Волшебный прут

Онлайн чтение книги Доктор Z Doktor Z.
Волшебный прут

1

«Англия — это остров, каждый англичанин — тоже остров», — гласит пословица, и, где бы в целом мире ни обосновался англичанин, из окружающего моря языков сейчас же поднимается остров — британское владение. Когда мистер А. М. Троубридж купил дом на северном побережье Голландии, казалось, что земля, приобретенная им, внезапно поднялась над окрестными дюнами и насторожившимся серым Северным морем и сказала: «Не надо мне земляных валов для защиты, не надо мне маленьких мальчиков для затыкания отверстий в этих валах во время приливов! Hands off! Я — британское владение! Я — Англия!»

Но каким образом попал в английскую крепость темноволосый, смуглый, горбоносый господин с полным, как луна, лицом, выпуклыми веками над живыми черными глазами и черными усами? Каким образом очутился он в архипелаге долговязых, синеглазых, светлоглазых и светлокожих джентльменов с клюшками для игры в гольф? Вот какой вопрос со скоростью ткацкого челнока носился в воздухе между тремя такими джентльменами в один субботний августовский вечер. Помимо левантийского господина на виллу приехало еще пять человек гостей — три англичанина и два англизированных голландца. Приглашенных было, собственно говоря, только четверо, но мистер Троубридж славился гостеприимством, и господин Фермерен не ожидал никаких протестов со стороны хозяина дома, когда он подвел к нему незваного гостя и сказал:

— Мой знакомый, господин Баршьес. Надеюсь, вы ничего не имеете против, дорогой Троубридж!

И мистер Троубридж ответил, пожимая руку, с сияющей улыбкой:

— Друзья моих друзей — мои друзья. Добро пожаловать, господин Баршьес!

— Впрочем, — продолжал господин Фермерен, — я привез сюда господина Баршьеса не только по собственному почину. Он сам просил меня об этом. И не будь у него того веского основания, что он давно знает вашу виллу, я не решился бы взять его с собой.

— Вот как? — проговорил хозяин дома. — Вы и раньше знали эту виллу, господин…

— Да, — с улыбкой ответил непрошеный гость, — и беру на себя смелость заявить, что в каких бы далеких странствиях я с тех пор ни находился, вилла эта не выходила у меня из памяти.

— Очень приятно слышать! — приветливо воскликнул новый владелец виллы. — Вилла называлась «Solitudo», когда я купил ее, и я сохранил за ней это название. Но надеюсь доказать вам, что уединение не есть пустыня. Джон, подайте коктейль! Господа!

И движением стакана он приветствовал гостей.

У подножия каменной террасы начиналась неглубокая зеленая водная равнина, по которой пробегали длинные волны, точно порывы слабого ветра на полях. Далеко на западе, за узким, утыканным морскими знаками фарватером истекало кровью солнце, похожее на осыпающийся цветок мака. Пять облачков, поднятых кверху ветром, были его оторвавшимися лепестками.

— Добро пожаловать, господин Баршьес! Я понимаю вас. Кто хоть раз видел эту картину, тот не может ее забыть.

У балюстрады, в стороне от других, стоял византийский господин. Кто он такой? Никто не знал этого, а у хозяина дома не было привычки знакомить своих гостей.

— Забавный тип, — заметил мистер Стонхендж. — Похож на музыканта. Может быть, Троубридж собирается угостить нас концертом после еды? Меня музыка не интересует.

— По-моему, он больше напоминает профессора черной магии, — рассуждал мистер Крофтон. — Это было бы забавнее.

— Я скажу вам, на кого он похож, — решил мистер Кроуэл. — Я бывал в Константинополе. Он похож на доктора из какого-нибудь гарема.

