю сноровку и мастерство австрийцев, которые, помогая Хольцхаммеру, несомненно, надеются повысить свое влияние на Вельденштайн. Но Александра опасается, как бы эти события не отразились на ее планах. «Это, может быть, ускорит возвращение моих родителей, — говорит она. — Или они заставят меня поехать к ним». Я раздумываю над этой проблемой и принимаю решение: «В таком случае немедленно возвращайся к себе. Скажи своей гувернантке, что ты уезжаешь из Майренбурга с друзьями, которые позаботятся о твоей безопасности. Дай ей адрес в Брюсселе, неважно чей, затем отправь телеграмму в Рим. Тогда мы сможем повернуть ситуацию в свою пользу». Пораженная моей хитростью, она принимает мой план. Я выхожу из экипажа на привычном месте у моста Радота. Вода серебрится под послеполуденным солнцем. Я усаживаюсь на террасе и заказываю себе анисовку и сэндвич, ожидая, когда Александра выполнит все мои указания. По мосту туда-сюда ходят группы солдат. Такое впечатление, что они великолепно подготовлены. В руках офицеров жезлы и сабли, которыми они указывают направление движения. Меня забавляют их действия, полные решимости и самодовольства. Александра возвращается довольно быстро. У нее с собой багаж — три упакованных чемодана. «Она одобряет мой отъезд, — объявляет она мне, улыбаясь. — Она считает, что сейчас это самое разумное!» Мы возвращаемся в гостиницу. Директор гостиницы, преисполненный рвения и беспокойства, устремляется нам навстречу, видя, что носильщики поднимают наш багаж. Он хочет узнать, не собираюсь ли я съехать утром. Я отрицательно качаю головой. «Напротив, рассчитываю здесь пробыть еще некоторое время». Он облегченно вздыхает. Очевидно, большинство его клиентов готовится завтра выехать. «Сформированы специальные поезда, отправляющиеся в Данциг», — объясняет он мне. У него такой растерянный вид, как у человека, который чувствует, что вот-вот разорится. «Мне кажется, они проявляют чрезмерную осмотрительность, — говорю я ему. — Даже если граф добьется своих целей, это никак не скажется на ваших постояльцах. Они все иностранцы. Решение по этому спору будет принято в ближайшие дни, и все снова нормализуется». Именно так он и относится к происходящему, заверяет он меня. «Но возникла паника. Большинство деловых людей бежит сейчас в Париж или Берлин. На бирже царит хаос. Курсы обмена валюты изменились. Все это беспокоит. Многих клиентов отозвали их общины. Граф Хольцхаммер не скрывает своей ненависти по отношению к промышленникам, в частности к евреям и немцам. Как же им не нервничать?» Я высказываю предположение, что все уезжающие вернутся, не пройдет и недели. «Ну что они могут сделать с Майренбургом? Кто осмелится подвергнуть его красоту опасности, применяя снаряды? Это просто невозможно». Директор засмеялся. Мои слова его, видимо, немного успокоили. Я прошу подать в наш номер чай и бисквиты.

Мы тщательно одеваемся. Александра надевает красное вечернее платье свободного покроя и бархатную коричневую накидку. На Розенштрассе мы сталкиваемся с группой солдат, которые молча неизвестно что охраняют. Мальчишки гоняются друг за другом, делая вид, что перестреливаются. Непривычное эхо придает сумеркам некоторую таинственность. Бордель, к которому мы подходим, кажется нам тихой пристанью. Принимает нас Труди. Фрау Шметтерлинг не видно. За голубой дверью нас ожидает Тереза, и вновь с тем же вдохновением и еще большим наслаждением мы вкушаем радости прошлой ночи. В минуты отдыха Тереза становится разговорчивой. Она с восторгом говорит о фрау Шметтерлинг и о заведении. Она поверяет нам свои чувства, рассказывает о ревности, своей неприязни по отношению к некоторым девушкам. Александра играет роль поверенной, жадно впитывая каждое ее слово. Мы курим опиум. Тереза повторяет большей частью то, что я уже рассказывал Александре об особых комнатах, о симпатиях тем или иным клиентам (которых она, по существующим в борделе правилам, не имеет права называть) или специфических склонностях девушек, с точки зрения того, как они относятся к своей работе, клиентам или подругам. Одолеваемый скукой, я почти силой овладеваю Александрой, сознательно унижая ее в присутствии Терезы, затем заставляю проститутку встать на колени и сосать мой еще покрытый жидкостью Александры член, в это время Александра лижет мой анус. Меня сотрясает конвульсия, которая хотя и приносит мне облегчение, но не доставляет истинного наслаждения. Я принуждаю Терезу проглотить мою сперму. Александра становится пассивной, но я приказываю ей продолжать и прошу Терезу достать из шкафа искусственный член из слоновой кости. Я протягиваю этот предмет Александре. Каждая из них по очереди занимается со мной содомией, я же рыдаю от боли и бессильного страха. Вскоре я так ослабеваю, что они могут делать со мной все, что хотят, мучая меня и заставляя содрогаться. Тереза трется вагиной о мое лицо и пощипывает губами мой пенис, продолжая возбуждать его. Александра вступает в игру, она ласкает мне мошонку, затем сильно сжимает ее, доставляя мне невыносимую боль. Они терпеливо добиваются моего оргазма и потом с обдуманной жестокостью полностью забывают обо мне и начинают обниматься друг с другом. Я кладу руку на член. Александра, краем глаза наблюдавшая за мной, отбрасывает мою руку, прижимаясь всем телом к бедру Терезы. У меня больше нет сил заниматься ими, но я не показываю своего бессилия. Они снова поворачиваются ко мне. И опять член из слоновой кости вонзается мне в анус и остается в нем. Тереза прислоняется головой к моим ягодицам, а Александра садится на нее и, обхватив мою спину руками, подставляет свой клитор ко рту проститутки. Когда она достигает оргазма, то принимается кричать и царапать мою кожу. Тело мое сотрясается, перенимая волны наслаждения, идущие от Александры и Терезы. Мы сотрясаемся втроем, словно в сильнейшей лихорадке. Я переворачиваюсь и слабо тащу Терезу за волосы, чтобы подтянуть к себе. Не переставая постанывать, я проникаю в Терезу, и нас трясет вместе, хотя мы не делаем ни единого движения, краткие спазмы приводят наши тела к оргазму. На этот раз первой заканчивает Тереза, ее вульва быстро напрягается и расслабляется, я вскрикиваю, почувствовав, что Александра хлещет меня по ягодицам и Терезу по ляжкам. Смех Александры сливается с нашими криками. И вдруг провал в черную дыру. Я на несколько секунд теряю сознание. Когда я прихожу в себя, Тереза и Александра лежат по обе стороны от меня, свернувшись в клубочек, словно две благонравные куколки.

«Расскажи нам какую-нибудь историю», — тормошит меня Александра. Уже не первый раз с такой просьбой обращаются ко мне женщины. Я неспособен думать ни о чем другом, кроме секса, и рассказываю о маленькой нищенке, с которой повстречался три года назад в Неаполе. Это до сих пор остается одним из самых странных моих похождений. Я шел вечером по берегу моря, на его поверхности отражались огни города. Я подошел к мосту, надеясь встретить обольстительную проститутку, потому что моя тогдашняя любовница решила провести этот вечер в обществе мужа. Из маленьких кафе, где ужинали рабочие, раздавались звуки шарманки и аккордеона. Повстречавшиеся девицы показались мне совсем некрасивыми, неаполитанки, занимающиеся этим ремеслом, обычно слишком полные и вульгарные, на мой взгляд. Я уже начал с тоской вспоминать Клиши и Монмартр. Ко мне подошли сутенеры, но я движением трости отказался от их услуг. Помню, какой был тогда влажный воздух. Я чувствовал, как по спине у меня тек пот, и беспокоился, не проступят ли пятна на моем пиджаке. Музыка благотворно повлияла на мое настроение, и я уже был готов вернуться к себе ни с чем. В это время передо мной, как из-под земли, намеренно преграждая мне путь, оказалось маленькое существо, лицо которого обрамляли черные кудри. Она была хрупкая, одетая в рваные юбку и фартук. Ей было, несомненно, не более четырнадцати лет, и поэтому она показалась мне особенно соблазнительной. В ней сочетались невинность и недоверчивость, ее облик и манеры девчонки нравились мне, и хотя я почти не понимал ее местного наречия, я улыбался и был готов вступить в игру с ней. Это, видимо, привело ее в бешенство. Эта маленькая приморская Кармен принялась жестикулировать, потирая указательный и большой пальцы жестом, повсюду символизирующим деньги, затем показала большим пальцем поверх плеча за собой. «Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой?» — спросил я ее на чистом итальянском. Она, растерявшись от моего вопроса, нахмурила брови. Поняв, что она имеет дело с иностранцем, она стала объясняться более вразумительно. «Мне нужны деньги, — сказала она. — Вы богатый. Дайте мне несколько лир, вот и все. Вы француз?» Я ответил ей, что я немец. Это, казалось, разочаровало ее. «Вы не похожи на немца». Она собралась отойти от меня, но я остановил ее, положив руку на плечо. Под моей рукой мышцы ее напряглись, и от этого мое желание еще больше усилилось. Она была восхитительна. «Зачем тебе нужны деньги?» — спросил я ее. «Для моего отца», — ответила она. «Он болеет?» — поинтересовался я, чтобы вызвать ее симпатию к себе. «Да, он болеет. Он болеет уже несколько лет. Он сражался вместе с Гарибальди. Он вошел победителем в Неаполь, и его ранили австрияки. С тех пор он живет подаянием. Он вырастил меня. Он заботится обо мне. А теперь он болен так, что даже не может просить милостыню». Я с трудом верил ее словам, однако не сомневался в ее искренности. «Так, значит, теперь вместо него просишь милостыню ты?» Она повернулась ко мне лицом. «Я обращаюсь к христианскому милосердию, только и всего».

Это заставило меня улыбнуться. В Неаполе часто произносят эту фразу. «Я тебе не отказываю, — сказал я ей. — Но что вы дадите мне взамен, ты или твой отец? Видишь ли, я не верю в милосердие. Совершаешь ли милосердный поступок или получаешь от кого-либо милость, всегда это затрагивает человеческое достоинство. Вот посмотри на себя. Тебя бесит, что ты вынуждена просить помощь у иностранца. Ты на меня сердишься и будешь сердиться, соглашусь ли я тебе помочь, или если откажу, в любом случае. Я признаю, что само по себе это делает тебя необычной попрошайкой. А вот если твой отец сможет что-то продать, я бы с удовольствием обратился к нему».

Она помрачнела. «У нас ничего нет». — «Наоборот, — ответил я, качая головой, — ты обладаешь самым ценным сокровищем в мире». Она состроила недовольную гримасу, но я пробудил в ней интерес. «Вы говорите словно священник», — отозвалась она. «Поверь, я не имею ничего общего со священником. Что мне за дело до твоей души! Она принадлежит тебе, и заботиться о ней только твое дело. То сокровище, на которое я намекаю, тебе еще предстоит открыть. Нужно, чтобы оно предстало во всем своем блеске прежде, чем ты осознаешь свою бесценную красоту». Я ласково поглаживал ее грязную шею, а она стояла не оборачиваясь. От любопытства она затаила дыхание. Думаю, что она уловила мои намеки, но хотела убедиться в том, что ее подозрения оправданны. Если я это сделаю сразу же, то, вероятно, упущу ее. Значит, мне нужно было задержать ее внимание еще на какое-то время. «Если ты поведешь меня к своему отцу, я объясню ему понятнее». Она удивленно взглянула на меня. «К отцу? Он очень хороший. Это святой человек, каких мало. Он научил меня добродетели, синьор». Я наклонился к ней, протягивая руку. «Я верю. Но какой отец не сделает это? Ты — прелестная маленькая женщина. Сразу же видно, что ты совсем не такая, как большинство. Твоя мать была из благородных?» Девчонка подтвердила это. «Конечно. Она владела землей. Она всем пожертвовала ради отца и Гарибальди. Она была сицилианка. Из очень старинного рода».

