Read Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8 Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Герой-чудотворец
4. Храбрец и ярмарка

Первой мыслью, которая пришла Чарли в голову следующим утром, как только он проснулся, была страшная мысль, что он потерял работу. Отчаяние продолжалось всего несколько секунд, потом он вспомнил всё, что произошло накануне, и смог спокойно открыть глаза и встретить взглядом «Нью-Сесил отель». Он напомнил себе, что он – человек, вокруг которого раздувают шумиху. В кармане его пиджака лежал чек на пятьсот фунтов. Он долго и осторожно разглядывал спальню в стиле Антуанетты, ее серые стены с пурпурным орнаментом. Спальня встретила его взгляд непоколебимо, она никуда не делась, она существовала в действительности, а рядом с кроватью лежал его костюм, положенный так, чтобы его можно было быстро и удобно надеть. Итак, он был здесь, в великолепном, самого высокого класса отеле и жил в нем, как лорд. Всё, что ему надлежало здесь делать, – это только требовать.

Вместе с завтраком, который он решил съесть в гостиной, были доставлены письма. Их переслали из редакции «Дейли трибюн». Письма была распечатаны, и это ему не понравилось. Письмам он не придавал особого значения, но в конце концов эти письма были адресованы ему. После завтрака – за едой он не хотел читать столько писем от незнакомых людей – он закурил и неторопливо занялся корреспонденцией. Писем сегодня было больше, чем он получал за год. Все они были от неизвестных людей, за исключением одного, от Дейзи Холстед, сейчас Дейзи Флетчер. Она писала, что ни капли не удивлена и что если он еще не забыл своих друзей, то должен заехать к ним, как только будет в их краях.

Чарли, не претендуя на знание женщин, сразу же понял всё. Она была не против начать что-нибудь опять, хотя стала миссис Флетчер каких-нибудь пять минут назад. Что ж, ему теперь безразлично. Не принимая во внимание факт, что разрыв их произошел по взаимному согласию, он настроился на красивую горечь и пессимизм и насладился ими. По сравнению с этим письмом все остальные были скучными, хотя содержание их было неожиданным и ставило в тупик. Пять писем прислали женщины, они заявляли, что он, как ни странно, очень похож на их умерших мужей или сыновей; одно было от дамы, которая спрашивала его, что он думает о жестоком обращении с животными и о вивисекции. Двое мужчин притворялись, что знакомы с ним, хотя ни их фамилий, ни адресов Чарли до этого никогда не слышал, третий предлагал ему туманный и непонятный способ разбогатеть; четвертый был очень недоволен противопожарными средствами и, видно, считал, что Чарли следовало бы давно познакомиться с ним. Автор одного письма, который подписался «сержантом», подчеркивал, что некогда в окопах он тоже был «Героем-чудотворцем», а сейчас без работы, голодает, и никому до него нет дела. Последние три, казалось, были написаны сумасшедшими; Чарли ничего не понял из них, не мог их расшифровать, особенно то, которое начиналось словами: «Мужчина моей мечты». Он просто отложил их, в сторону. Когда он сказал себе, что начинает понимать, сколько странных людей живет на свете, пришел Хьюсон – смешной молодой человек со смуглым обезьяньим лицом, журналист из редакции «Дейли трибюн».

– Девиз сегодняшнего утра – грабеж! – объявил он. – Будем трясти город.

– Что-нибудь новое? – спросил Чарли.

– Всё будет новым, а это уже не годится, – показал он на костюм Чарли. – Получишь новую экипировку, нет, несколько новых экипировок. Костюмы, обувь, рубашки – всё. Я твоя сказочная крестная мама, сынок.

– Кто будет платить?

– Магазин. Всё пойдет за счет рекламы. Реклама, реклама – вот где собака зарыта.

– Похоже, что всё здесь – одна реклама, – проворчал Чарли.

– Конечно. Реклама и Взятка. Они теперь вместо Гога и Магога. Мы устроили тебе визит в «Мужской универмаг». Знаешь «Мужской универмаг»? Самый большой мужской магазин в Лондоне, в Англии, в Европе. Да! – крикнул он, словно обращался к переполненному Альберт Холлу. – В восточном полушарии! Господи, благослови восточное полушарие! И почему наш друг Кинни еще не написал ни одной статьи о восточном полушарии? «Следующая сногсшибательная статья Хэла Кинни в будущее воскресенье: «Боже, спаси восточное полушарие!».

– Я смотрю, ты заложил за воротник с самого утра.

– В норме, как раз в норме. Имей в виду, тебе тоже придется сегодня закладывать. Мне поручено сопровождать тебя и описать своим неповторимым стилем все твои старомодные высказывания и поступки. Для меня в газете оставлена целая колонка. Итак, мистер Хэббл, я вижу, вы читали письма. Можете ли вы коротко, выразительно, своеобразно, просто, по-мужски и по-геройски охарактеризовать эти письма?

– Они от сумасшедших.

– Так. Но можем ли мы их использовать? Сомневаюсь. Надень шляпу. Я обещал доставить тебя в «Мужской универмаг».