Обеденный гонг пробил брешь в общем разговоре. Места занимали в том порядке, в каком подходили к столу, и человек восточного вида очутился на конце стола между мистером Стонхенджем и мистером Кроуэлом. Вначале разговор шел не очень оживленно, но потом вдруг разгорелся и с достойной удивления многосторонностью стал перескакивать с одного предмета на другой, задевая самые разнообразные темы: от вопроса об осушке Зюдерзее к вопросу о том, существовала ли когда-нибудь Атлантида; далее, через роман Бенуа, к дебатам о литературном плагиате и его праве на существование; потом к мистическим изображениям на острове Св. Пасхи и внутренней связи культур. У левантийского господина были свои взгляды и мнения по поводу каждого из этих вопросов. Излагал он их голосом сравнительно приятным, пока владел собой, но крикливым и каркающим, как только начинал увлекаться. Его взгляды, всегда обоснованные и подчас оригинальные, проигрывали оттого, что он отстаивал их с таким невероятным упорством. От внимания более светлокожих гостей не могло ускользнуть, что разговор, собственно, вел он. Когда возникла минутная пауза, мистер Кроуэл наклонился к мистеру Крофтону и пробормотал:

— Кто он, этот тип? Кто-нибудь должен знать его?

— Что-то непохоже. Никто, кажется, кроме Троубриджа. Троубридж глотает каждое его слово. Но во всяком случае он не христианин.

— Следующий раз ты, чего доброго, скажешь, что он и не горбоносый?

Сумерки быстро сгущались, небо почернело, и судовые огоньки на Северном море походили на тюльпаны фантастической клумбы. Постепенно перешли к портвейну, составлявшему одну из традиций дома. Человек восточного вида продолжал вести разговор, совершенно не осознавая, что злоупотребляет своим талантом. Мистер Крофтон наклонился к мистеру Кроуэлу и заявил решительным тоном:

— Мало того, что он не христианин. Он еще и не джентльмен.

Словоохотливый гость закончил анекдот про Дюма-отца, выпил глоток портвейна и фамильярно обернулся к мистеру Крофтону. Лицо у него было такое же улыбающееся, как у луны на четырнадцатый день.

— Простите, — шепотом проговорил он, — как зовут того господина, который приехал сюда вместе с господином Фермереном? Мне кажется, я видел где-то его лицо, но…

Мистер Крофтон ответил ему холодным взглядом.

— Не знаю, — сказал он наконец, — меня с ним не знакомили, точно так же, как и с вами.

Выстрел попал в цель. Лицо странного гостя мистера Троубриджа медленно приняло окраску портвейна. Он сразу умолк, и разговор понесся по разным направлениям, точно упряжка лошадей, не сдерживаемых рукой кучера. Но вот послышался голос хозяина:

— Когда вы были здесь в последний раз, господин Баршьес?

Непрошеный гость старался вспомнить:

— Года три-четыре тому назад, насколько я помню… Нет, кажется, пять!

— Вы хорошо знали прежнего владельца?

— Совсем не знал. То обстоятельство, что я помню эту виллу, объясняется ее местоположением и… причинами личного свойства.

— I see!

Господин Фермерен был, по-видимому, удивлен.

— Как, вы не знали прежнего владельца? Разве вы не говорили мне в клубе, когда просили взять вас с собой, что бывали у него?

Господин Баршьес, у которого было смуглое красивое лицо с необыкновенно белыми зубами, улыбнулся и энергично замотал головой:

— Вы не так поняли меня, дорогой мой!

Румяный хозяин дал понять своим гостям, что пора вставать из-за стола, и все перешли в курительную комнату пить кофе.

То ли кофе был слишком крепок, то ли виной этому было меланхолическое завывание осенней бури, поднявшейся над Северным морем, но когда около одиннадцати часов закончилась игра в бридж, разговор, точно по уговору, перешел на темы о сверхъестественном. Оказалось, что и мистер Крофтон, и мистер Кроуэл были убежденными спиритами с твердой верой во всякого рода чудеса. Мистер Стонхендж был верующий, но не зилот, господин Фермерен — грубый материалист. Его друг Баршьес поразил всех, присоединившись к позиции Крофтона и Кроуэла.

— Как, вы, солидный голландец! — воскликнул мистер Троубридж. — Я считал, что все вы — или материалисты, как Фермерен, или скептики, как доктор Ц.

— Как кто? — переспросил господин с белыми зубами.

Мистер Троубридж сделал движение рукой в сторону гостя с восточной наружностью.

— Доктор Ц., — сказал он. — Я называю его так потому, что имя его невозможно выговорить. Неужели я забыл представить его? Доктор, доктор…

— Циммертюр, — помог с улыбкой тот, кого представлял хозяин дома, в то время как мистер Крофтон наклонился к мистеру Кроуэлу и пробормотал:

— Разве я не прав? Он не христианин.