«Я так и думал, — сказал я. — Пойдем, позволь, я провожу тебя до дома». Она, конечно, согласилась, потому что ей нечего было особенно пугаться. Она потащила меня вдоль многолюдных улочек, где, казалось, непрерывно ссорились дети, собаки, женщины и старики, затем она заставила меня спуститься по ступенькам подвала, пропахшего застарелым запахом мочи. Она толкнула дверь. В нос ударил такой густой запах сырости и плесени, что по насыщенности он был подобен крепким духам, и это, как ни странно, меня возбуждало. Она зажгла маленькую керосиновую лампу, нечто вроде ночника, от чего по стенам заплясали дрожащие тени. В полумраке виднелась фигура дремлющего мужчины. Лицо его выражало гораздо более твердый характер, чем я предполагал. Я понял, что купить его дочь будет нелегко. Он открыл светло-голубые глаза и посмотрел на меня как на старого друга. На его лице появилось ироническое выражение. «Синьор, — произнес он. — Я рад встрече с вами». Он говорил непринужденно-дружеским тоном, было ясно, что ему несвойствен такой тон с посторонними, потому что девочка внимательно посмотрела на него, потом на меня. «Вы знакомы?» Человек, казалось, утонул в лохмотьях. Невозможно было понять, где была его одежда, а где постель. Он покачал головой. «Не совсем, — сказал он, — но надеюсь, что это произойдет. Вы джентльмен, синьор?» Это был многозначительный вопрос. «Хотелось бы думать», — ответил я. «Вы богаты?» Качнув головой, я ответил утвердительно. «Я живу в определенном достатке. Но, разумеется, если можно так сказать, у меня ничего нет при себе». Он покачал головой. «Да я тоже понимаю, что вы не безумец». Он нисколько не сомневался в цели моего посещения. «Так, значит, вы хотите дать шанс моей Джине дебютировать на сцене? Или служить в благородном доме? Если только вы не хотите ее взять с собой, чтобы обеспечить ей возможность учиться, синьор?» Джина была очень ошеломлена всем этим и не произносила ни слова. Она забилась в самый дальний угол подвала, села на тюфяк и следила за происходящим, обхватив лицо руками и опершись локтями на колени. Я улыбнулся ее отцу. «Ничего из того, что вы сказали, — произнес я. — Я думаю, что вас оскорбит, если я попытаюсь обмануть вас насчет истинных мотивов и чувств, которые привели меня сюда. Ничего подобного я не имел в виду по отношению к вашей дочери. Вы знаете, что я хочу купить. Но я хочу вам дать обещание. Если вы согласитесь на сделку, вы оба получите нечто ценное и ваша дочь будет по-прежнему принадлежать вам. Я ее у вас не отниму». Это замечание не ускользнуло от внимания Джины. «Я откажусь уйти!» — закричала она. «Она откажется, — подтвердил отец, — если только я не прикажу. У меня еще есть некоторый авторитет, понимаете?» Я признал это. «Большой авторитет, синьор». Я испытывал некоторое унижение от того, с каким достоинством он держался. «Если вы хотите, я готов торговаться».

Он вздохнул. «Вы показались мне благородным человеком. У вас нет никакой болезни?» Я отрицательно покачал головой. «Никакой». Он закусил нижнюю губу, и его голубые глаза пристально взглянули на меня. «Цена будет высокая, кроме того, я поставлю и другие условия». Вот так начался торг о чести его дочери. Джина слушала нас, не оскорбляясь, полностью доверяя своему отцу, который, впрочем, оказался одним из самых честных и здравомыслящих людей, которых я когда-либо имел удовольствие встречать. Мы договорились о цене, которая, как он сказал, была высокой, ведь он знал исключительность и ценность того, что продавал. Он просил меня подготовить Джину, не набрасываться на нее сразу и не допускать безрассудных выходок. Второе условие было куда труднее. Мне нужно было наслаждаться этой юной девушкой здесь же, в подвале, причем в присутствии отца, который хотел убедиться, как он сказал, что ей не будет причинен вред. «Кроме того, синьор, — признался он, — я лишен большей части удовольствий, и испытывать приятные ощущения через вас будет для меня большой радостью». Желание, которое внушала мне девушка, было так велико, что я в конце концов уступил всем его просьбам. Было решено, что я вернусь утром следующего дня с деньгами. Я предложил доставить новые постельные принадлежности. Мне не хотелось завладеть своим приобретением в столь ужасающей грязи. Он сказал мне, что он может превратить этот подвал в волшебный дворец, если таково будет мое желание и если я все эти услуги оплачу и они станут впоследствии его собственностью. Оговоренная цена соответствовала сроку продолжительностью в двадцать четыре часа. Если я пожелаю остаться дольше, необходимо будет доплачивать. Я согласился и с этим. Мы спросили у Джины, согласна ли она с такой договоренностью, и она ответила, что всем обязана своему отцу и сделает так, как он считает нужным. Как я догадывался, старик очень дорожил ею, и эта сделка позволила бы ему сохранить дочь под своей защитой, кроме того, они оба извлекут выгоду, не боясь чрезмерного потрясения при дефлорации. Я вернулся на следующий день, привезя с собой лампы, мебель и целую кучу различных предметов, которые должны были улучшить условия подвала. Два носильщика, которых я нанял, все быстро расставили.

При более ярком освещении тело отца показалось мне опухшим, хотя лицо и руки у него были скорее худыми. Мы положили на постель подушки, матрацы, расстелили ковры, а носильщики помогли ему устроиться. Среди всей этой роскоши он восседал словно будда. Они с дочерью вымылись и надели чистое белье. Я обеспечил их также некоторым количеством простой одежды. Джина поблагодарила меня за это и повесила одежду на крючок в нише, даже не подумав ее примерить. Нищий повел носильщиков в противоположный угол, чтобы они заменили соломенный тюфяк на матрац. Джина застелила его новыми простынями, положила длинный валик-подушку, который я также купил. Запах плесени держался стойко, но он нисколько не беспокоил меня. Чем более уютным становился подвал, тем сильнее становилось мое желание, так что в какой-то момент нищий похлопал меня по ноге, прошептав: «Терпение». Между нами установилось нечто вроде заговора. Мне уже не терпелось, чтобы носильщики поскорее ушли, и я быстро расплатился с ними. Наконец мы оказались одни. «Вы можете начинать, когда вам будет угодно», — сказал отец Джины. Она налила ему немного молока, которое тоже принес я. Он охотно взял его. «Может быть, еще кусочек сыру, — сказал он ей. — Того, что я не смог съесть прошлой ночью». Она пошла за сыром и положила кусок ему в другую руку. Она была пунцовой. Старик, понимая ее смущение, схватил за подбородок ее маленькое лицо. «Этому джентльмену можно доверять, — сказал он. — Нельзя и мечтать о лучшем начале, моя дорогая. Все будет чудесно, я в этом уверен». Он сделал ей знак подойти ко мне. Я стоял теперь возле матраца в одной рубашке, готовый заключить ее в свои объятия. Хрупкая и нежная, она подошла ко мне. Я провел рукой по ее волосам, погладил шею и начал медленно раздевать ее. Я делал это с необыкновенной осторожностью. Всегда боишься повредить женщине, если обращаешься слишком грубо, какими бы физически сильными они ни казались в действительности. Они часто бывают самыми пылкими любовницами, но случается, что доставляешь им боль, когда забываешь об их хрупкости и даешь волю своей страсти. Вот так она и стала моей, такая восхитительная, как я и ожидал. Мои ласки заставили ее забыть о присутствии отца, временами я и сам не осознавал его присутствие. К моему большому удовлетворению, я сумел ртом и руками довести ее до оргазма еще до того, как по-настоящему овладел ею. Успех, которого не всегда легко добиться с девственницей на такой ранней стадии. Она по природе своей была предрасположена к сладострастью, а я всегда замечал, что чем благороднее женщина по натуре, тем быстрее она достигает сексуального экстаза. Однако наиболее яркое воспоминание связано у меня с ее отцом. Я и сейчас еще вижу озаренные мудрой терпимостью глаза этого ветерана-республиканца с болезненно опухшим телом, когда он лежал среди подушек, сжимая в одной руке кусок засохшего сыра, а в другой — деревянную кружку с молоком. В его беззастенчиво-непринужденной позе было какое-то королевское изящество, отвлекающее мое внимание, даже когда я в разгаре акта удовлетворял свои чувства. Он смотрел почти безразлично, не испытывая ни любопытства, ни наслаждения. Он был просто благосклонным наблюдателем. Это выглядело так, словно сам Бог благословлял нашу страсть.

Когда волна блаженства охватила меня, он поднял голову и, улыбнувшись, шмыгнул носом. До него будто доходили флюиды, исходящие от нас, и воздействовали на него. Он глотнул молока и вновь шмыгнул носом, одобрительно качая головой и, должно быть, вспоминая какие-то свои любовные впечатления. Я лежал, развалившись, рядом с Джиной и наблюдал за ним. Он поднял кусок сыра, как бы приветствуя нас, и произнес на местном наречии нечто игривое. И словно впервые заметив его присутствие, Джина повернулась ко мне, лицо ее озарилось широкой улыбкой. Наша взаимная радость была так велика, что мы все трое принялись хохотать во все горло, наши голоса полностью заглушили шум, доносящийся с неаполитанских улочек. С разрешения отца Джины я добрую неделю хаживал в подвал каждый день, платя за каждое посещение. Удовольствие, которое я получал от девушки, нисколько не портило присутствие ее старика, мы занимались любовью с выгодой как для него, так и для себя. Когда мне было пора покидать Неаполь, я оставил ему адрес, по которому он мог бы связаться со мной, если когда-нибудь Джина забеременеет. «Она наша дочь и наша любовница, — сказал он мне, когда, прощаясь, мы пожимали друг другу руки. — Теперь она знает, чего можно ожидать от мужчины. И она знает, что она может желать этого, не чувствуя, однако, себя виноватой. Вот это и успокаивает меня в том, что касается ее будущего. Благодаря вашим деньгам мы сможем жить спокойно почти год. Благодарю вас, синьор. Мы будем вспоминать вас с признательностью и любовью. Мы будем молиться за вас». Джина крепко поцеловала меня, словно жена, расстающаяся с мужем, отправляющимся на работу. С тех пор я больше никогда не видел их и ничего о них не слышал. «Для юного существа это очень хорошо, когда его просвещает кто-то старший, будь то мужчина или женщина, — говорит Тереза. — Но разлука может доставить немало страданий. Я думаю, что твоя Джина немало поплакала, когда ты уехал». — «Я не думаю. Не забывай, что у нее остался отец», — возражаю я. Я оставляю их в комнате, а сам одеваюсь и спускаюсь, как и накануне, вниз. В гостиной я замечаю Рудольфа Стефаника, чешского воздухоплавателя. Его черные волосы взлохмачены, у него рассеянный и скучающий вид. Его массивное тело, кажется, с трудом вмещается в вечерний костюм, который готов треснуть по швам. Когда он говорит, борода его топорщится. Половина собравшихся в гостиной мужчин и женщин окружили его в надежде услышать рассказ о приключениях на воздушном шаре, но видно, что публика раздражает его. Взгляд его перемещается с одной девицы на другую. Он пришел к графу Шметтерлинг с вполне определенной целью и не хочет от нее отступать. Я слышу его речи: «И вот они застукали свою дочь у меня в гондоле шара, когда она сосала мой член. Мне не оставалось ничего другого, как выкинуть ее наружу и обрезать закрепляющие тросы. Задержись я на две секунды, и они бы подожгли оболочку». Старый зануда Майренбуржец счел нужным прервать его, как он сам, несомненно, полагал, остроумным образом: «Значит, вы летали повсюду, будучи на службе у Венеры? А теперь вы будете летать, отдав себя в распоряжение Марса? Будете ли вы помогать принцу в его борьбе с графом Хольцхаммером?» Рудольф Стефаник смотрит поверх головы собеседника: «Любовью занимаются в шелке, а война требует металла. Мой же воздушный шар сделан из шелка, пеньки и ивовых прутьев».