«Мужской универмаг» – еще одно новое громадное здание, – походил на «Нью-Сесил», только в нем не было так светло и тепло, как там, хотя была своя глубоко мистическая тишина. Чарли никогда не был в таком магазине. Продавцы во фраках и брюках с лампасами были похожи на молодых дьяконов и церковных старост. Повсюду стояли стеклянные шкафчики, в которых воротнички ценой в шиллинг, залитые светом, лежали на черном бархате. Никакого шума от зеленых картонных коробок, обычного в магазинах, в которых Чарли бывал, здесь не было. Универмаг был чем-то средним между церковью и музеем.

– И наш девиз, – сказал Хьюсон, – «Сервис и Фокус-Покус». Похоже, что здесь не продают, а хоронят рубашки. Что будет, если заорать во всю глотку, требуя пару запонок к воротничку ценой в пенни и шлепнуть на прилавок двухпенсовик? Ручаюсь, всё исчезнет, и ты окажешься в Ванстед-Флетс[12]Психиатрическая клиника., а вокруг тебя будут хихикать дьяволы. Ага, нас ждут.

Последовало представление друг другу. Чарли так и не узнал как следует, кто были все эти люди, но среди них находились два неизбежных фоторепортера.

– Представляете, что мы будем делать? – спросил один из присутствующих Хьюсона.

– Слава создателю, нет, – ответил Хьюсон.

Но тот человек представлял. От этого лицо его сияло и энтузиазм повышался с каждой минутой.

– Мы засечем время, понимаете?

– О, понимаю, – благоговейно ответил Хьюсон. – Засекаете время.

– Вот именно. Мы засекаем время. Магазин доказывает, что он способен обеспечить покупателя всем необходимым быстрее всех. Мистер Хэббл пришел к нам как покупатель. Он торопится. Отлично. Его обслуживают в рекордное время. Прекрасная идея.

– Великолепная.

– План замечательный.

Чарли не произнес ни слова. Никого, казалось, его мнение не интересовало.

– Итак, что он должен купить? – спросил Хьюсон. – Нам надо над этим подумать. Ему нужен вечерний костюм, он понадобится ему сегодня вечером…

– Зачем? – поинтересовался Чарли, но никто не обратил на него внимания.

– Фрак или смокинг?

– Я думаю, фрак не подойдет, – ответил Хьюсон. – Не по нему. Может быть, вечернюю пару с темным галстуком?

– Ладно, мы сделаем так. Сначала он идет в отдел чемоданов, и мы даем ему…

– Чемодан! – во весь голос подсказал Хьюсон.

– Нет, – сказал его собеседник совершенно серьезно, – два чемодана. Потом он получает смокинг, пиджачную пару и легкое пальто, предположим, одну из наших кемптоновских моделей.

– Что может быть лучше ваших кемптоновских моделей! – заявил Хьюсон с самым чистосердечным видом.

– Их укладывают в чемоданы. Потом обувь, носки, рубашки, воротнички, галстуки, запонки, резинки, подтяжки, шляпа или две шляпы. Нет, я вам вот что предлагаю. У меня есть идея получше. Что вы скажете, если он переодевается в пиджачную пару в нашей комнате для переодевания, его подстригают, и он пишет письмо. И мы везде засекаем время.

– Хорошая программа.

– И мы всё делаем чисто, никакой подтасовки. Надо только как следует посмотреть на него. Я позову мистера Мартина.

Он позвал мистера Мартина, и оба они, священнодействуя, уставились на Чарли и несколько раз обошли кругом.

– Послушайте… – начал Чарли.

– Не беспокойтесь, предоставьте всё нам. Всё в порядке, мистер Мартин? Итак, через пять минут мы можем начать. Засекаем время перед самым началом.

Чарли, как и каждый смертный, был рад получить что-то, не заплатив ни гроша, но эта затея показалась ему неприятным сном. Вся шайка, наслаждаясь от души, словно открыв новый вид спорта, заставляла его носиться по лестницам из одного отдела в другой, от прилавка к прилавку. Перед ним нагромождали пиджаки, брюки, рубашки, воротнички, галстуки, потом их втискивали в чемоданы, его сажали на стулья и стаскивали с них, так что он под конец потерял и терпение. Расплачиваться за всё пришлось парикмахеру, который в очереди на него в этом магазинном спорте был последним. У него был вид презрительного превосходства, и ему не понравилась прическа Чарли. Издав несколько пренебрежительных фырканий, он спросил тоном, который мог вывести из терпения кого угодно:

– Хотел бы я знать, кто стриг вас в последний раз.

– Хотите знать это, да? Подойдите поближе, я вам скажу. – Парикмахер наклонился. – Микки Маус! – заорал Чарли во всё горло. – А теперь можете продолжать свое дело или бросить, – мне наплевать.

В это время подошел один из двух фоторепортеров и сказал, наверное, уже в седьмой раз:

– Посмотрите на меня и улыбнитесь. Получится очень хороший снимок. – Но Чарли всё это уже надоело. – Посмотрите… – повторил фоторепортер.

– Идите и снимайте кого-нибудь другого, с меня на сегодня хватит. Что я, Грета Гарбо?[13]Известная киноактриса.

– Хотел бы я, чтобы вы были ею. Было бы что снимать. – И фоторепортер, фыркая, ушел.

Несмотря ни на что, Чарли должен был признаться себе, что в новом синем костюме в тонкую полоску – он был сшит из более дорогого материала, чем его старый, – в новых голубых носках, в белой с синей полоской рубашке с воротничком и темно-синем галстуке, в новых туфлях он выглядел таким элегантным, как никогда, и был ничем не хуже тех, кого он видел в «Нью-Сесил». Он сказал об этом Хьюсону.