— Итак, вы скептик, доктор? — спросил господин Баршьес.

— Моя профессия сделала меня им, — отвечал доктор. — Я психоаналитик. Правда, я видел на своем веку много странных явлений и сделал много необычайных открытий, но ни разу до сих пор мне не приходилось сталкиваться с явлением, требующим объяснения сверхъестественного порядка.

— Что вы понимаете под словом «сверхъестественный»? — спросил господин Баршьес с почти покровительственным взглядом в сторону маленького полного ученого.

Доктор Циммертюр поднял плечи и развел руками движением, свойственным его нации.

— Почтеннейший! — воскликнул он, и в голосе его послышались каркающие нотки. — Почтеннейший! Я знаю, что вы хотите сказать. Мы являемся чудом в мире чудес. Мы, люди, — противоречащее разуму соединение духа и материи, носящееся в пространстве, которое должно быть бесконечным, — ибо что может быть вне его? — и которое поэтому кажется нам непостижимым. Мы движемся во времени, которое должно быть вечным, — ибо что могло быть до него? — но явления которого говорят о том, что оно преходяще. Мы не знаем, откуда мы пришли и куда мы идем. Как же мы, окруженные всеми этими тайнами, можем сказать: это сверхъестественно? Или: это естественно? И тем не менее человек измерил невообразимые расстояния и пространства, человек исследовал не один из тех законов, которые управляют ходом вещей. И точно так же, как человек изучил законы, управляющие внешним миром, точно так же он начал исследовать и законы внутренние, — что я и пытаюсь делать по мере сил своих, и до сих пор, почтенный господин Баршьес, до сих пор я еще не встречал такого явления, которому нельзя было бы найти объяснения, затратив на это, конечно, некоторую долю умственного напряжения и терпения.

Он растопырил все десять пальцев и закончил свою речь нотой простуженного ворона.

Мистер Кроуэл наклонился к мистеру Крофтону и проговорил шепотом:

— Разве я вам не говорил? Он не джентльмен.

— Хорошо, — начал господин Баршьес, — но как же вы тогда объясните такой случай?

И разговор естественным путем перешел с призраков к телепатии, когда часы вдруг пробили час и румяный хозяин дома разогнал своих гостей по постелям, угостив их на ночь стаканом грога.

2

Воскресное утро было посвящено гольфу на собственном поле мистера Троубриджа. Психоаналитик, облаченный в красный с желтым свитер, тоже принимал участие в игре, проявляя при этом энергию, достойную восхищения. Его короткие руки вертелись, словно крылья одной из знаменитых голландских мельниц, и он низвергал обильные атмосферные осадки на газон мистера Троубриджа. Стонхендж, Кроуэл и Крофтон наблюдали за ним с веселостью, которую они даже не находили нужным скрывать. Он путался, спотыкался о свои собственные ноги, с неиссякаемой энергией посылал мяч по всем направлениям, кроме того, куда его нужно было послать. Но веселость своих партнеров он встречал широкой улыбкой полной луны.

— Я хочу сказать вам кое-что, — прошептал мистер Стонхендж. — Он не джентльмен, иначе он умел бы играть в гольф. Но в гольф он играет как джентльмен.

Когда они возвращались на виллу, господин Баршьес приготовил обществу сюрприз.

Поле для гольфа являлось естественным продолжением сада, прилегающего к вилле. В том месте, где сад переходил в песчаные дюны, помещался старт с белым флагом. Там росло несколько деревьев и кустов.

Господин Баршьес обернулся к доктору, который в своем красно-желтом свитере походил на яркого экзотического жука, и совершенно неожиданно спросил:

— Доктор, вы верите в волшебную палочку?

Доктор Циммертюр вытер лоб отливающим красками шелковым платком и отвечал:

— Благодаря этому чудесному спорту я сделался настоящим англосаксонцем. Я верю во все, что угодно.

Господин Баршьес загадочно улыбнулся.