«Какое чудесное сочетание!» Клара, «англичаночка», касается своими длинными ногтями темной ткани, закрывающей его руку. Она высокая и стройная. Фигура ее отличается тонкими хрупкими костями, как у ирландского сеттера. Я пришел к выводу, что она бесхарактерная. Мало кто из проституток обладает твердым характером, или, вернее сказать, они все впитывают в себя столько разных личностей, что невозможно отделить то, что является их подлинным, а что — благоприобретенным. И в этом они не могут сравниться даже с самыми посредственными актрисами. Если великая проститутка хочет продержаться подобно великой актрисе, она должна обладать умом, чтобы показывать свету то же лицо, когда она не занята своим ремеслом. Клара ищет взглядом одобрения. Я с готовностью улыбаюсь. В результате она отходит от Стефаника, проявляя внимание ко мне. Ее духи кажутся мне очень резкими. «Вы знаете графа?» — спрашивает она меня. «Не имею чести». Меня представляют Стефанику. Мы обмениваемся с ним понимающими взглядами и кланяемся друг другу. «Я полагаю, вы только что прибыли?» — спрашиваю я его. «Да, верно, только вчера», — откликается он. «Не совсем удачное время, как мне кажется», — замечаю я. «Да, видимо, это так».

«И вы намерены отправиться отсюда тоже на шаре?»

Он отрицательно качает головой. «Идет война. Нет ни одного солдата, который откажет себе в удовольствии выстрелить по шару. Я его убрал и оставлю здесь до тех пор, пока не закончится эта глупая заварушка. Это продлится не более недели».

«Меньше, — возражаю я. — Здесь никто не выиграет».

«Ну, будем на это надеяться. — Это вступает в разговор малышка Рене, имеющая вид святоши-недотроги. — Мой отец находится в Метце. Он рассказывал мне, в каком жалком состоянии были жители, когда армия вошла в город».

«Но граф Хольцхаммер не зверь», — вмешивается Клара.

«Он джентльмен. Принц и он должны быстро принять разумное решение, — заявляет банкир Шуммель, упитанный господин, преисполненный беспечного доверия и детской жизнерадостности. — Мой дорогой фон Бек, как дела у вашего знаменитого брата?» Несколько минут мы говорим о Вольфганге, затем о Бисмарке, но вот я уже тороплюсь вернуться к Алекс и Терезе. В гостиной благоухает дымом сигар и розовой водой, той смесью, в которой соединяются самые характерные мужские и женские запахи и которая так нравится мне. Холодноватый яркий свет красивой люстры, мягкость персидского ковра и изысканное общество вызывают у меня чувство эйфории, которое, однако, быстро улетучивается. Шуммель опирается на каминную доску из розового мрамора. Его белая лысеющая голова отражается в зеркале вместе с крупной люстрой. Сложив веер, Рене слушает, как он рассказывает о своем недавнем пребывании в Алжире, где он жил в отеле «Святого Георгия». «Директор отеля, швейцарец по имени Эш-Мюллер, такой замечательный, просто потрясающий человек! Вы знаете его?» Я присоединяюсь к его мнению, хотя, честно говоря, не сохранил об этом директоре почти никаких воспоминаний. Я предпочитаю отель Кирша, недалеко от Английского клуба. Рене кажется мне сегодня вечером очень соблазнительной. Она одета в светло-голубое с позолотой платье. Ее каштановые волосы падают крупными локонами на обнаженные плечи. Она тоже кое-что помнит об Алжире, где ее мать служила гувернанткой у одного немецкого коммерсанта. Шуммель приходит в восторг. «Ах-ах, подумать только! Значит, вы были белой наложницей в гареме! И вы сбежали!»

«Точно, — откликается Рене. — В борделе такая уютная жизнь!»

«По меньшей мере, позже вы сможете обустроить свою жизнь так, как хотите». Я почти испытываю ревность, когда вижу, что Шуммель протягивает ей руку, чтобы увести с собой. Я решаю поговорить с фрау Шметтерлинг, чтобы заполучить Рене на следующую ночь. «А потом, у вас здесь столько друзей, — добавляет банкир, — что вам не угрожает скука, которая бывает в обществе одного хозяина».

Я смотрюсь в зеркало и понимаю, что нравлюсь себе. Ухоженные усы, элегантная фигура, вечерний туалет отлично идет мне. У меня глубокие черные глаза и блестящие волосы. В моей манере держаться нет ни капли высокомерия. Неудивительно, что Алекс находит меня таким привлекательным. Я внимательно рассматриваю свой рот. Красные губы несут на себе печать некоторой утонченной сексуальности. Я представляю собой добычу для любой женщины. Интересно, надеется ли Алекс выйти за меня замуж. Не думаю, что это возможно теперь. С моей стороны было бы чистым безумием даже думать об этом. Она слишком молода. Да потом, я и не верю в то, что она по-настоящему любит меня. Когда я вновь присоединяюсь к гостям, сгрудившимся вокруг графа Стефаника, меня вдруг охватывает страх. Я начинаю сомневаться, люблю ли я ее сам. Однако даже от мысли, что она может покинуть меня, я испытываю страдания.

Разговор вертится по-прежнему вокруг войны, и граф Стефаник заметно выходит из себя. Мне кажется, что у него вот-вот отскочат пуговицы от жилета. «Четыре из этих новых пушек Круппа могли бы разрушить Майренбург за один день», — говорит он, почти испытывая от этого мстительное наслаждение. Мы ищем в гостиной военного, который мог бы подтвердить или опровергнуть это заявление. Но среди гостей такового нет. Фрау Шметтерлинг не любит военных. Она считает, что они отравляют атмосферу, что речь их слишком груба, а их болтовня смущает остальных гостей. Но вот господин Лангеншайдт, депутат, считает, что может высказаться от имени армии. Как-никак его сын — капитан, верный принцу, и, слава Богу, именно он, господин Лангеншайдт, снабжает гарнизон скотом и продовольствием. «Хольцхаммер не располагает немецкой артиллерией, — утверждает он. — У него есть только французские и австрийские пушки плохого качества».

«Как бы то ни было, — заявляет Клара, которая снова оказывается рядом со мной и осторожно проводит по моему запястью ногтем большого пальца, — это не должно помешать вашему подъему на шаре, граф».

Стефаник, кажется, не согласен.

«Наверное, можно воспользоваться белым флагом, — говорит Лангеншайдт, чье хилое тело задрожало с ног до головы. — Размахивайте белым флагом!» Шуммель возражает. Он считает, что, поднявшись над Майренбургом с белым флагом, Стефаник наведет Хольцхаммера на мысль, что весь город решил сдаться, а это вовсе так не будет. И действительно, тогда ситуация может стать крайне сложной.

Воздухоплаватель вздыхает. «Мой воздушный шар останется там, где он спрятан сейчас». Он делает знак Лотте и Гиацинте, двум великолепным блондинкам, затем коротко прощается с присутствующими и увлекает девушек к лестнице. С буфета, стоящего у окна, я беру бокал красного вина. Как обычно, окна занавешены плотными драпировками из красного бархата, которые переливаются, как лепестки роз. Мои ноздри щекочут разнообразные ароматы: пачулей, горящих поленьев в камине, сыра и холодного мяса. Я чувствую себя довольно ослабшим и не тороплюсь вернуться к обеим своим дамам. Ко мне подходит Клара, чтобы взять с буфета еще один персик. «Это уже третий. Ну я и обжора, правда?» Я спрашиваю, почему она меня так преследует. Сегодня вечером я не испытываю ни малейшего желания пойти ей навстречу. Она властно смотрит на меня. А может быть, она возжелала Алекс, прослышав о ней от Терезы? «Мне так нравится граф Стефаник, — говорит она мне. — А вам нет? Он твердо верит в эти механизированные полеты. Он называет это «быть тяжелее воздуха». А что это означает?»

«Эти устройства обоснованы теоретически и, вероятно, неосуществимы. Речь идет о том, чтобы летать как птица, которая тяжелее воздуха, а не как дирижабль, который наполнен газом, который легче воздуха».

«Как? — восклицает она, смеясь, чтобы доставить мне удовольствие и польстить. — Так что же, мы все станем ангелами?»

«У некоторых из нас уже сейчас есть такая возможность», — говорю я без вдохновения, не стараясь ни убедить, ни любезничать, бросая нетерпеливые взгляды на дверь, которая вдруг открылась, пропуская женщину. Это княгиня Полякова, на этот раз она без сына. Она меня, конечно, уже заметила. У нее могут возникнуть подозрения, если я повторю свою вчерашнюю выдумку. Я улыбаюсь ей и спешу поздороваться.

Ее сопровождает молодая худенькая особа, которую я не знаю. «Отправила в Вену, — уточняет она по поводу сына. — Я не могла подвергнуть его риску встречи с Хольцхаммером. Он чудовищно злопамятный. Вы не знакомы с Рикхардом фон Беком, Диана? Леди Кромах». Вот нас и представили. Леди Диана Кромах — писательница, она корреспондентка многих английских и французских газет. Она лесбиянка, живет в Париже. «Что привело вас в Майренбург, леди Кромах?» — спрашиваю я ее по-английски. «Я — профессиональный «стервятник», — отвечает она. — А здесь чувствуется запах крови и пороха, как вы понимаете. Война». Кажется, все сегодня настроены на светскую болтовню. В гостиной непривычно многолюдно. Кто-то заводит патефон, стоящий в углу. Звучит немецкая песня, исполненная тоски. Вся атмосфера в гостиной вдруг напоминает мне провинциальный свадебный обед. Короткие завитые волосы леди Кромах украшает жемчужная диадема. У нее овальное лицо, круглый подбородок, серо-зеленые глаза, довольно крупный нос, полные губы, уголки которых слегка опущены, отличаются чрезвычайной подвижностью для англичанки. Владения ее семьи находятся в Ирландии. Ростом она почти с меня, у нее хорошая, хотя и хрупкая фигура. Одета она в бежевое платье, украшенное кружевами. У нее нежный голос. В каждом ее замечании, каким бы банальным оно ни было, кажется, скрыта ирония. Интересно, поборола ли она свою глубоко светскую личность, выработав эту манеру, или она действительно обладала живым умом, который теперь ей приписывает княгиня? «Вы читали ее статьи в «Графике»? Какая проницательность! Она настоящий пророк. Вы просто Кассандра, моя дорогая». Княгиня совершенно покорена своей подругой. С одеждой леди Кромах резко контрастирует черное и такое обтягивающее платье княгини, что это вызывает у меня улыбку, и я замечаю, что у меня такое впечатление, словно я беседую с двумя королевами с шахматной доски. Это сравнение нравится княгине, и она принимается хохотать. «Но в нашей игре, дорогой Рикки, нет королей!» При этих словах леди Кромах улыбается, опуская глаза на веер. Ее плечи и несколько мужские манеры я нахожу чрезвычайно притягательными, поэтому уделяю ей больше внимания, чем ей бы хотелось. Хотя я тоже достаточно привлекателен, она не соблазнилась мной, хотя, по-моему, оценила усилия, которые я предпринимаю, чтобы вызвать ее симпатию, и вроде бы польщена ими. Княгиня Полякова, которую так просто не проведешь, уже начинает на меня сердиться. «А где же сейчас ваш маленький негр, Рикки?»