– Мой дорогой друг, ты сейчас картинка приятного, мужественного, честно зарабатывающего на жизнь молодого англичанина. Твой наряд протянет несколько недель, если не попадешь под дождь. Хотя я знавал костюмы, которые прослужили по три месяца. Но так как ты сейчас особенно уверен в себе, я могу сообщить тебе новость. Ее передали по телефону, когда в тебя швырялись рубашками. Тебе предоставлена честь встретиться с самым важным боссом, с хозяином, сэром Грегори Хэчландом, владельцем «Дейли трибюн», «Санди курир», «Мейблз уикли», «Аур литтл петс», «Бойз джоукер» и «Раннер дак рекорд».


Редакция «Дейли трибюн» позаимствовала у Америки некоторые изобретения. Одним из них было частое и нелепое использование слова «совещание». Встречи и интервью, обсуждения и беседы – всё это исчезло из редакции «Дейли трибюн», которая была сейчас наполнена людьми занятыми «на совещании». К концу этого утра Кинни совещался с сэром Грегори Хэчландом, владельцем газеты. Сэр Грегори в ближайшее время собирался осуществить одну из своих грандиозных затей, одного только слуха о которой было достаточно, чтобы редакцию захлестнуло отчаяние. Каждый знал, что в течение недель или месяцев весь штат редакции должен будет душой и телом принадлежать чудовищу, в каком бы облике оно ни представилось. На этот раз чудовищем была «Лига имперских йоменов», независимая от «Фашизма воинствующего империализма». Сэр Грегори пока еще не помешался на ней, эта степень должна была прийти позднее, но такая старая редакторская лиса, как Кинни, знала, что помешательство наступит скоро и что через неделю-две все они будут служить «Имперским йоменам», которых они будут подавать в качестве красного, белого, голубого соуса к новостям, состряпанным на их же кухне. В начале всякой затеи Кинни с его широкой популярностью был особенно полезен, и он присутствовал, когда рассвет подобных начинаний лишь только брезжил. Именно этим и объяснялся тот факт, что с ним совещался сам хозяин, который, считая себя воплощением значительного грубовато-прямого деятеля – две трети Наполеона плюс одна треть американского магната, очень популярный персонаж кинофильмов, – довольно рычал, не вынимая изо рта сигары. Кинни давно знал, что в манерах хозяина много театральщины, так как такая же театральщина была и в его манерах. Бывали дни, когда в «Дейли трибюн» играли получше, чем во многих театрах Вест-Энда.

Однако сейчас Кинни не думал об имперских йоменах, о «Трибюн», о своем детище-герое Хэббле, которого должны были показать сэру Грегори. Он рассматривал хозяина, глядя на него по-новому. Длинная костлявая фигура, длинное темное лицо, седые волосы – если их расчесывать, они электризуются, – свирепые брови, которые двигаются быстро и независимо от лица, словно два волосатых насекомых, – всё это было давно знакомым. Но сейчас он заметил и, пожалуй, впервые, что у сэра Грегори светлые жесткие глаза и что эти глаза прячутся за длинными с загнутыми концами ресницами, нелепыми для газетного воротилы, которому перевалило за пятьдесят. И стоило Кинни увидеть эти глаза и нелепые ресницы, как вспышкой молнии мелькнула у него в голове мысль – а не он ли, сэр Грегори, был любовником его жены?

– Вот почему я сказал Шаклворсу, чтобы вы начали действовать, – рычал сэр Грегори. Его отрывистый хриплый властный голос был хорошо известен, и подражание ему стало неотъемлемой частью общей программы каждого нового в редакции репортера. – Вы дали хороший материал, и как раз тогда, когда надо. Удачный материал, да. Но из него можно выжать больше, если подать его как следует.

– Я думал то же самое, – услышал Кинни свой голос. Он всё еще был заворожен страшной и новой чертой этого обычного для него лица. Почему бы сэру Грегори не спать с его женой? Ничего невозможного, честное слово, это возможно. Он знал, все знали, на что был способен сэр Грегори, когда речь шла о женщинах. В этом была одна из трудностей для тех, кто работал в «Дейли трибюн». Одну неделю необходимо превозносить какую-нибудь красавицу до небес, на следующую неделю запрещалось произносить ее имя, и миллион читателей «Дейли трибюн» помогал владельцу газеты вести осаду сердец и ссоры любовников и, пребывая в неизвестности, ложился вместе с ним в постель к его возлюбленной и вместе с ним покидал ее. Сплошная грязь, если задуматься над этим, и сейчас Кинни задумался. Однако сказал он другое:

– Моя идея сводилась к тому, чтобы из Хэббла сделать человека в масштабах нации, тогда бы он был полезен нам для многого.

– Угу, – буркнул сэр Грегори. С помощью этого «угу» сэр Грегори годами экономил силы и время. Он платил другим, чтобы они говорили ему «да». – Что ж, посмотрим. Пока всё идет хорошо. А вы – молодец, что нашли такой материал. Придется вам опять прокатиться в провинцию, Кинни.