— Я забыл упомянуть кое о чем вчера вечером, когда мы говорили о так называемых сверхъестественных явлениях. Я сам немного медиум и обладаю некоторой сверхчувствительностью и в других областях. Устраивать спиритический сеанс с таким отъявленным скептиком, как доктор Циммертюр, не имеет никакого смысла. Но если бы мне удалось показать доктору действие волшебной палочки, то это было бы… Итак, доктор, вы не верите в волшебную палочку?

— До сих пор мне никогда не приходилось встречаться с явлениями, которые заставили бы меня уверовать в нее, — любезно отвечал доктор. — Но ничто не доставило бы мне большей радости, чем поражение моего неверия. Вы рассчитываете найти здесь воду? Но имея в виду обилие воды на Голландском побережье, я берусь найти ее и без волшебной палочки.

Сзади раздался приглушенный смех мистера Троубриджа. Но господин Баршьес, по-видимому, ничего не слышал.

— Моя чувствительность распространяется не на воду, — проговорил он холодно, — а на металлы.

— Боюсь, что на открытие рудников в этой местности надежды мало, — пробормотал мистер Стонхендж, окидывая взглядом окрестности.

— Но ведь могут быть и зарытые металлы, — заметил хозяин дома, который с интересом прислушивался, широко раскрыв глаза.

Господин Баршьес кивнул.

— Вот именно: кто знает, что здесь происходило на протяжении времен? Земля в этих местах может скрывать в своих недрах римский бронзовый щит, она может таить в себе испанские латы эпохи герцога Альбы, она может скрывать какое-нибудь старинное ружье наполеоновского времени… почем знать? Наша страна была свидетельницей стольких вторжений!

— Она может скрывать также и несколько ржавых гвоздей и колесо телеги нашего времени, — дополнил доктор. — Но я не мелочен. Валяйте!

Господин Баршьес закрыл глаза как бы для того, чтобы оградить себя от неприятных впечатлений. Затем выбрал ветку на ближайшем кусте, отломил ее, очистил от листьев и сучков, так что у него получилась совершенно голая ветка в форме Y. Любопытные мальчуганы не могли бы следить за ним с большим интересом, чем эти пожилые английские джентльмены. Потом он взялся обеими руками за концы ветки, прижал локти к телу и, слегка наклонившись вперед, стал медленно двигаться по газону. На лице его было отсутствующее выражение. Англичане следовали за ним на почтительном расстоянии, а в некотором отдалении от них, точно Мефистофель по стопам верующих ангелов, шел доктор Циммертюр. Земля виллы «Solitudo», по-видимому, не скрывала в своих недрах больших богатств металла, потому что господин Баршьес ходил по всем направлениям, и все безуспешно: волшебная палочка молчала. Он выпрямился, провел рукой полбу и с виноватой улыбкой обернулся к своим спутникам:

— Ну конечно, здесь и не может быть ничего. Я знал, что задача предстоит нелегкая, но тем больше было бы торжество, если бы…

Он снова схватился за концы ветки, закрыл глаза и возобновил свои поиски. На его красивом лице было такое напряженное выражение, что доктор пробормотал про себя:

— Много шуму из-за пустяков!.. Но как бы то ни было, а он, видимо, верит в свою сверхъестественную силу.

На этот раз поиски были не так продолжительны. Странствия привели господина Баршьеса к плакучей иве, ветви которой поднимались и опускались на ветру, словно ритм стиха в элегии. Вдруг ветка в его руке резким движением опустилась книзу. Казалось, какая-то магнетическая сила потянула ее к подножию ивы. Он остановился, провел рукой по лбу и затем обернулся к своим спутникам, точно пробудившись от сна.

— Здесь! — проговорил он.

Волнение его английских спутников было так велико, что не прошло и секунды, как клюшки для гольфа заработали в сырой земле. Будут ли вознаграждены их старания? Натолкнутся ли металлические головки клюшек на другой какой-нибудь металл? По-видимому, нет. В течение нескольких минут слышно было только глухое: плупп-плупп. Но вдруг мистер Кроуэл вскрикнул: его клюшка наткнулась на что-то твердое, ответившее металлическим скрежетом. Полминуты спустя он держал в руке какой-то предмет: большую жестянку из-под табака. Доктор собирался было улыбнуться, но улыбка его умерла в зачатке. Мистер Кроуэл вскрыл жестянку ударом клюшки, и на зеленую голландскую траву полился настоящий золотой поток — золотые монеты, золотые монеты и опять золотые монеты!.. Хорошие голландские десятигульденовики, сверкающие, желтые и круглые, как солнца… Сколько их могло быть? По меньшей мере, триста, четыреста штук — три или четыре тысячи гульденов!