«Он отдыхает», — отзываюсь я. Это вызывает у леди Кромах любопытство, и теперь уже на моем лице мелькает едва уловимая улыбка. Княгиня, несомненно, поведала ей мою замысловатую историю, в которую она лишь теперь начинает верить. Так невинным образом выдуманная ложь укрепилась еще больше. Это забавляет меня, и мое настроение значительно улучшается. Я возбуждаю любопытство леди Кромах, она начинает с интересом смотреть на меня. Я протягиваю ей портсигар, но леди Кромах не курит, а княгиня Полякова предпочитает тонкие манильские сигаретки. Княгиня торопится представить Диану знакомым, которые явно не вызовут ее ревности в отличие от меня. А около меня снова оказывается Клара, которая кажется мне или слегка пьяной или нанюхавшейся кокаина; маленькую коробочку с ним она всегда носит с собой. Она меня обхаживает так впервые, и клянусь, я не могу сказать, что она находит в этот вечер во мне столь привлекательного. Ее обычно тянет к особам ранимым, чувствительным. Может быть, я кажусь ей таким, хотя чувствую себя так уверенно? По залу плывет вальс Штрауса. «Можно подумать, что сегодня пятница или суббота, а не среда», — замечает Клара. Ведет она себя непринужденно, но я начинаю подозревать, что она подвержена раздражительности и клаустрофобии. Постепенно ее ухаживания оказывают на меня нужный эффект. Я не намерен возвращаться к Александре, к ее иссеченным хлыстом ягодицам, нет, сейчас пока нет. «Сегодня у вас такой элегантный вид, Рикки, — говорит мне Клара. — Шепните лишь словечко фрау Шметтерлинг, и я могла бы чуть позже присоединиться к вам». Я смеюсь. «А-а, так, значит, вам хочется мою…» Я запинаюсь в нерешительности. С торжествующим видом она приоткрывает мне заветный уголок своей души. Наши взгляды встречаются, когда она поднимается со своего места. «Посмотрим, — говорю я, — думаю, что это можно уладить». Кажется, все мы играем сегодня в одну и ту же игру. Клара натянуто улыбается, прикусив нижнюю губу и опустив ресницы. Она растворяется в толпе. Я теперь один. Мое первое побуждение — тихонько удалиться отсюда, и я вежливо прощаюсь с княгиней Поляковой и леди Кромах. «Надеюсь, что мы еще увидимся», — целую я им руки. Княгиня несколько холодна со мной, но мне кажется, что леди Кромах незаметно касается моих пальцев. С легким сердцем под звуки вальса я быстро поднимаюсь по лестнице и подхожу к нашей комнате. С огорчением я обнаруживаю, что мои девочки уснули. Александра похрапывает, приоткрыв рот. Тереза во сне кажется немного чем-то озабоченной, что не мешает ее губам растянуться в простодушной улыбке. Александра открывает глаза, беспокойно и укоризненно смотрит на меня, на лице ее появляется такое выражение, которое я видел лишь у гораздо более старших женщин. «Я думала, что смогу присоединиться к тебе там, внизу, — говорит она. — Ты хорошо развлекся, да?» Она говорит приглушенно-ласковым голосом. «Мне так недоставало тебя». Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее. Тереза шевелится, бормочет что-то невнятное, но не просыпается. «Мне кажется, что пора уходить. Ты довольна?»

«Терезой? — она хмурит брови. — О да. Мы вернемся завтра, правда? Мы сменим девицу?» Я снисходительно отвечаю: «Тебе не кажется, что нам надо немного отдохнуть, побыть вдвоем, хотя бы до пятницы или субботы?» Это ее огорчает. «Но это так возбуждает! Тебе что, уже надоело?» Я отрицательно качаю головой. «Нет, не надоело. Просто нужно быть немного терпеливее».

Она опускает ноги на пол и любуется собой в зеркале. «Что-то не так?» Я уверяю ее, что все в порядке и, конечно, не могу не пообещать ей, что завтра мы сюда вернемся, что, прежде чем мы уйдем, я предупрежу фрау Шметтерлинг. Я сделаю все, что угодно, чтобы сохранить свою мечту, и хочу избежать, насколько возможно, любой ссоры между нами. «Ты замечательный друг, просто чудесный!» Она встает совершенно голая и обвивает мою шею руками. «Я обожаю тебя. Я так тебя люблю, Рикки!» Я страстно целую ее в губы, затем отхожу от нее, стараясь показаться веселым. «Одевайся. Мы должны раствориться в ночи». Тоска и растерянность закрались в мое сердце, меня внезапно охватил гнев, словно мне нужно было физически дать отпор врагу. Напрасно я старался контролировать себя, она угадала мое состояние. Когда она была полностью готова к отъезду, то спокойно спросила меня: «Ты что, сердишься на меня?» Я, разумеется, уверил ее в обратом. «Вовсе нет. Я там, внизу, напоролся на одного старого шута, который осточертел мне со своими рассуждениями о войне. Он испортил мне весь вечер». Она тактично поинтересовалась: «Может быть, ты устал от всей этой авантюры? Возможно, действительно нам лучше отдохнуть завтра». Но теперь уже я хотел непременно продолжать начатое приключение. «Ты в этом уверен?» — настаивает она. «Разумеется». Мое дурное настроение улетучивается. Александра, казалось, тоже успокоилась. Я удивляюсь еще раз, как легко ее успокоить. Она ведь просто ребенок. Именно жизнь и жизненный опыт учат нас цепляться за подозрения, за воспоминания о пережитых страданиях. Она не знает, что такое страдать. Ей знакома только скука. У женщины моего возраста я нашел бы отклик, своего рода симпатию и сочувствие. Но у Александры этого нет. И ведь я сам способствую поддержанию у нее этого незнания, потому что люблю в ней именно ребенка. Если она должна стать женщиной, я потеряю к ней всякий интерес за несколько недель. Мы с ней как бы соблюдаем условия заговора, инициатором которого был я один, потому что я знал, что скрываю. Я не слушаю голос собственного разума, не беспокоюсь о последствиях. Она такова, какой я хочу, чтобы она была. И я не предприму ничего, чтобы изменить ее. Однако не имею над ней никакой реальной власти. Я могу лишь молить о том, чтобы эти моменты длились как можно дольше, потому что Александра в конце концов сама предпочтет разрушить мечту или, что более вероятно, заменить ее другой. Я внимательно смотрю на желтоватое бородатое лицо Пападакиса. Темные круги под глазами, болезненный меланхолический взгляд, который усиливают очки. Даже у его бороды какой-то нездоровый вид. Он, избегая встречаться со мной глазами, медленным аккуратным движением берет какую-то вещь. Я нахожу, что он неестествен. Мне доставляет удовольствие немного поиздеваться над ним. «Вам бы надо больше тренироваться», — замечаю я. Он ворчит и удаляется в тень: потребность явно двуличной натуры. Его плечи сгибаются еще больше, чем обычно. Я испытываю к нему некоторую жалость от того, что он чувствует себя вне опасности только в темноте. «Вы пытались искать снова эти доказательства? — спрашиваю я. — Я вам уже говорил, что фотографии в доме нет». Он задергивает плотную занавеску, которая закрывает дверь в мою комнату, и скрывается за ней. Я делаю маленькую передышку, чтобы наполнить ручку чернилами. Александра раздражена. Опустив уголки полных губ, она проводит рукой по своим мокрым волосам. Сегодня к вечеру ее кожа несколько утратила свою свежесть и цветущий вид. Плечи и груди выглядят словно у восковой фигуры. «Вы слишком много едите… — кричу я Пападакису. — Слишком много хлеба и варенья!» Александра пытается взбодриться, явно устав от собственного настроения. Я протягиваю ей бокал шампанского. Она послушно берет его. «Можно ли раздобыть где-нибудь немного опиума? Это все нервы. А может быть, капельку кокаина?» Я пожимаю плечами. «Ты боишься? Ты хочешь вернуться к себе?» Я еще в полусне, не совсем проснулся. Она отрицательно качает головой. «Конечно, нет. Но все эти последние новости, неизвестность того, кто что делает, где находятся мои родители и все прочее… Ничего удивительного, что я немного взволнована и расстроена. Так ты можешь достать для меня немного опиума?» Она принимается сушить волосы, пристально вглядываясь в отражение своего лица в зеркале на туалетном столике. «Попробую, — отвечаю я. — Но разумно ли?»

Она строит гримаску и смотрит на меня с таким выражением, которое я научился определять как замаскированный гнев. «А есть ли вообще что-либо разумное во всем этом?» Затем она отворачивается от меня, как будто хочет сказать: «Посмотри, что ты сделал из меня! У меня нет никакого желания выслушивать твои нравоучения». — «Не предлагаешь ли ты мне?..» Ну, конечно, она ничего мне прямо не предлагает. «Ты лишь та, что была до того, как мы встретились. Я — не больше чем инструмент для выполнения твоих желаний. Я с самого начала повторяю тебе это. Ты можешь вернуться к своим родителям, если хочешь, и мы останемся добрыми друзьями». Я прекрасно знаю, что она не сделает этого. Я предупреждаю ее попытки предпринимать какие-либо шаги. «Я люблю тебя, Александра», — говорю я. Она начинает плакать. «Ты слишком много требуешь от себя. Приляг на полчасика. Посмотрим, сможем ли мы сегодня раздобыть опиум. Когда ты отдохнешь, пойдем за покупками в магазины модной одежды». Это сразу же воодушевляет ее. У нее, если можно так сказать, нет никакого чувства будущего. Она живет лишь ради маленьких, ничтожных сиюминутных побед. Она решает немедленно одеться, отказываясь от отдыха, чтобы попасть в магазины задолго до их закрытия. Я надеваю светло-желтый жилет, темно-коричневый костюм, ботинки и перчатки из шевровой кожи, белый галстук украшаю жемчужной булавкой. Я вполне доволен своим видом. Сегодня у меня складывается впечатление, что я выгляжу моложе ее, но макияжем она снова восстанавливает равновесие. Она одета в светло-зеленое шелковое платье, манжеты которого сделаны из темно-зеленых кружев. На голове шляпа, украшенная фазаньими перьями. Ее ботинки и перчатки тоже темно-зеленые. Я беру свою трость, она — ридикюль, и вот мы отправляемся. Перед отелем выстроился ряд фиакров, нетерпеливо ожидающих клиентов. У меня портится настроение при мысли, что мы остались практически последними постояльцами отеля, из-за этого наше появление вдвоем стало еще более заметным. Я подумываю, не сменить ли нам отель, но как только мы поднимаемся в экипаж и Александра опускает вуаль, я отгоняю от себя тревожные мысли. На Фальфнерсаллее мы замечаем, что количество солдат увеличилось. На некоторых лавках опущены металлические жалюзи. То там, то здесь рабочие подтаскивают к стенам зданий мешки с песком. Я улыбаюсь. «Они слишком драматизируют события, а?» Александра корчит беспечную гримаску, думая уже только о нарядах, которые скоро купит. Мы переходим из магазина в магазин. Александра заказывает домашнюю одежду, белье, платья, зонтик от солнца, кимоно. Все это я должен осмотреть, одобрить и оплатить. «Торговля стала вялой», — слышу я. Для собственного удовольствия я веду ее к ювелиру и предлагаю ей брошку в виде бело-зеленой глицинии, которая великолепно подходит к ее платью. Она целует украшение, целует меня, и вот передо мной снова маленькая веселая школьница. Мы возвращаемся, следуя по набережным, останавливая фиакр, чтобы полюбоваться двумя лебедями, которые резвятся на волнах. Их силуэты слегка размыты в вечернем туманном свете, кажется, что они постепенно тают и окончательно исчезают в серебристых волнах. В сумерках тополя на Фальфнерсаллее кажутся нарисованными китайской тушью на сером фоне. С их вершин кричат вороны, похожие на мальчишек, томящихся от воскресной скуки, они шумят, но без особого энтузиазма. Почти пустынный проспект являет собой странное зрелище. «Неужели все покинули город? Неужели Майренбург полностью только наш?» — восклицаю я. Мы целуемся. Вернувшись, мы при свете газовой лампочки рассматриваем свертки, новые шляпы, брошку, золотую цепочку, серебряный браслет, обувь. Она все раскладывает на кровати. Она прикусывает губу, гримасничает. Неожиданно мне приходит в голову мысль, что я, возможно, готовлю ее для кого-нибудь другого, того, ради кого она пойдет на любые жертвы, которые никогда не будут предназначены для меня. И это меня не пугает, хотя она уверяет меня в обратном, потому что истинная глубокая любовь всегда должна быть окрашена подозрением и страхом, без чего она не будет так драгоценна. Я пугаюсь самого себя. Мне нестерпимо обнаруживать у себя это необъяснимое малодушие. Я не могу определить его источник. Как дурак, я продолжаю улыбаться. Я умнее, сильнее, опытнее и человечнее, чем она, но все равно я ощущаю себя наивным, глуповатым клоуном, в то время как она выставляет напоказ свою добычу. Моя чековая книжка почти исчерпана. Завтра же мне нужно заказать новую в банке. Если будет необходимо, я могу телеграфировать, чтобы мне прислали деньги. До сего момента семья снабжала меня средствами в определенных пределах, но ее помощь мне прекратится немедленно, как только им станет известно о моих теперешних похождениях. Я уже начинаю спрашивать себя, было ли благоразумно с моей стороны заказать Клару, как я это сделал прошлой ночью. Еще не поздно позвонить фрау Шметтерлинг. Но я испугался упасть в глазах Александры. Я чувствую, как во мне нарастает решимость продемонстрировать свою силу сегодня ночью.