Похвала эта должна была обрадовать, но Кинни она показалась зловещей. Значит, опять надо, чтобы его не было в Лондоне? Может, ради этого его и посылали к Стоунли? И разве в последнее время он не замечал, что в редакции странно поощряют его отъезды? Уже давно какая-то часть души у него изболелась в ожидании подобной минуты, и сейчас в этой части заработали шестеренки, а сама она загорелась адовым огнем.

Сэр Грегори заметил это.

– Какого черта вы уставились на меня? Что случилось?

Кинни, спохватившись, что выдал себя, ответил, что ничего не случилось.

– Кинни! – Обращение прозвучало коротко и резко. – Вы слишком много пьете. Никуда не годится. Не будьте дураком, бросьте на время виски, – продолжал сэр Грегори более по-приятельски, – займитесь каким-нибудь спортом, будьте больше на воздухе. На курортах бывали?

– Нет, не бывал. И не хочу. Со мной всё в порядке.

– На мой взгляд – нет. – Неподдельное искреннее участие звучало в тоне и голосе сэра Грегори. Это участие к людям было одним из его лучших качеств как хозяина, которое Кинни нескончаемо хвалил и в разговорах и в прессе. – Когда покончите с делами, берите отпуск. Потолкуем об этом потом. А сейчас давайте-ка сюда своего Хэббла. Где он у вас? – И он стал нажимать кнопки и рычать в телефоны.

Кинни вспомнил вечер, когда сэр Грегори обедал с ними. Он был исключительно внимателен и добр к Джилл, стараясь оставить о себе хорошее впечатление. Что же произошло? Он помнил, что на следующий день сэр Грегори поздравил его с приобретением такой восхитительной маленькой жены. Он так же помнил, что с того дня имя Джилл никогда не упоминалось в их разговоре. Сэр Грегори ни разу не спросил о ней, не вспомнил. Возможно, она просто выпала у него из памяти, хотя сейчас в это трудно было поверить. Нет, то, что хозяин никогда не упоминал о ней, было значительно, дьявольски значительно. Зачем спрашивать о ней, если они, посмеиваясь над простофилей мужем, ставят ему рога?

В редакцию приехал Хэббл, и Кинни, который ни на секунду не переставал ломать голову над своей горькой, сводящей с ума проблемой, был послан за ним. Были ли у него какие-нибудь улики? Нет, даже намека на них. Может ли Джилл завести себе любовника вроде сэра Грегори, старше ее на целых двадцать пять лет? Нравятся ли ей такие вот мужчины? Ничего этого он не знал и от этого сходил с ума. Он ничего не знал и будто бродил в кромешной тьме. Даже если он и начнет расспрашивать ее об этом, он был уверен, что и на милю не подойдет к истине. Черт бы их побрал обоих!

Наряженный во всё новое Чарли выглядел щеголем. Это укололо Кинни, он считал, что Чарли его детище и что без его разрешения он не имеет права ни с того ни с сего появляться расфранченным, как сердцеед. «А что, – горько сказал себе Кинни, – если привести этого парня домой? Может быть, завтра же Джилл пустит его к себе в постель, что бы ни делал и как бы ни старался узнать бедняга и глупец муж».

– Живей! – грубо сказал он. – Опаздываете. Хьюсон, вы не нужны. Шеф ждет.

Они вошли в кабинет, и сэр Грегори запаясничал, вовсю пуская пыль в глаза незнакомцу. На каждого нового человека, не делая исключения даже для мальчишки-посыльного, он старался произвести впечатление.

«Шарлатан», – выругался про себя Кинни.

– Так вот каков наш герой, а, Кинни? Рад вас видеть, рад познакомиться с вами. Присаживайтесь, присаживайтесь. Полагаю, вы теперь начинаете подумывать, что вы «личность». – Чарли пробормотал что-то в ответ. Брови сэра Грегори резко опустились, потом опять взлетели. – Отлично выглядите. Отлично выглядит, а, Кинни? Неплохо зарабатываете? Пользуетесь благами жизни? Хотя, пожалуй, еще рановато. Нет отбоя от женщин? Не будет, теперь не будет. Обычная история. Кинни подтвердит. – И он коротко и хрипло засмеялся.

Кинни попытался принять вид человека, которому тоже весело, но не сумел. Что он хотел сказать этой пошлятиной о женщинах? Может быть, и ничего. В конце концов, он всегда говорит такое. Кинни вновь безнадежно спросил себя, какие у него были улики? Чепуха! Мучать себя из-за какого-то пошлого подозрения. Но, решив так, он тотчас же представил себе расплывчатую, но бесконечно мучительную картину, как его юная жена и сэр Грегори вместе смеются над ним.

– «Трибюн» и я кое-что делаем для вас, – говорил сэр Грегори Хэбблу, – и я надеюсь, что вы не откажетесь что-нибудь сделать для меня и «Трибюн», а? Хорошо. И для империи. Вы ведь интересуетесь делами империи, не так ли?

– Нет, – спокойно ответил Чарли. – Не сказал бы что интересуюсь.

– Что? То есть как это?

– Знаете, говоря по правде…

– Молодец. Нам именно это и надо – чтобы вы говорили правду.

«Боже мой, – про себя застонал Кинни, – ты прав. Но как узнать ее, правду».

– …Если бы я когда-нибудь видел империю, или если бы она что-нибудь сделала для меня, я бы, наверно, интересовался. А пока – нет. Мы не очень-то думаем о ней.