Воцарилось минутное молчание, после чего британский флегматизм растаял в солнечном сиянии золота. Мистер Кроуэл закричал «ура», мистер Крофтон, мистер Стонхендж, мистер Троубридж и даже более чем флегматичный господин Фермерен подхватили его:

— Браво, господин Баршьес, браво! Что вы на это скажете, доктор?

Доктор Циммертюр развел руками, точно пестрый жук крыльями.

— Я скажу, — широко улыбаясь, отвечал он, — что господину Баршьесу следовало бы поехать в Клондайк. Если он проделывает это с простой ивовой веткой в Голландии, то каких только дел он не наделает там?

Господин Баршьес, видимо, устал после произведенного им опыта. Он рассеянно улыбнулся.

— Я рад, если мне удалось пробить хотя бы маленькую брешь в скептицизме нашего милейшего доктора. На небе и на земле, кроме этого…

Он замолчал, собрал золотые монеты в жестянку и рыцарски протянул ее хозяину дома:

— Тут не так много, — сказал он, — но меня радует, что…

Мистер Троубридж с удивлением посмотрел на него.

— Что вы этим хотите сказать?

— Земля ваша, дорогой друг, и все, что находится на или под поверхностью земли англичанина…

Мистер Троубридж отмахнулся от него обеими руками.

— Не будь вас, это золото пролежало бы там, где оно лежало, до скончания века. Чье бы оно ни было, но оно во всяком случае не мое. Господа, нас ждет ланч!

3

За этим ланчем акции скептицизма были весьма низки. Доктор не пытался скрывать своего поражения, но те доводы, которые он приводил, были недостаточно красноречивы для правоверных.

— Я сознаюсь, — говорил он с опущенным в тарелку взором, — что я недоверчив. Но в том, чему я был свидетелем сегодня, не может быть места недоверию!

Доктор поднял свой стакан, приветствуя господина Баршьеса, который ответил тем же, только забыв отпить из своего стакана. Казалось, утренний эксперимент истощил его силы. Он почти не говорил. Но этого вовсе и не нужно было. Крофтон и Кроуэл выступали в его защиту с большим рвением, чем если бы он сам говорил за себя. Повторялась старая история: ученики, видевшие чудо, становятся большими фанатиками, чем сам чудотворец. Еще до того, как закончился ланч, мистер Кроуэл и мистер Крофтон построили целое новое учение. И первой их заботой было обратить всех сомневающихся.

— Если бы вы своими собственными глазами не видали этого, — кричал мистер Крофтон, — то вы, конечно, стали бы отрицать, что это вообще возможно!

— Нет, не думаю, — сказал доктор. — Я очень немногое на свете заранее объявляю невозможным.

— В таком случае, если бы вы не прямо отрицали этот факт, — загремел мистер Кроуэл, — то вы постарались бы сжить его со света своими рассуждениями.

— Само собой разумеется, что я постарался бы найти этому естественное объяснение, — согласился доктор, не поднимая глаз.

Мистер Крофтон не преминул воспользоваться случаем:

— Почему же вы теперь не сделаете этого?

Доктор имел такой вид, точно на него напали врасплох. Он поднял свои круглые глаза к потолку, мигнул несколько раз и потом посмотрел на мистера Крофтона.

—  Теперь?  — повторил он.

— Да, вот именно теперь! — настаивал на своем неумолимый Крофтон. — Почему вы не находите естественного объяснения явлению, свидетелем которого вы были? Это лучше всяких рассуждений. Найдите научное объяснение тому, что мы видели сегодня утром, и я уверую в вас! В противном случае вам придется простить меня, если я останусь сторонником господина Баршьеса.

Доктор стал рисовать какие-то фигуры на меню, лежавшем возле его прибора.

— А в чем заключается объяснение господина Баршьеса? — спросил он.

Баршьес вздрогнул, точно оторванный от совершенно других мыслей.