Как раз пока мы едем до Розенштрассе, я слышу неясный шум выстрелов. «Сражаются где-то совсем рядом», — замечаю я. Она возражает мне, покачав головой. Стремясь поскорее попасть в бордель, она выказывает нетерпение. «Шум доносится с реки, это, вероятно, разгружают баржу или еще там что-нибудь». А ведь это началась война. Мы поднимаемся по лестнице. В гостиной звучит веселая французская песенка. Как обычно, мы сразу направляемся в комнату, которую нам указала Труди. Комната намного больше, чем предыдущая, хотя более скромно обставлена, несколько пальм в горшках и две вазы с гладиолусами — цветами, которые обожает Клара. «Какие красивые цветы», — замечает Александра. «Нет двух одинаковых стеблей». Хотя она согласилась подчиняться сегодня вечером во всем мне, рука ее дрожит, когда она протягивает ее к цветку. Я снимаю пиджак и бросаю его на большое красивое кресло. Мне приходится скрывать свою усталость. Сейчас она слишком занята собой, чтобы обращать внимание на оттенки моего состояния. «Мне больше нравится эта комната, — замечает она. — Та была какой-то вульгарной». Я закуриваю сигарету. «А мне нравится вульгарность. Разве это не такое место, где можно и пренебречь хорошим вкусом?» В дверь стучат. «А вот и наша любовница. Открой ей». Сознательно подчеркивая свое подчиненное положение, она послушно направляется к двери. Вот и Клара, одетая во все серое, на плечах у нее горжетка из серебристого меха. Шарф скреплен маленькой ярко-красной розой. «Спасибо, Александра. Вы так восхитительны, как мне и говорили о вас». Она запечатлевает поцелуй на лбу моей малышки и запирает дверь. «Ну, сегодня внизу целая толпа! Такая жара!» Она раскрывает веер и обмахивает лицо. Я угадываю ее обращенную ко мне улыбку. «Садитесь, Александра». Она показывает на стул с прямой спинкой. Александра колеблется. Клара хмурит брови. Александра садится. Она начинает постигать смысл игры. «Начнем с кокаина, — решает Клара. — Вы знаете, как это делается, Александра?» Дитя отрицательно качает головой. «Прежде чем нюхать, я покажу вам, как его готовят. Что касается меня, то я предпочитаю шприц. — Она посмеивается и прикасается к своей щеке. — Как Шерлок Холмс». Она вытаскивает из шарфа квадратную коробочку, обтянутую черным бархатом. «Знаете ли вы, как это действует, Александра?» Она не ждет ответа, да и не получает его. Александра смотрит на ее действия как завороженная. Клара открывает коробку, берет оттуда флакон, заполненный прозрачной светлой жидкостью. Сбоку на мраморной поверхности комода она кладет серебряный шприц. «Это для меня. Для вас двоих будет порошок». Затем появились маленькая бритва с перламутровой ручкой, крошечная баночка из зеленого стекла с черной пробкой, карманное зеркальце в серебряной оправе. Клара манипулирует этими предметами с ловкостью хирурга. Все это не случайные предметы. Не оборачиваясь, она говорит: «Думаю, что теперь вы можете раздеваться, Александра». Я стараюсь не смотреть на них, пока Александра действительно не начинает раздеваться. Клара совершает настоящий ритуал, с которым я, разумеется, не знаком. «Колье и браслеты вы можете оставить, — говорит Клара. — Сложите свои вещи как положено. Я терпеть не могу беспорядка. А теперь идите сюда». Сосредоточившись, она показывает Александре, какое количество кокаина взять из флакона крошечной ложечкой, как измельчить его бритвой, чтобы получить мельчайший порошок, затем она сама разложила на поверхности зеркала порошок, разделив его на четыре примерно равных по длине и ширине ряда. «В следующий раз это проделаете вы сами», — решает она. Затем она наполняет шприц, берет клочок ваты, который предварительно пропитывает дезинфицирующим средством, и кладет на вату иглу. «А теперь вы оба раздевайте меня, — произносит она. — Вы можете делать все, что вам нравится». Если Тереза всегда носила только сорочку и трусики, то на одежде Клары была масса застежек, заколок и крючков. Александра и я набрасываемся на нее словно голодные собаки. Все это время Клара неподвижна как статуя, она сохраняет равновесие и достоинство, несмотря на то, что мы с Александрой тянем и толкаем ее, будто побились об заклад, решив поколебать ее. Алекс встает на колени и лижет ее вагину. «Все идет хорошо, — командует Клара. — Снимайте одежду, Рикки». Я подчиняюсь. Теперь мы все трое обнажены, если не считать горжетки Клары, сколотой розой, и украшения Александры. Клара протирает ваткой руку, затем вонзает иглу. Закончив, она берет две тонкие серебряные трубочки из шкатулки. «По одной для каждой ноздри, — говорит она. — Сначала вы, Рикки». Я склоняюсь к зеркалу и вдыхаю один ряд, затем другой. Александра повторяет эти действия и выказывает удивление оттого, что не испытывает сразу никаких ощущений. Клара слегка икает и смотрит на флакон с такой нежностью, с какой обычно смотрят на любимое существо или на отменное марочное вино. Внезапно голову мою заполняют восхитительные волнующие ощущения, которые растекаются по каждому нерву моего тела и, кажется, пробуждают в крови и плоти новую чудесную жизнь. «О-о!» — это, в свою очередь, Александру охватывают новые чувства. Я завидую ей, потому что она испытывает это впервые. Это же чувство зависти разделяет, несомненно, и Клара. «О-о, Клара!» — Александра с благодарностью смотрит на проститутку, лицо которой озаряется улыбкой знатока. Затем Клара велит мне сесть на стул, а Александре — лечь на кровать. Она принимается методично исследовать тело девушки, царапая его, вонзая в него ногти, нащупывая самые чувствительные точки. Она берет шляпную булавку со стола и нарочно царапает ею левый бок Александры так, что появляются капельки крови, сама она бормочет что-то, а потом странно и слабо стонет. Александра пытается пошевелиться, оттолкнуть Клару, но та ей не позволяет. Проститутка повторяет те же действия на левом боку жертвы, проводя булавкой от подмышки до талии, спускаясь к бедрам, потом к икрам и ступням. Она склоняется, чтобы слизнуть кровь, которую она смакует с искушенным видом. Теперь, лежа на кровати рядом с Александрой, я получаю точно такие же горящие от боли царапины. Клара принимается нас хлестать, шлепать и стегать тонкой тросточкой, пока мы оба не начинаем корчиться и хрипеть, пока мне не кажется, что я наверняка вот-вот умру, если эта восхитительная пытка продлится еще хоть секунду. Голос Александры становится хриплым, она непрерывно исторгает короткие стоны. Клара ворчит. Она переворачивает нас на спину и повторяет всю процедуру, хотя под конец каждый квадратный сантиметр нашей кожи мертвеет от ударов и порезов. Александра лежит теперь, уткнувшись лицом в мои гениталии, а Клара достает фарфоровый пенис, который вонзает в анус девушки, даже не смазав его кремом. Лицо Клары выражает теперь истинное удовольствие. С жестокой радостью проститутка водит туда-сюда своим инструментом, в то время как я поддерживаю голову Александры низом живота, и ее обжигающее прерывистое дыхание возбуждает меня. Ногти Александры глубоко вонзаются в мои бедра. Равномерные движения ее головы начинают возбуждать меня, и я извиваюсь в том же ритме, в каком совершает свои безжалостные атаки Клара. Я нахожу губы Александры и пытаюсь овладеть ею, но Клара отталкивает девушку, садится на меня верхом и отдается мне, добиваясь оргазма с сатанинской страстью. Она вопит. Александра ошеломлена этим, но я давно знаю Клару, я присоединяюсь к ее крикам, почти достигая блаженства, решаясь, однако, повернуть вокруг своей оси Александру, вытащить фарфоровый пенис и заменить его своим членом. Клара начинает стегать меня по ягодицам, как жокей лошадь. Жуткий, невероятный, изнуряющий оргазм сотрясает меня. Клара заменяет меня и снова использует фарфоровый инструмент, на этот раз вонзая его в вагину Алекс, грубо и неумолимо, пока девушка, раскинув руки и ноги не начинает биться как эпилептик. Ее хриплые крики усиливаются, и я боюсь, как бы ее не вырвало. Но вот все кончилось. Спустя добрые пять минут Александра раздражается плачем. Рыдания вырываются у нее из горла, и как будто в экстазе ее тело содрогается. Откинувшись на подушки, Клара курит сигарету с выражением полного удовлетворения. Я по-прежнему не могу пошевелиться. Взор мой затуманился, возможно, под воздействием кокаина. Кожа моя горит, в руках и ногах я чувствую дергающую боль. Сегодня не может быть и речи о том, чтобы спуститься в гостиную. Я засыпаю под рыдания Александры. Когда я просыпаюсь, тело мне кажется раскаленным добела, а душа настолько опустошена, что я могу думать лишь о смерти. И когда я наконец поворачиваю голову, то вижу покрытую кровоточащими ранами и синяками Александру, которая склонилась над комодом, чтобы приготовить новые порции кокаина. От ее способности так быстро приходить в себя у меня брызнули слезы ненависти и зависти. Я снова забываюсь во сне. Но вскоре меня будят осторожные прикосновения рук Александры, движения ее были нежные и любовные. Моментально я веселею. «У нас еще остался кокаин, — шепчет она. — Ну, попробуй сесть, мой дорогой». На Кларе нижнее белье из белых кружев. «У вас, мужчин, никакой выносливости, — говорит она ласково. — Наркотик восстановит ваши силы. Какая вы чудесная пара! — Она походила на женщину, с гордостью говорящую о собаках, участвующих в выставке. — Вот здесь у меня мазь, которую вы можете использовать». Я поднимаю голову, чтобы вдохнуть кокаин, и чувствую от этого почти мгновенное улучшение своего состояния. Александра втирает мазь мне в кожу, покрывая меня ею с ног до головы. Когда она заканчивает, я так же щедро смазываю ее. Все становится на свои места. Клара, как кажется, не торопится покинуть нас, но именно в этот момент мне не особенно хочется остаться с Александрой наедине. Мы курим сигареты, делясь воспоминаниями о прелестях наших бывших любовников. Клара оказывается более разговорчивой, чем Тереза. Мы пьем великолепное розовое шампанское и заедаем его маленькими кусочками сыра. Клару интересует леди Кромах, но я могу ей лишь повторить то, что слышал о ней от других. «Говорят, вы ей очень нравитесь», — утверждает Клара. В разговор вступает Александра, в голосе ее слышится настоящая ревность. «У них здесь комната, — говорит Клара. — У нее и княгини. Но сейчас, кажется, они не интересуются другими девушками».

«О, я так хочу, чтобы мы спустились вниз, — восклицает Александра. — Это возможно, Рикки?»