– А надо бы! – пролаял сэр Грегори. – Вы – британцы, и это ваша империя.

– Знаете, я, правду говоря, не очень задумывался над тем, что я британец. Там, откуда я приехал, я не слышал, чтобы люди о таких вещах много говорили. Конечно, мы англичане. Англичане, это – да.

– Это одно и то же. Читайте «Трибюн» повнимательней. – Это было сказано строго, и брови вновь сдвинулись, подтвердили строгость, затем всякий след строгости мгновенно исчез с лица: прищурились голубые глаза, растянулся в улыбку злой рот, весело заметались брови. Эффект от этого был разоружающий, поразительный.

Кинни не раз видел этот трюк, но сейчас он не остался только в роли наблюдателя. Он был свидетелем того, как сэр Грегори кнутом и пряником действовал на женщин и какой результат производил этот метод на десятки женщин, на Джилл, его жену. Строгость разрушала внешние укрепления, а улыбка выманивала женщину из внутреннего бастиона, обезоруживала, делала ее податливой. Он представил себе его большую жадную руку, обнимающую Джилл.

– Я создаю «Лигу имперских йоменов», – говорил босс, – чтобы спасти империю. Угу. Кинни вам расскажет о ней. Скоро состоится большой митинг. Хочу, чтобы вы выступили.

– Ну, знаете! – воскликнул Чарли, сразу насторожившись.

Странно, но Чарли боялся шефа меньше, чем его, отметил про себя Кинни. Может быть, потому, что он уже успел глотнуть Лондона, почувствовал себя увереннее. Но Кинни сознавал, что дело было не только в Лондоне. Для Хэббла Хэл Кинни что-то значил в то время, как сэр Грегори не значил для него ничего. Да, это было так, и прийти к подобному заключению было приятно. Читатель знал его, Кинни.

– Мы скажем вам, что вы будете говорить. Несколько слов – о том, что вы вступаете в Лигу. Ничего страшного. Вам понравится. Люди, приветствия. Возможно, съездите на один-два митинга в провинцию. Заботятся о вас хорошо? Развлекайтесь. Считайте себя сотрудником «Дейли трибюн», своим. Одним из «Счастливого братства», а, Кинни?

Это было его, Кинни, выражение. Ему показалось, что оно было сказано с тонкой издевкой. Кинни стало не по себе.

Хэббла отпустили, а Кинни остался. Сэр Грегори желал обсудить с ним статью, которая забьет тревогу всеми своими абзацами и искусным концом подведет к «Лиге имперских йоменов».

– На этот раз что-нибудь близкое и понятное каждому, Кинни. Ваш конек, понимаете? Не затрагивая особенно широких вопросов. Например, семья, любящая жена, ребятишки. Надо взять именно такое. Никто лучше вас не справится. Угроза тем, кто нам дорог, а? Вот именно.

Кинни хотелось стукнуть кулаком по столу и закричать что-нибудь о жене. Но в конце концов у него не было доказательств. Возможно, всё это чепуха. И в то же время… в то же время… что-то такое было…

– Хорошо, сэр Грегори. Сделаю. Материал будет сильным. – И он говорил правду. Он уже видел, как статья приобретает контуры, цвет, теплоту. Что скажете вы о жене, о ваших ребятишках, о вашем доме, о том, что для вас – всё, что для вас – наследие Любви?


Джимми Баск, джентльмен, ведающий театральной рекламой, сидел в своем крохотном кабинете и благоговейно смотрел на мисс Хупер, своего секретаря. Он был небольшого роста полный молодой человек с влажными глазами, – казалось, он готов был расплакаться в любую минуту, но Джимми никогда не плакал и почти никогда не смеялся, скорее, он всегда был задумчив и печален, как романтический юноша, которому сказали, что в мире уже нет неоткрытых островов. Наверно, в Джимми жил человек, который вечно бродил по неоткрытым островам. Но его оболочка проводила почти всё время в тех небольших краях, которые включали Трафальгар-сквер у его южного полюса и северные зоны Кэмбридж Серкус. Насчет этих земель у Джимми иллюзий не было.

Джимми Баск знал всё. Он мог сказать, почему такой-то вложил деньги в «Голубого гуся», почему было столько ссор на репетиции «Надоеды», сколько дохода получил «Империал» и какие убытки понес «Фриволити», и был всегда хорошо осведомлен об изменениях в справочнике жизни за кулисами, который можно было бы назвать «Театральный кто с кем».

Его обязанности заключались в поставке рекламы в виде фотографий, новостей и слухов тем учреждениям, на содержании которых он находился, и наблюдением за тем, чтобы у младших театральных критиков и тех, кто пишет о театральных сплетнях, в первые дни спектаклей и в иные особые вечера было достаточно бесплатной выпивки.

Обычно он зарабатывал на этом от десяти до двенадцати гиней за первые три недели представления и по пять гиней за каждую последующую неделю, а так как он, как правило, работал сразу на несколько театров, а расходы его были невелики (даже его еда оплачивалась заметками, которые он время от времени печатал), дела его шли очень неплохо. Его успех объяснялся тем, что он нравился Флит-стрит, почти всегда был трезв и не влюблялся в актрис, которых он вне сцены считал сырым и обычно не оправдывающим себя материалом для рекламы.