— Мое объяснение? — сказал он и закрыл глаза. — У меня нет никакого объяснения. Разве можно объяснить сновидение? Впрочем, я забыл, вы говорите, что можете объяснить. Ну а такой сон, который потом сбывается? Я почувствовал, как по моему телу прошел магнетический ток, он толкнул меня к плакучей иве, ветка нагнулась к земле… остальное вы сами знаете.

Доктор продолжал рисовать на своем меню площадку с деревьями, одно возле другого, с их характерными особенностями.

— Вы взяли ветку самшита, — сказал он. — Не могло ли это иметь значение?

Веселость его противника была необыкновенно шумлива.

— Вот это называется научным объяснением! — воскликнул он. — Порода дерева — ключ к разгадке! Браво! Браво! Ха-ха!

Мистер Кроуэл, мистер Крофтон и все сидящие за столом присоединились к его хохоту. Доктор пытался было заговорить, но его прерывали раскаты смеха.

— Посмотрите на него, — прошептал мистер Крофтон довольно громко, — ну разве он не похож на паяца?

Наконец доктору дали возможность заговорить.

— Вот видите ли, в этом случае я принужден буду в качестве ученого стать в оппозицию господину Баршьесу, — сказал он под новые взрывы смеха. — С моей точки зрения, с моей строго научной точки зрения, в данном случае порода дерева имеет решающее значение. С веткой другой породы господин Баршьес никогда не нашел бы того, что он нашел. Неужели вы будете настаивать на том, господин Баршьес, что ветка яблони сделала бы то же самое?

— Да! — со вздохом вырвалось у счастливого экспериментатора между двумя раскатами смеха.

— Или, например, ветка грушевого дерева?

— Полно, перестаньте! Да!

— Или ветка серебристой… серебристой березы?

— Да-а-а-а…

Смех господина Баршьеса медленно сошел на нет. Он украдкой взглянул на доктора, но доктор не поднимал глаз от своего рисунка, на котором к остальным деревьям прибавилось несколько берез. Взгляд господина Баршьеса проследил за взглядом доктора, и он перестал смеяться.

— Березы? — повторил он, глядя на рисунок. — А почему бы и нет?

— Вот в этом и заключается весь вопрос. Вы говорите «да», а я говорю «нет». Давайте разрешим этот вопрос самым простым способом — путем пари?

Он задумчиво нарисовал лошадь среди деревьев — беговую лошадь. Господин Баршьес поднял свои глаза с рисунка на лицо доктора, круглое и добродушное, как луна востока.

— Пари?

— Да. Я возьму ветку самшита, а вы возьмете какую-нибудь другую. Я утверждаю, что найду больше вашего. Нет… пусть лучше каждый из нас останется при том, что он найдет!

Господин Баршьес, казалось, не понимал, шутят ли с ним или говорят серьезно, но англичане за столом подняли гул.

— Пари! That's right! Надо и ему дать шанс! Посмотрим, что этот маленький…

Господин Баршьес попробовал было протестовать, но никакие протесты не помогали.

— Пари — это хорошая вещь! Вы, конечно, не верите в его болтовню, Баршьес? Ну так и держите пари!

Через какие-нибудь пять минут все встали из-за стола и отправились в путь. В передней маленький доктор остановил хозяина дома.

— Мистер Троубридж, if you please! Можно у вас попросить заступ?

— Заступ?

— Да. Очень может быть, что господин Баршьес найдет еще золото, может быть, я найду только банку из-под анчоусов, но мне не хотелось бы выкапывать ее голыми руками.

Ответом был новый взрыв смеха. Зажав под мышкой заступ, доктор открывал шествие, направляясь к полю для гольфа, где он с величайшей серьезностью срезал две ветки. Одну, еловую, он протянул своему противнику, вторую, ветку самшита, оставил себе.

— Кто начинает?

Господин Баршьес, который, видимо, был в бешенстве от всей этой истории, гримасой дал понять, что доктор может начинать.

Доктор закрыл глаза так, что длинные ресницы бросили мягкую, бархатную тень на его полные щеки; он прижал руки к телу точно так же, как это сделал господин Баршьес, и судорожными движениями стал передвигаться по газону. Англичане следили за ним, потешаясь от души. В зеленом спортивном костюме с короткими брюками, который он надел к ланчу, доктор ужасно был похож на гальванизированную лягушку. Вот он стал приближаться к группе из трех серебристых берез. Перед средней из них с ним точно сделался припадок конвульсий: ветка в его руке была направлена вниз. Он выпрямился и провел рукой по лбу.