«Это очень опасно. Я боюсь, что мы не сможем обмануть княгиню Полякову, даже если мы измажем твое лицо жженой пробкой и наденем на тебя мои брюки». Я шевелюсь на кровати. Действие кокаина и нежное прикосновение льняных простыней к моему телу творят чудеса. Все трое мы чувствуем себя такими счастливыми, что мои недавние опасения, моя осторожность, мое благоразумие кажутся мне лишь условностями. «Но что они могут сказать?» — спрашивает она. «Ну-у, они могут наговорить всякого. Я подумаю над этим. Давайте оденемся, если мы на это способны». Я медленно опускаю ноги на ковер и встаю. Ноги мои дрожат. Клара приносит мне одежду. Прикосновение ткани болезненно, мы страдальчески морщимся и смеемся одновременно. «Мы слишком далеко зашли. Завтра нужно по-настоящему отдохнуть. Я думал, что умру этой ночью».

«Я тоже, — откликается Александра. — Но какой чудной смертью! Я так много узнала от вас, Клара. Спасибо». Она выражает куда больше восторга по отношению к Кларе, чем по отношению к Терезе. Для меня их вкусы и поступки непостижимы. В дверь стучат. Фрау Шметтерлинг рассыпается в извинениях. «Я рада, что не помешала вам. Я боялась, как бы вы не ушли. Мне бы хотелось сказать вам несколько слов, Рикки». Александра заволновалась, словно школьница, которую застукали за курением. «Добрый вечер, дорогая». В первый раз я вижу, чтобы фрау Шметтерлинг таким образом входила в комнаты. Она, как обычно, держится с достоинством в своей черно-белой одежде, но кажется встревоженной. «Извините меня, что я несколько минут побеседую с вашим другом». Мы выходим в коридор. «Я выбрала не очень удачное время, — начинает она, — но мне хочется раньше лечь спать. День был слишком бурный. Мы действительно не были к такому готовы. Бедный «месье» едва держится на ногах. Ульрик грозится уйти от нас. Все война виновата. Ничто не побуждает больше к сладострастию, чем страх перед смертью. Я думала пригласить вас остаться здесь, в одной из отдельных комнат, если вас это устраивает. Я оставила ее для вас. До того, пока не кончится вся эта заварушка с Хольцхаммером. До меня дошли кое-какие слухи. В общем, как вы можете предположить… никакого перемирия не было заключено, и Хольцхаммер… Очевидно, он намеревается добиться своих целей любой ценой. Вполне возможно, город пострадает от этого. Ваш отель находится в самом центре. Здесь мы немного в стороне. Так что же?» Ее темные материнские глаза смотрят серьезно.

Меня трогает такая забота. «Вы всегда были добры ко мне, — говорю я, беря ее за руку. — Я неплохо устроился в «Ливерпуле». А потом, я должен подумать и о своей молодой даме».

«Если вы можете пообещать мне, что не возникнет скандала, то я от всего сердца предложу остаться здесь и ей. Принц решил защищаться… О, Рикки, если бы вы могли успокоить меня». Она, кажется, охвачена сомнениями, о чем-то умалчивая в отношении Александры. Ее маленькое пухлое личико выражает тревогу.

«Никакого скандала не будет, даю вам слово». Я, разумеется, лгу. Если родители Александры обнаружат, где скрывается их дочь, деятельность фрау Шметтерлинг в Майренбурге будет закончена. Учитывая это, я отклоняю ее предложение. «Но какой опасности подвергается гражданское население, даже если предположить, что Хольцхаммер завтра войдет в город! Майренбург — не Париж. Здесь коммуны можно не страшиться!»

«Принц решил сопротивляться», — повторяет она.

«В этом случае Германия придет на помощь, и Хольцхаммер будет разбит со всех сторон».

«Пушки… — шепчет она. — Говорят, что…»

«Хольцхаммер не станет стрелять по Майренбургу. Этим он бы вызвал возмущение у всего мира».

Но это, видимо, не убеждает фрау Шметтерлинг.

«Я чувствую себя немного усталым, — говорю я ей любезно. — Я хочу прилечь, мадам».

«Да-да, конечно, — она сжимает мою руку. — Не забывайте, что вы можете рассчитывать на мою дружбу, Рикки». Она вразвалку идет по коридору, затем останавливается. «Я беспокоюсь за вас, мой дорогой». Она двигает пухлыми руками, словно хочет отогнать собственные чувства, затем хихикает: «Доброй ночи, Рикки!»

Наш экипаж с шумом проезжает по смолкшим улицам; Александра хочет узнать, о чем я разговаривал с хозяйкой заведения. Я ей пересказываю. «Но это было бы так практично, — замечает она. — Почему ты не согласился?» Мой инстинкт противится этому предложению. Но мне трудно объяснить самому себе собственные впечатления, я слишком устал. Нервы мои напряжены, тело ноет. Я отчаянно жду момента, когда смогу оказаться в удобной постели в гостинице. Александра по-прежнему в блаженном приподнятом настроении. Она целует и обнимает меня. «Ты — мой господин, ты — мой владыка, ты самый замечательный любовник в мире», — шепчет она мне. По дороге мы встречаем солдат на лошадях. Я вижу, как они раскачивают лампами, слышу их голоса и задаюсь вопросом, ощущаю ли я напряжение внутри себя или оно действительно витает в воздухе. Я вспоминаю княгиню Полякову. Несколько лет тому назад я отправился на один из приемов, на котором, по ее словам, я должен был стать почетным гостем. Она собрала нескольких крестьян, которые обычно жили на ее землях. Молодые люди — и девушки и юноши, как я полагаю, работали на нее. «Представляю вам ваших учеников, — объявила она мне. — Они знают все о вас и хотят, чтобы вы их обучали». Эти странные свежие лица с таким здоровым, естественным румянцем несли на себе, однако, отпечаток вырождения. Они с таким любопытством и жадностью смотрели на меня, словно я был олицетворением сатаны, специалистом по разврату, которому они, поступив в обучение, могут доверить свои души. Я чувствовал, что мне подобная ответственность не по плечу. Княгине Поляковой я признался, что игры подобного рода нагоняют на меня скуку, и спасся бегством из ее дома. Я осознаю пределы своих возможностей и также в некоторой степени мотивы своих поступков. Я живу так, как живу, потому что мне нет необходимости работать и потому что я не наделен большим артистическим талантом. Меня всегда интересовала сфера человеческих отношений и, в частности, сексуальных, хотя я осознаю опасность, которой они чреваты, как и любой другой вид деятельности. Эти предполагаемые крестьяне были такими существами, для которых секс был средством бегства от тусклой жизни, своеобразным приключением. Они не имели выбора, их хлеб зависел от доброй воли княгини. Они не верили ни в себя, ни в свои права как личности, утверждающие свои желания или примиряющиеся с последствиями своих собственных действий. И этим они были опасны. Я думаю, что княгиня Полякова — зловредная личность. Однако, очевидно сейчас я делаю то, от чего отказался тогда в Венеции. В конечном счете соблюдение морали не является моей сильной стороной. Александра хватается за меня, покрывает мое лицо нежными поцелуями маленькой девочки. Только бы удержаться и не задрожать от изнурения, это единственное, что я могу в этот момент сделать.

Войдя в комнату, мы избавляемся от одежды. Она смеется, целует мои раны. Потом она рассматривает в зеркале кровоподтеки, синяки и рубцы от ударов так, словно восхищается новым платьем. «О-о, Клара восхитительна! Такая оригинальная! А ты как считаешь, Рикки?»

Я уже в кровати. «Тебе хотелось бы быть на нее похожей?» — спрашиваю я.

«Быть шлюхой? Конечно, нет. Но вот обладать такой властью!»

Укоризненно качая головой, я вывожу ее из заблуждения. «Да нет у нее никакой действительной власти. Она делает вид, чтобы угодить своим клиентам. Ей платят за то, чтобы она исполняла эту роль. К тому же ей, несомненно, нравится, что ей за это так хорошо платят. Но она…»

Александра скользнула ко мне. «Молчи, Рикки. Ты слишком серьезен. А ты можешь представить меня на месте Клары?»

Я ласково притягиваю ее к себе. Она засыпает почти мгновенно, уткнувшись носом в подушки. Я уменьшаю свет ночника, но не выключаю его совсем. На улице уже рассветает. Я намереваюсь спать по меньшей мере до. полудня. Мне снится темная роковая женщина, которую я не могу узнать. Мать и жрица, она нежна и жестока, она насмехается надо мной и вытаскивает из своего тела розы, усаженные шипами. Она гортанно смеется. Рядом с ней тощая, хорошо дрессированная собака, которая стонет, ползет на брюхе, скалит зубы, рычит, хотя я не решаюсь подойти к ней. Я просыпаюсь, задыхаясь. Золотится заря. Тело мое болит, мышцы одеревенели. Я чувствую себя обессиленным, голова будто сжата тисками. До меня доносится шум с улицы. В какой-то миг мне кажется, что это шум ветра и прибоя. Затем я улавливаю свист, за которым следует взрыв. Через открытое окно слышны голоса. Схватив халат, я бросаюсь на балкон на несгибающихся ногах и стою там, цепляясь за железные поручни. Свет режет мне глаза. Повсюду поднимаются клубы дыма, как будто вокруг горят костры. Я окидываю взглядом площадь, по которой во все стороны бегут людские фигурки. И снова жуткое шипение, и своими собственными глазами я вижу, как качается, а потом обрушивается готический шпиль. Мои предположения относительно того, что Хольцхаммер не осмелится разрушить Майренбург, оказывается, были лишены всякого основания. Хольцхаммер обстреливает Майренбург! Я возвращаюсь в комнату. Александра все еще спит. Она сбросила одеяло. По ее лицу блуждает улыбка. Я борюсь с желанием разбудить ее, падаю на кровать, закуриваю сигарету, подняв глаза к балдахину, прислушиваюсь к звукам, которые оповещают об очередном разрушении. Меня вновь тянет на балкон. Я стою там почти все утро, еще не веря в случившееся, а вражеские снаряды тем временем расплющивают романскую колонну или превращают в обломки тонкую каменную кладку современного здания. Несомненно, на меня продолжает действовать кокаин, потому что я начинаю думать, что обстрел придает городу новую форму красоты, по крайней мере, в этот момент, и, возможно, то своеобразие, которого прежде не было. Так женщина зрелого или преклонного возраста в результате страданий и превратностей судьбы обретает изящество и благородство облика, которые делают ее более привлекательной, чем во время ее юности и первой свежести. Таким показался мне сейчас Майренбург. Это не опечалило меня. Наверняка перемирие должно вскоре принести нам облегчение. Невозможно, чтобы перед всем человечеством осаждающие взяли на себя ответственность и уничтожили величие такого города. И действительно, в полдень пушки умолкают. Принц Бадехофф-Красни не позволит разрушить город. Осенние краски поблекли от серости: дым курится с руин, словно заблудшие души. Я вновь ложусь на кровать и засыпаю, забыв о собственных ранах. Старый Пападакис приносит мне отварную рыбу. С удивлением я обнаруживаю, что от него пахнет спиртным. «Вы так гордитесь своим воздержанием и трезвостью, — говорю я ему, — как будто речь идет о добродетели, как будто это увеличивает ваши достоинства. Вы были так уверены в себе. Но ведь вы тоже хорошо знаете, что значит быть униженным и сломленным женщиной». Он вздыхает и ставит поднос мне на колени под пюпитром, на котором я пишу. «Поешьте, если желаете. Вы еще не закончили свою историю?» Мы оба — ссыльные. Мы не сохранили никаких других связей. «Это вас пугает? — спрашиваю я. — Смотрите, сколько я написал!» Его темные глаза всматриваются в один из углов комнаты. Я вспоминаю, что иногда, когда он был спокоен и умиротворен, он напоминал мне непоседливого ребенка. «Воздерживаться не значит сохранять самообладание, — говорю я ему. — Вы остались мальчишкой. Но вы утратили свое обаяние. Она что же, пронзила вас насквозь? Эх, вы, охотник за вдовушками!» Полагаю, что сержу его. Впервые он смотрит мне прямо в глаза на равных. «А все эти исчезнувшие художники? Жадина! Принесите же мне бутылку приличного розового вина. Или вы уже все выпили? Почему вы думаете, что вас должны осыпать благодеяниями? Вы всю жизнь прислуживали другим, и что же вы полагаете, что вам за это всегда будут платить? Сегодня у вас есть только я, и вы не можете больше вести себя по-прежнему, не так ли? Я — ваша Немезида».