Самое сильное отвращение он питал к так называемым театралам – не к той широкой публике, от которой зависит долгая жизнь пьесы, а к тем, кто толкается в театральных фойе и треплет там языками. С другой стороны, он любил действительно хорошие пьесы, но они попадались ему не часто.

В душе, в самой ее глубине, он удивлялся своему процветанию, и жизнь представлялась ему сказкой, но у него было достаточно здравомыслия, чтобы не проявлять внешне даже самого слабого мерцания этого радостного заблуждения.

Мисс Хупер молчала, зная, что в эту минуту он смотрит не на нее, а сквозь нее. Он ловил идею. Какая-то идея, словно кузнечик, прыгала где-то в его голове.

– Есть идея, – наконец объявил он.

Мисс Хупер зашевелилась. Всё становилось на свои места. Маленький кабинет заполнили движения и звуки.

– Какая идея? – спросила она.

– В «Кавендиш» выступает Суси Дин. И очень плохо. «Кавендиш» здорово завяз. Даже знатоки перестали ходить. А народ так и валит в центр, да и спектакль сам по себе хорош, хотя, на мой взгляд, последний для Суси Дин, как я и сказал об этом Брейлю.

– Он опять звонил утром.

– Ему нужен хороший материал, и он у меня есть. Я видел Хьюсона из «Трибюн». Он обещал мне привезти на любой спектакль героя, с которым они сейчас носятся. Всё это хорошо, но я чувствую, что это не зазвучит.

– Он еще не был в театре? Тогда это хорошо.

– Да, но это еще не будет звучать. Ну, а если я добуду ту девушку и посажу их вместе в ложу? Тогда это будет материал.

– Какую девушку?

– Девушку, которую сейчас рекламируют в «Морнинг пикчерал». Она получила премию на их конкурсе – «Мисс Англия», «Серебряная Роза». Вот эту девушку. Давайте-ка, созвонитесь.

– С Грегори?

– Попробуйте с ним. Если он не занимается этим делом, то скажет кто.

И затуманившиеся карие глаза Джимми, устремились за тысячи лье от его маленького мирка, что не мешало ему негромко и тщательно высвистывать мелодию из «Кавендиш».

Тем временем мисс Хупер, как всегда энергично, взялась за телефон.

– Они говорят, – наконец сообщила она, – что ею занимается Грегори, что, возможно, они сейчас в «Нью-Сесил». Кто-нибудь платит за то, что живет в «Нью-Сесил?»

– Пока что немногие. И похоже, что дальше вряд ли будут платить. Ну и денег ухлопано в эту гостиницу, ну и денег! Узнайте, там ли они. Если там, то я поеду.

Они были там.

– Что передать Брейлю? – спросила мисс Хупер.

– Как только я заполучу ее на сегодняшний вечер, попросите Брейля или администратора узнать, можно ли забронировать на сегодня ложу «А». Сообщите всем, кому следует. В перерыве в кабинете Брейля. Согласуйте с людьми из «Трибюн» – этим делом занимается Хьюсон, – чтобы их парень был в театре. Если Марджори опять позвонит, передайте ей от меня, что даже если мы заплатим, чтобы тот материал был напечатан, никто его не возьмет.

Джимми разыскал Грегори – мрачного остроносого человека в толстых очках – в номере на третьем этаже, он отделывался от пары деятелей рекламы, старавшихся получить материал по вопросам красоты. Он был представлен обладательнице «Серебряной Розы» и денежной премии «Морнинг пикчерал», небольшого роста девушке из провинции, Иде Чэтвик.

Он разглядывал ее холодно и критически, так как в мире, в котором он жил, красота женщины была товаром – он мог бы насчитать дюжину красавиц, которых знал.

Действительно, девушка оказалась очень недурна, хотя и не шла в сравнение с знаменитыми чародейками из театра и кино, мисс «Серебряная Роза» была куда лучше всех красоток из провинциальных городишек – победительниц конкурсов. Она была отличным типом англичанки – ничего экзотического: хорошая простая женская красота. Ее волосы, пышные с приятным каштановым отливом, были гладко расчесаны на обе стороны, концы их слегка завивались. У нее были большие с поволокой голубые глаза под длинными бровями. Нос ее был чуть-чуть вогнут и хорошо гармонировал со слегка западавшими щеками, рот был мягкий, пухлый и слабый, и подбородок ничуть не уменьшал этой слабости. Шея у нее была белая и нежная. Пожалуй, в ее фигуре, которая была хороша, хотя желательно было, чтобы ноги ее были чуть-чуть длиннее – это придает женщине особую прелесть – шея была самым примечательным.

Все это Джимми Баск отметил в течение нескольких секунд, рассматривая ее с головы до ног – на большее не хватило времени: девушка немедленно ушла в спальню, оставив мужчин одних в небольшой гостиной.

– Ну, Джим, что ты думаешь о нашей победительнице? – негромко спросил Грегори.

– Она ничего, – серьезно ответил Джимми. – Очень даже ничего. С ума от нее не сойдешь, но я видел хуже, особенно победительниц конкурсов красоты. Откуда она?

– Из какого-то городка, Пондерслей, что ли, где-то в Средней Англии. Работала на фабрике, работа нетрудная – с механизмами, чистая, аккуратная работа. Хорошенькая девочка, но глупа. Никакого темперамента. В ней нет той изюминки, которая притягивает мужчину. Типичное английское целомудрие, лучшая наша порода.