— Здесь! — проговорил он, указывая на место перед березой.

Англичане, смеясь, захлопали в ладоши.

— Как вы думаете, доктор, что бы это могло быть? Водопроводная труба? Коробка из-под сардинок?

Доктор, не отвечая, схватился было за заступ, но его предупредил господин Баршьес.

— Позвольте мне, как заинтересованному в пари, — пробормотал он с гримасой, которая должна была изображать улыбку. Он замахнулся — «почему так высоко?» — подумали остальные — и опустил заступ. Одновременно раздался крик нескольких человек:

— Берегитесь! Берегитесь!

Заступ со свистом опускался на голову доктора. Но прежде чем он успел коснуться ее, маленький толстый ученый сделал прыжок в сторону того, кто замахнулся им. Обхватив своими короткими руками его туловище, он яростно сжимал его до тех пор, пока тот не очутился на земле.

— Мистер Троубридж! — задыхаясь, проговорил доктор. — Помогите мне! Ему не удалось убить меня заступом, но он очень сильный… он…

Остальные стояли, словно пораженные громом. В чем дело? Но когда противник доктора резким движением освободил свои длинные руки и вцепился ими в его жирную шею, англичане пришли в себя. Им редко приходилось видеть лицо, дышащее такой жаждой крови, как лицо господина Баршьеса. Через три минуты он был уже под надежной охраной шести добрых британских кулаков, и доктор поднялся с земли весь перепачканный, тяжело дыша.

— Что такое, в чем дело? — начал мистер Троубридж, но не получил ответа на свой вопрос и не потрудился даже повторить его.

Ибо, вместо того чтобы давать какие-либо объяснения, доктор схватил заступ и принялся раскапывать дерн. Он копал, копал так, что пот ручьями струился по его лицу, и в конце концов работа его увенчалась успехом: между корнями березы обнаружилась большая жестяная коробка, и, когда доктор ударом заступа вскрыл ее, глазам присутствующих представилось не золото, но самая большая пачка ассигнаций, какую им когда-либо приходилось видеть в жизни.

— В чем дело? — удалось наконец выговорить мистеру Троубриджу. — И вы тоже волшебник? И неужели все мое поле для гольфа полно денег?

Но показав рукой на свою шею, доктор отклонил всякие объяснения, взял жестянку и быстро пошел вперед по направлению к вилле.

Господин Баршьес, который следовал той же дорогой под охраной шести крепких британских кулаков, начал серию отборнейших голландских ругательств, и только благодаря необыкновенным своим способностям и возможностям голландского языка он к моменту возвращения на виллу не закончил этой серии и ни разу не повторился.

4

— Разгадка? — спросил доктор Циммертюр, наклонившись над стаканом освежающего грога из виски. — Разгадка заключается в том, что мне всегда хронически не везло на бегах. Я играю с тех пор, как помню себя, и всегда проигрываю. Такова моя участь в этой жизни.

Во всяком случае вы поймете мое удивление, господа, и зависть, когда семь-восемь лет тому назад одна банкирская фирма, по имени «Бейтендейк и K°», обосновалась недалеко отсюда в Гааге и гарантировала всем своим клиентам десять процентов в месяц на их вклады. Заметьте себе, в месяц! Сто двадцать процентов в год! Но каким образом эта фирма собиралась наживать свои деньги? Игрой на бегах во всем мире. У фирмы были прекрасные связи с Парижем, Берлином, со всеми английскими конюшнями, даже с Копенгагеном. Всюду они знали хороших лошадей, и всюду они забирали деньги, когда те приходили первыми.

Чем все это должно было кончиться, легко можно было предвидеть. Вкладчики получали свои деньги в течение трех месяцев… или, может быть, четырех, а в один прекрасный день кем-то было подано заявление. Господин Бейтендейк был арестован в кафе в Гааге. В несгораемом шкафу не оказалось ни гроша, что, по-видимому, вызвало гораздо меньше удивления у чинов полиции, чем у самого господина Бейтендейка. Он рвал на себе одежды, уверяя, что он честный человек, но это не помешало ему отправиться в тюрьму. Там, как это ни грустно, он схватил чахотку и умер до отбытия срока наказания. Компаньон его не был арестован вместе с ним. Его искали повсюду, но он блистал таким же отсутствием, как капиталы вкладчиков и их дивиденды.