«Вы — сумасшедший», — говорит он, выходя из комнаты. Я хохочу и с отвращением смотрю на куски рыбы. Продолжу лучше писать. Из-под моего серебряного пера ложатся строчки цвета волн Средиземного моря. Что произошло с итальянцами? Что для меня означает их Дуче? Германия уничтожена. Какие ужасные и дьявольские повороты судьбы привели ее к этому? Не предвосхитила ли судьба Майренбурга все это? Как бы это узнать? О-о, какую боль доставляет каждое движение. Александра шепчет на ухо: «Рикки, я хочу есть». Одна мечта перетекает в другую. Я улыбаюсь ей. «Я люблю тебя. Я — твой брат, твой отец, твой муж». Она целует меня в щеку. «Да, я голодна, Рикки. Ты хорошо отдохнул? Я в отличной форме».

Я пытаюсь сесть. «Ты не выглядывала на улицу?» Темно, почти ночь. «Нет, — отвечает она. — А что такое?» Я советую ей выйти на балкон и описать мне все, что она видит. Она воспринимает это как приглашение к игре. Нахмурив брови, но улыбаясь, она подчиняется. «Что случилось? О, Боже мой! Они разрушили…»

«Они стреляли из пушек, — объясняю я. — Хольцхаммер начал осаду всерьез». Сначала она пугается, но тут же начинает ликовать. «Рикки! Но ведь это означает, что я совершенно свободна! Ведь могли же быть жертвы обстрела, а?»

Я глубоко вздыхаю. Мне никогда и ни в ком не приходилось встречать большего легкомыслия и ненасытности.

«Ты — удивительное существо! Ты хочешь, значит, попробовать попасть в Вену? Или в Париж?»

«И покинуть Розенштрассе? А существует ли где-нибудь еще похожее место?»

«Не совсем похожие существуют».

«Тогда подождем, как будут развиваться события».

Ближе к вечеру мы возвращаемся в бордель. До того еще, как к нам присоединяется новая девица (не очень привлекательное создание, во всем подчиняющееся Александре, которая довольно неловко подражает Кларе), нас посещает фрау Шметтерлинг. «Не забывайте о моем предложении, — говорит она. — Этот квартал города их совсем не интересует».

Когда мы возвращаемся, нас останавливают солдаты. Я говорю им, кто я такой. Александра называется вымышленным именем. Солдаты молча выслушивают мои шутки и настаивают на том, чтобы проводить нас до отеля. На следующее утро ко мне является полицейский с предписанием доставить меня в генеральный штаб. Он удивительно любезен. Речь идет о формальности, которую должны выполнить все иностранцы. Я приказываю Александре оставаться в номере и предупредить фрау Шметтерлинг, если я не вернусь после полудня. Между тем на площади Нюрнбергплац я натыкаюсь на чем-то расстроенного капитана полиции, который утверждает, что знает моего отца и является большим почитателем нового кайзера. «Нам нужно остерегаться шпионов и саботажников. Но вы-то немец». Я интересуюсь у него, нельзя ли получить пропуск, чтобы свободно передвигаться по городу. Он обещает мне сделать все, что в его власти, но от него, по всей видимости, мало что зависит. «Зависит от моих командиров, — замечает он. — Они не могут рисковать и позволять кому бы то ни было общаться с противником. Разве вы не знаете, что установлен комендантский час? Ни один житель города не имеет права выходить на улицу после наступления ночи без специального разрешения». Вот что грозит нарушить мои привычки. Я едва ли смогу быть в курсе событий. Пока мы разговариваем, слышны новые взрывы, и я понимаю, что осажденные наносят ответный удар. Полицейский, кажется, пришел в уныние. «Это наши собственные пушки, которые стреляют поверх нас. Хольцхаммер перехватил поезд, идущий из Берлина. Поезд Круппа. Там были еще более мощные пушки, чем те, что использовали против Парижа. Но я не должен бы все это вам рассказывать, месье. Не так-то просто научиться хранить тайну здесь, в Майренбурге». Расстроенный, я возвращаюсь в «Ливерпуль». Александра начинает одеваться и колдовать с баночками и пуховками. «Слава Богу! — восклицает она. — Я уж думала, что они арестовали тебя». Однако она не кажется особенно взволнованной. И вновь ее внимание приковано к зеркалу. Я нахожу ее забавной сегодня, может быть, потому, что испытываю облегчение, обретя свободу. «Обстрел кончился в полдень», — говорит она. «Это меня не удивляет. Несомненно, Хольцхаммер предъявил ультиматум, хотя газеты высказываются по этому поводу довольно неопределенно. Но они подвергаются цензуре». Я бросаю газеты на кровать и снимаю пиджак. «Ты уверена, что хочешь пойти на Розенштрассе сегодня вечером? Установлен комендантский час. Нам нужно уйти до того, как настанет ночь, и возвратиться на рассвете. Мы могли бы поесть в отеле и рано лечь спать».

«Но сегодня пятница, — протестует она. — Клара обещала привести эту подружку… Ничто не обязывает тебя участвовать. Ты можешь только смотреть. Я знаю, что ты устал. Ты не хочешь кокаина?»

Я не в силах упрекать ее. «В таком случае нужно уйти не позже шести часов. Ты завтракала?»

«Я не хотела есть. Ты можешь сейчас заказать что-нибудь».

Я выхожу в гостиную и прошу рассыльного принести нам ветчины, немного сыра, паштет, хлеба и бутылку рейнского вина. Я забираю с кровати газеты и усаживаюсь в гостиной. От мысли, что я нахожусь в этом городе в ловушке, мне становится не по себе. Я надеюсь, что мой банк сможет прислать мне деньги в этой ситуации. Я забыл заказать новую чековую книжку. В газетах говорится, что, по всей видимости, система нормирования продовольствия позволит удовлетворить первостепенные потребности, пока идет война. Один корреспондент узнал от хорошо информированного лица, что Германия скоро отправит войска. Я не обнаруживаю ни малейшего намека на захват пушек Круппа Хольцхаммером. Атака болгар храбро отражена, и они отброшены к порту Чесни на юге. Несколько полков развернуто вдоль первой оборонительной линии, за пределами городских стен. Все солдаты сохраняют высокий моральный дух. Зато среди наемного сброда Хольцхаммера, к которому примкнули обманутые крестьяне и изменники, царит уныние. В мире с ужасом восприняли весть об обстреле Майренбурга. Приводились сравнения с осадой Парижа, Метца и других городов, но, как говорят, каждый раз эти города были гораздо менее подготовлены, чем Майренбург. «Ее зовут Лотта, — сообщает мне Александра, закончив краситься. Она улыбается и откусывает кусочек сыра. — Это именно та, о которой Клара говорила, что она была вынуждена срочно покинуть Париж. А почему?»

Я решаю принять ванну. Раздеваясь, я рассказываю ей то, что знаю о Лотте. Она прославилась тем, что создала нечто вроде спектакля, озаглавленного «Искушение, распятие и воскресение женщины-Христа». Она исполняла эту роль, при этом она должна была сопротивляться всем соблазнам, придуманным присутствующими. Затем она была осуждена, приговорена к казни, привязана к большому деревянному кресту, а потом возвращена к жизни своими зрителями — клиентами. Это зрелище стало знаменитым в Берлине, и Лотта стала «ценным специалистом» в Германии. Потом она продолжила свою карьеру в Париже. Она продолжала давать этот спектакль до тех пор, пока не последовал протест церкви. Ей пришлось устроиться в заведении фрау Шметтерлинг, которая согласилась принять ее при условии, что она откажется от своего спектакля. Последний раз, когда мне представился случай говорить с Лоттой, она сообщила мне о своем намерении вернуться в Берлин и вновь окунуться в дела, и она не скупилась на то, чтобы все устроить наилучшим образом. Чтобы заработать деньги, нужно их сначала вложить. Она с гордостью вспоминала тщательно проработанные элементы своего спектакля. Лотта экономила каждый пфенниг, чтобы поскорее закончился ее «переход через пустыню». Как она сама утверждала, она была актрисой в душе. Александра внимательно слушает. «Оригинальная женщина. Ты знаешь, Клара пригласила нас на сегодняшний вечер в свою собственную комнату. Она, кажется, безумно любит тебя и меня тоже».

Это действительно так, Клара испытывает к нам обоим некоторую привязанность. Это возбуждает мое любопытство и даже в какой-то степени беспокоит. Освежившись, я надеваю свой вечерний костюм. На Александре розовое платье. Она, как никогда, возбуждена и весела. Фиакр везет нас по улицам, заполненным пушками и телегами с боеприпасами; между полуразрушенными каркасами домов и магазинов передвигаются рабочие, перевозя балки, бревна и камни. Все это ускользает от сознания Александры, и она продолжает болтать до тех пор, пока мы не выезжаем на улицу Зингерштрассе. Она, пораженная, ахает: «О, Боже мой! Дворец Мирова!» В это здание XVII века ударил снаряд, проделав громадную пробоину в крыше и верхних этажах, однако не нарушил покой окружавших его деревьев. Я жду, что ее охватит ужас, но этого нет и следа. Подозреваю, что она просто не в состоянии осознать происходящее. Когда она видит вокруг себя разрушения, то широко раскрывает глаза, и судорожная полуулыбка искажает ее лицо. Мне кажется, что она переживает новую мечту. Возможно, этим объясняется ее странное поведение; происходящее представляется лишь переходом к этой более заманчивой мечте. Ей кажется, что в какой-то миг она проснется в мире, где все вновь будет нормальным. Вот почему она теперь ведет себя так беззаботно, словно не подозревает о последствиях. А разве я сам не так же мечтаю? Мимо нас проезжает ярко-красный экипаж. У четырех офицеров высокого ранга, сидящих в нем, гордый вид, на них островерхие каски и позолоченные нашивки. Александра хихикает: «Каждый из них может оказаться Францем-Иосифом! Как ты думаешь, они сражаются за правое дело?»