– Поэтому-то она и глупа, – сказал Джимми. Ему часто приходилось дискутировать на эту тему. – Для того, чтобы английская девушка действительно была захватывающей, надо, чтобы в ней была капля – капли достаточно – чужой крови. Ирландской, французской, испанской, еврейской. Иначе она похожа на рисовый пудинг. Я давно это заметил.

– Знаешь, если тебе каждый день подают пудинг, – сказал Грегори, – так пусть этот пудинг будет рисовый. Думай-ка лучше о театре, а не о действительной жизни. Девочка здесь загорелась тщеславием. Раза два ее сняли в кино – это тоже как премия, – она в восторге и думает, что ее место в Элстри и Голливуде под прожекторами.

– А подходит она для кино?

– Нет, если я хоть сколько-нибудь разбираюсь в таких вещах. Снимается она плохо, и ей не хватает темперамента. Это у нее не пойдет, и я, Джимми, знаю, что с ней будет дальше, – продолжал он с видом энтомолога, который собирается коротко набросать жизнь насекомого. – Сейчас она слишком знаменита для старой работы в этом, как его? – Пондерслее, и для того, чтобы спать в задней комнате со своей сестрой. Назад она не вернется. Для этого мы ее испортили. Она не устроится ни в театре, ни в кино. Ей повезет, если она вообще найдет приличную работу. Таким образом, если она быстро не выйдет замуж или не согласится спать с кем-нибудь, я не знаю, что она будет делать. Но факт есть факт, мы основательно испортили ее для ее старой жизни, а дать какую-нибудь другую не можем, особенно если она очень серьезно относится к своему целомудрию, а как я подозреваю, – это так. Короче говоря, мы преподнесли ей Серебряную Розу, полторы сотни и надули. Единственный для нее выход это сейчас же ехать домой и довольствоваться ролью королевы красоты в Пондерслее, чтобы там пялили на нее глаза, когда она в сопровождении старшего сына городского аукциониста шествует в местный «Электрик театр де люкс»[14]Кинотеатр.. Конечно, тебе ее в этом не убедить, даже если бы ты и пытался, а у меня желания нет.

– У меня тоже. Вот что, Грег, я приехал потому, что хочу, чтобы ты привез ее сегодня в «Кавендиш».

– Не сегодня, Джимми. Не могу. Мы сегодня ее показываем в ложе в «Фриволити». Вчера об этом договорились.

– Отмени – и дело с концом. Так как, Грег?

– К вам можно? – Девушка стояла в дверях, глядя то на одного, то на другого, стараясь держаться непринужденно и свободно.

– Конечно, мисс Чэтвик, – ответил Грегори сухим тоном. – Это ваша гостиная. И к тому же вам надо было бы послушать, о чем мы говорим. Это касается вас.

– Восхитительно!

– И сегодняшнего вечера.

– Вы говорили, что повезете меня в «фриволити». – Она готова была вот-вот огорчиться.

– Именно это.

– Послушай, Грег. Я всё обдумал. У тебя ничего хорошего ни для тебя, ни для театра не получится. Сейчас этого мало. Я договорился, что парень, которого сейчас обыгрывают в «Трибюн», тот рабочий, «Герой-чудотворец», как они его называют, вечером будет в «Кавендиш». Он фигура крупнее, чем у тебя, – продолжал Джимми, как будто бы фигура помельче, то есть, Ида Чэтвик, вообще не присутствовала в комнате. – Намного крупнее.

– Ты думаешь? – размышлял Грегори.

– Конечно, и ты это знаешь сам. Но даже его одного, мне кажется, недостаточно. Я хочу, чтобы оба они были сегодня в «Кавендиш». В большой ложе «А». «Красота и доблесть Англии». Что-нибудь вроде этого.

– Чудесно! – воскликнула мисс Чэтвик. – Она была скромной девушкой, но соглашаться с тем, что ее оставляли совершенно в стороне, не могла.

– Конечно, – согласился с ней Джимми. – Как раз именно то, что вам надо. Отличная реклама. – Его карие глаза затуманились, когда он посмотрел в ее сторону.

Грегори встал.

– Да, Джимми, твоя идея лучше. Сейчас я позвоню и скажу, чтобы в «Фриволити» не ждали. Между прочим, я думал, что «Фриволити» один из твоих театров.

– Был когда-то. Но ни мне, ни Паркинсону не везло с ним.

– Кто сейчас делает ему рекламу?

– Тайная полиция, наверно. Так или иначе, но мне до него нет дела. – Минуту-другую он слушал, как Грегори разговаривал по телефону, потом повернулся к девушке: – Парень из «Трибюн» живет тоже здесь. Видели его?

Она покачала головой.

– Нет, не видела. Я читала о нем и видела фотографии. Он из наших мест. Я буду очень рада увидеть его.

– Вас с ним сфотографируют, потом вы будете с ним сидеть в королевской ложе «Кавендиш». И спектакль очень хороший, лучший музыкальный спектакль в Лондоне. Участвует Суси Дин.

– О! Неужели? Я всегда хотела увидеть Суси Дин.

– Возможно, я сумею устроить ужин в кафе «Помпадур». Там будет концерт, танцы.