Я уже говорил, что мне в игре всегда не везло, и с интересом следил за процессом, несмотря на то что моих денег за фирмой не числилось. Я построил свою собственную теорию, которую в то время не считал нужным сообщать кому бы то ни было, так как она не могла быть доказана. Основана она была отчасти на явном недоумении господина Бейтендейка при виде пустого шкафа, отчасти на том, что заявление в полицию было сделано рано утром, а арест был произведен днем позже. Я сказал себе, что компаньон господина Бейтендейка мог узнать от кого-нибудь о заявлении и имел возможность исчезнуть, захватив с собой наличность кассы. Что он сделал с ней? Если он был человек непорядочный, то уехал с ней за границу один. Если он был человек порядочный, то должен был позаботиться о том, чтобы его компаньону досталась причитающаяся ему доля добычи. Сделал он это? Да, но сделал ли он это и каким образом, стало для меня ясно лишь здесь, на вилле мистера Троубриджа, пять лет спустя.

Компаньона звали Ван Селдам, и вот что он на самом деле сделал. Когда до него донеслись слухи о том, что готовилось, он, недолго думая, забрал всю наличность кассы: с достойной похвалы предусмотрительностью фирма избегала текущих банковских счетов и хранила все свои деньги наличными. Из Гааги он трамваем поехал в Схефенинген и нанял там моторную лодку, которая должна была увезти его. Но перед этим он посетил виллу «Solitudo», которая в то время оправдывала свое название. Так как был ноябрь, она пустовала. И Ван Селдам, и господин Бейтендейк уже раньше знали эту виллу, когда наезжали в Схефенинген. Прежде чем покинуть берег, он послал своему компаньону телеграмму. Она фигурировала на суде в числе других бумаг, но никому и в голову не пришло, что это могло быть не тем, за что ее принимали — за телеграмму от какого-то игрока, дающего разрешение поставить деньги на ряд определенных лошадей. Я сам читал ее, она была напечатана в газетах: «Ставка Солитудо Плакучая Ива высшая ставка Серебристая Береза II». В то время я долго раздумывал над этой телеграммой. Я знал большинство конюшен на континенте, там не было ни одной лошади, которую звали бы Солитудо, Плакучая Ива или Серебристая Береза. С другой стороны, имена эти были возможны, а в конце концов вся эта история вовсе не касалась меня. Но результатом моих размышлений было то, что я и сейчас, через пять лет, помню эту телеграмму слово в слово. Когда господин Баршьес сделал свое ошеломляющее открытие под плакучей ивой, я начал раздумывать, а подумав немного, спокойно и на досуге стал психоанализировать господина Баршьеса. Где и каким образом? — спросите вы. За столом, во время ланча. Я стал рисовать на моем меню, которое господин Баршьес прекрасно видел, сначала плакучую иву, потом березу и, наконец, беговую лошадь. Когда он увидал лошадь, я по его лицу, как по раскрытой книге, прочел, что он все понял, а потом я сделал свое маленькое открытие под средней из трех серебристых берез.

Вы спросите меня, зачем господин Баршьес сделал это? Почему он не произвел раскопки во мраке ночи? Сейчас он, верно, горько раскаивается в этом, но на вопрос, почему он поступил так, как поступил, нетрудно ответить. Человек, посылающий такие телеграммы, как господин Баршьес… виноват, господин Ван Селдам, — артист, а артисту мало одной прибыли, он любит артистические эффекты, он жаждет публики. Разве я не прав? Как бы то ни было, а клиенты фирмы «Бейтендейк и K°» имеют теперь шансы на маленький, хотя и запоздалый дивиденд.

Доктор замолчал, чтобы промочить себе горло пенящимся напитком. Мистер Крофтон наклонился к мистеру Кроуэлу и проговорил шепотом:

— Он джентльмен.

Мистер Кроуэл отвечал шепотом:

— И христианин.


Читать далее

Волшебный прут

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления

закрыть