Я настаиваю на том, чтобы она опустила на лицо густую вуаль, когда, расплатившись с кучером, мы подходим к мирной обители на Розенштрассе. В туманном октябрьском небе кружится множество скворцов. С буков осыпаются листья. «Как чудесно пахнет воздух, — замечает Александра, беря меня за руку. — Я так счастлива, Рикки». Она благодарит меня за то, что находится в таком состоянии духа. Труди, как обычно, берет у меня шляпу, трость и перчатки, затем помогает мне снять пальто, но Алекс остается одетой до того момента, пока мы не попадаем в апартаменты Клары, состоящие из двух больших комнат, расположенных в верхнем этаже дома, откуда видны лужайки и фруктовые деревья в саду. Впервые Клара приводит меня к себе. Обои, диванные подушки, обивка стульев темно-голубого, черного и золотистого цветов. В комнатах пахнет большими желтыми лилиями, которые стоят в вазах по краям бюро из красного дерева. Множество книг, а также маленькое пианино свидетельствуют о том, что Клара, кроме прочего, имеет некоторую склонность к искусству. На пюпитре стоят ноты с произведениями Моцарта и Шуберта. На полках соседствуют немецкие переводы Филдинга, Скотта и Теккерея с произведениями Гёте и Шиллера. Хотя Клара выдает себя за англичанку, я не нахожу на полках ни одной книги на этом языке. Зато есть несколько недавно изданных книг Робертса, несколько низкопробных французских романов, впрочем, здесь же «Нана» Золя (которую все знакомые мне проститутки прочитали с увлечением, смешанным с насмешкой, не столько связанной с героинями романа и с тем, как их описал автор, сколько с самим содержанием романа и его моралью), исторические романы, книги о путешествиях. Клара выходит из комнаты, чтобы встретить нас. На ней черно-белый костюм для верховой езды. «Я так рада, что вы смогли прийти», — говорит она, целует Александру, а потом меня. — Скоро к нам присоединится Лотта». Я хвалю ее вкус, восхищаясь книгами. «Мне быстро все наскучивает, — отвечает она. — Только хорошие книги и красивая музыка меня немного утешают, особенно в такие времена». Я показываю на ее библиотеку. «Однако у вас нет ничего на английском…» Она улыбается. «Я предпочитаю читать по-немецки или по-французски. Вы знаете, я не была в Лондоне уже несколько лет». Когда я пытаюсь узнать чуть больше об этом, она отрицательно качает головой и широко улыбается. Она очень бледна. Если бы я ее не знал, то подумал бы, что она тяжело больна. Не переставая говорить о своих пристрастиях к литературе и музыке, она начинает раздевать пассивно стоящую Александру. Клара ведет мою маленькую любовницу в свою комнату, я следую за ними, листая на ходу томик Лесажа с великолепными гравюрами в нем. Александра ложится ничком на кровать темно-желтого цвета. Клара сообщает мне, что эту книгу ей подарил один писатель, который приезжал из Брюсселя, чтобы насладиться ее обществом. Она смазывает кремом анус Александры, непринужденно идет к комоду и берет оттуда пенис из слоновой кости. «Вы интересуетесь Лесажем?»

«Одно время я, как и все, был им очень увлечен, — отвечаю я. — Этот автор, так же как и Мольер, может дать немало поучительного, особенно когда вы молоды». Она одобрительно улыбается, раздвигает ягодицы Александры и резко вводит в нее свой инструмент. Девушка что-то бормочет. «Кокаин», — просит она. «Позже, — откликается Клара. — Скоро вы его получите. Позвольте мне сейчас это маленькое удовольствие, пока не пришла Лотта. Мне кажется, что Рикки нуждается сегодня в некоторой стимуляции. У вас усталый вид, мой дорогой». Я сообщаю ей, что не собирался принимать активного участия в сегодняшнем действе. «Сказать по правде, постель мне сейчас нужна только для сна. Но, может быть, постепенно я почувствую себя лучше». Клара вытаскивает искусственный член, деловито вытирает его и тщательно укладывает в ящик комода. Эта увертюра предназначалась мне. Александра лежит неподвижно, по положению ее плеч я могу сказать, что нервы ее напряжены, однако она еще не готова обратиться с просьбой к Кларе. «Оставайтесь здесь, моя дорогая», — говорит ей Клара. Мы вдвоем с ней возвращаемся в соседнюю комнату, где она протягивает мне книгу. Это «Саламбо» Флобера. Признаюсь, что никогда не мог ее одолеть. Клару это приводит в восторг. «Я рада слышать это от вас. Мне ее рекомендовал тот приятель из Брюсселя. Я множество раз бралась за нее, но так и не продвинулась дальше сотой страницы. Экзотическая сторона этой истории меня совсем не увлекает. И все эти современные писатели оставляют меня равнодушной. Например, Моро». Я не могу с этим согласиться. «Мое настроение меняется. Иногда мне нравится запах ладана и блеск золота. Это обладает свойством успокаивать». — «Вы еще большая эпикурейка, чем я, Клара!» Я отдаю ей Флобера, которого она ставит точно на прежнее место. «Княгиня Полякова и леди Кромах по-прежнему живут здесь?» Она подтверждает это. «Совершенно точно, они выходили из этой комнаты. Полагаю, что происходит начало связи или встреча после разлуки». Мне это неизвестно. «Княгиня, несомненно, очень увлечена. Что касается леди Кромах, то я бы не рисковала. Кажется, она старается понравиться княгине, но я не уверена, что ее может увлечь страсть. Возможно, она для этого слишком умна. Вы испытываете к ней влечение?» Я отрицательно качаю головой. «Нет, не влечение, а, скажем, некоторый интерес. Я не припомню ни одной лесбиянки из тех, кого мне доводилось встречать, на кого бы она была похожа. Слишком самоуверенна, а? И все-таки она кажется мне самовлюбленной, чем большинство женщин, обычно окружающих княгиню Полякову». Клара опускается в кресло в стиле «либерти» и закуривает сигарету. «Я понимаю, что вы хотите сказать. Эта женщина идет своей дорогой, добиваясь внимания именно тех людей, которых желает она сама. В ней, однако, нет той ненасытности, которой так отличается Полякова. Хотите ли вы теперь, чтобы я послала за Лоттой?» Я отказываюсь, сделав знак головой. «Я с самого утра испытываю чувство голода, просто постоянно хочу есть. Позвольте мне оставить вас вдвоем с Александрой. Она обожает вас и будет счастлива остаться на какое-то время в вашем обществе. Я спущусь примерно на полчаса в гостиную». Клара кажется озабоченной. «Не хотите ли вы сейчас немного кокаина?» Я снова отказываюсь от ее предложения. «Возможно, чуть позже. Мне действительно ничего не нужно. Расскажите Александре какие-нибудь из своих приключений. Или дайте ей поспать. Я скоро вернусь». Спускаясь по лестнице, я понимаю, что мне не терпится узнать больше о том, как разворачиваются события, и я надеюсь узнать кое-что из того, о чем еще не успели сообщить в газетах. В такое время им не очень-то можно и верить. Гостиная полупуста. Здесь больше женщин, чем мужчин. Некоторые из девиц даже не удосужились привести себя в обычный респектабельный вид, который мадам требует от них. Они чувствуют себя расслабленно. Непринужденные позы и развязное положение их ног выдают их беззаботность; они безотчетно усвоили порожденные их профессией манеры, точно так же как военный на отдыхе в гражданской одежде сохраняет выправку или угольщик отдыхает дома на том боку, на котором привык работать. Я замечаю Каролину Вакареску, которая возбужденно беседует со старым джентльменом, одетым в пальто французского покроя. Раскинув руки, он качает головой. «Но зачем арестовывать его? Что он такого сделал?» Каролина замечает меня и подзывает к себе. «Рикки, скажите господину Шмессеру, что граф — честный человек». Я поднимаю брови. «Мюллер?» Господин Шмессер пожимает плечами. «Его поймали на месте преступления, в его руках были документы, предназначенные для Хольцхаммера. Дорогая моя, если бы вы оказались в его обществе, вас бы тоже арестовали. Считайте, что вам повезло».

«Они расстреляют его, Рикки», — говорит она мне. Я выражаю ей сочувствие. Она вот-вот потеряет могущественного покровителя и рискует тем, что долго не сможет его никем заменить. Зато я не могу пожалеть Мюллера. По правде говоря, я испытываю лишь удовлетворение при мысли, что его наконец схватили. «Каролина, — начинаю я, — если в моей власти помочь вам, то располагайте мной. Я не знаю точно, какой суммой денег располагаю в данный момент. Но я все сделаю, чтобы вывести вас из затруднительного положения». Я всегда испытывал симпатию к ней. «Они расстреляют Мюллера», — повторяет она, словно чудовищность этого факта не поразила нас, потом, осознав, что мы этим действительно совсем не взволнованы, она бросается в свою комнату. Но чуть позже она, несомненно, обратится за помощью. Господин Шмессер поворачивается ко мне. «Если она выйдет после наступления комендантского часа, то ее тоже арестуют. Но, — добавляет он, слабо улыбнувшись, — ее не расстреляют. Вы в курсе деятельности Мюллера?»

«Полагаю, что он шпион».

«И вы можете быть уверены в том, что Каролина Вакареску его сообщница. Так же, как и Будениа-Грэц, который сумел здесь восстановить свое прежнее положение и, возможно, находится уже в Вене с описанием во всех деталях нашей стороны. Это гнусные типы. Изменники, мой дорогой господин! Я даже не могу вам сказать, сколько их уже! За эти последние дни я потерял всякую веру в порядочность и человеческую натуру. А этот обстрел! Можно ли найти оправдание Хольцхаммеру? Стрелять по собственным гражданам! По собственному городу!» Он вздыхает, поднося к губам бокал шампанского. «Я страдаю от всего этого, все это очень печально». Я похлопываю его по руке. «Ну, здесь есть все, чтобы улучшить ваше настроение. У фрау Шметтерлинг никогда не разочаровываешься, не так ли?» Он серьезно качает головой. «Надеюсь, что вы правы». Подойдя к буфету, я подкрепляюсь. Вечер начинается. Гостиную заполняют клиенты. Девицы переоделись в элегантные туалеты и внимательно слушают разговоры своих гостей. Как всегда, звучит тихая мелодия вальса. Я поднимаюсь к Кларе. Александра получила свою дозу кокаина. Лотта, блондинка с несколько впалыми щеками, выдающимися скулами и роскошными формами, пышным бюстом и бедрами, мастурбирует искусственным членом на глазах своих любовниц. Я снимаю почти всю одежду и набрасываю халат, который приготовила Клара, усаживаюсь в кресло и, в свою очередь, наблюдаю за происходящим. Позже Александра будет играть ту роль, которую прежде исполняла Клара, но ей недостает естественной утонченности и уверенности. Я же продолжаю свои наблюдения до тех пор, пока не чувствую в себе силы и желание с радостью и удовольствием порезвиться с Кларой. Затем я погружаюсь в глубокий сон, чтобы проснуться только утром. Около десяти часов, отлично позавтракав у Клары, мы возвращаемся в «Ливерпуль». Особенно интенсивно в это утро снаряды обстреливают восточную часть города, и наша прогулка протекает мирно и спокойно до той минуты, пока наш фиакр не поворачивает на площадь и мы не обнаруживаем, что соседнее с нашим отелем здание серьезно пострадало: повреждения были хотя и поверхностные, но достаточно обширные. Я поднимаю глаза к нашим апартаментам. Как раз в этот момент служащие отеля забивают досками выбитые стекла в окнах. Мы поднимаемся по лестнице. Повсюду в комнате валяется битое стекло. Директор отеля уже здесь. Он рассыпается в извинениях и говорит, что может предоставить в наше распоряжение более «надежный» номер на тыльной стороне отеля. Не говоря ни слова ни ему, ни Александре, я спускаюсь, чтобы позвонить фрау Шметтерлинг. Она — одно из немногих частных лиц в Майренбурге, кто имеет телефон. «Если это по-прежнему возможно, — говорю я ей, — я бы хотел теперь принять ваше предложение».

«Разумеется, — отвечает она. — Я распоряжусь, чтобы для вас приготовили комнаты. Когда вы приедете?»

«Думаю, через пару часов».

Она колеблется и нерешительно спрашивает: «Вы привезете с собой свою подругу?»

«Боюсь, что у меня нет другого выбора».

«Я повидаюсь с вами во время обеда», — заключает она.

Пока Александра занимается нашим багажом, я справляюсь о Каролине Вакареску. «Ее не видели больше в отеле», — сообщает мне директор. Я оплачиваю счет одним из бланков чековой книжки. Он продолжает извиняться так убедительно, что мне становится неловко за него и я пытаюсь ободряюще ему улыбнуться. «Пожалуйста, не расстраивайтесь. Мы вернемся сюда недели через две». Я не оставляю ему адреса, где буду жить в ближайшее время. Мы с Александрой исчезнем. Если нас обнаружат, то я всегда смогу обратиться к ее отцу с предложением, когда закончится война. Я могу жениться на ней и избежать скандала, но по тем или иным соображениям я не предупреждаю Александру о своих намерениях, когда мы в сопровождении трех экипажей, нагруженных чемоданами и сундуками, убегаем из разрушенного «Ливерпуля», чтобы попасть в святилище на Розенштрассе.

Читать далее

Комментарии:
Varvara Baenre : отказалась бы от этой затеи совсем 14/04/15
комментарий

Комментарии

Добавить комментарий