Лицо девушки засияло от удовольствия. Хотя она и приехала из провинциального городка, где работала на фабрике, но, несомненно, она слышала о кафе «Помпадур». Репортеры сплетен, фоторепортеры и время от времени сам Джимми – он тоже рекламировал его – старались не напрасно. Они посеяли семена даже в далеком Пондерслее.

– Всё сделано, Джимми, – сказал Грегори, отходя от телефона. – Значит, решили. Я сам ее привезу. Там и встретимся. Договорились?

– В фойе, минут двадцать девятого. А в перерыве в кабинете Брейля. Выпивка будет, как всегда.

– Ты просто удивляешь меня, Джимми. Ну, мне пора в редакцию. Мисс Чэтвик, я заеду за вами около восьми. Наденьте свое лучшее платье, потому что сегодня вечером вам надо показать себя как Королеву Красоты. Нам по пути, Джимми?

– Да. До вечера, мисс Чэтвик. Постарайтесь выглядеть хорошо, и мы вас сделаем знаменитой.

– Я так волнуюсь! – воскликнула девушка, переживая нечто среднее между восторгом и отчаянием. – Мне кажется, что я буду выглядеть ужасно. Большое спасибо вам. – И она стиснула его руку и посмотрела на него огромными сияющими глазами.

– Знаешь, я не вижу, чем она может быть недовольна, – говорил Джимми, труся рядом с Грегори, когда они шли по коридору. – Я вот уже несколько лет не был так доволен жизнью, как сейчас этот ребенок. Пусть даже через несколько дней всё лопнет, как мыльный пузырь, она берет от жизни всё.

– Согласен. Если она смотрит на вещи так, тогда – да. Но, спорю на что угодно, – она так не смотрит. Так смотрят те женщины, которые знают, как держаться или, вернее, когда перестать держаться с подходящим мужчиной. Она на это не пойдет, а больше ни на что не годится. Я ее не первую вижу, можешь мне верить, Джимми. Через пару недель, может быть, даже раньше, всё зависит от того, на сколько ей хватит этих ста пятидесяти фунтов, а когда люди думают, что мир лежит у их ног, они быстро тратят на себя сто пятьдесят фунтов, – она будет гадать, что ей делать, и проклинать жизнь. Наш долг сейчас же посадить ее в поезд, который идет в Пондерслей.

– Она не поедет, Грег. И я не виню ее. Она хочет увидеть жизнь.

– Увидеть жизнь! Не будь ослом, Джимми. Настоящую жизнь для себя она может найти только в Пондерслее.

– Что же ты ей не сказал об этом?

– Потому что, во-первых, она не поверила бы мне, а во-вторых, у меня жена и двое ребятишек, которых я должен кормить, а мне не заплатят за то, что я буду советовать победительницам конкурса красоты ехать домой как раз тогда, когда их может использовать реклама и печать. Хоть бы меня освободили от этих проклятых конкурсов. Я занимаюсь ими, всеми этими конкурсами, три года. Всё равно, что отбывать каторгу в сумасшедшем доме.

– Да, – сухо сказал Джимми, – но лично твоя тяжелая работа сегодня вечером будет состоять в том, чтобы переодеться в смокинг, привезти хорошенькую девушку из «Нью-Сесил» в «Кавендиш», затем посмотреть новый спектакль с участием Суси или курить и пить в кабинете Брейля за счет редакции. Кое-кому эта программа не покажется неприятным занятием, вроде дерганья кудели из канатов или работы в каменоломнях. Если хочешь знать, найдутся люди, которые хорошо будут платить за то, за что тебе платят.

– Да, но не столько, сколько тебе, Джимми, не столько. Чем сейчас занимается Томми Перкап? Помнишь, тот небольшого роста, косоглазый, он работал в Театральном объединении?..


Оставшись в своем номере в «Нью-Сесил» одна, Ида Чэтвик пришла к заключению, что она слишком счастлива. От этого становилось страшно. В любой момент может произойти что-нибудь ужасное – и сон окончится. Тогда ей придется возвращаться в Пондерслей, и отец, жалея, потреплет ее по плечу, отчего уже сейчас можно сойти с ума; тетушка Агги скажет, печально торжествуя: «А что я тебе говорила?», а младшая сестра завизжит от радости и расскажет обо всем своим глупым подругам. Ее назовут неудачницей. В Пондерслее злые люди так и ждут, чтобы кому-то не было удачи. Никто тебя не осудит, если ты не живешь, а существуешь год за годом, не пытаешься как-то украсить жизнь, но если ты недоволен, если хочешь что-то предпринять, чтобы как-то изменить жизнь, тебе предстоит пройти через самое злое осуждение. И все так и будут ждать, когда же ты станешь неудачником.

Ее отец не часто употреблял это слово. Глубокомысленно посасывая трубку, он предпочитал говорить, что у кого-то был «горек хлеб», и Ида, полулежа на розово-пурпурной с серым козетке, вспомнила, как ее, маленькую девочку, озадачивало это выражение, звучавшее непонятно, как слова из библии, и совсем не подходившие к толстому мистеру Джонсону, который жил в конце улицы.

Потом ей четко вспомнился день, когда пекли простые пироги к чаю (для нее испекался очень маленький пирожок), и покрасневшее лицо матери. Вот это как-то связывалось с выражением «горек хлеб». Став вдруг опять девочкой, она перенеслась в жаркую кухню: напротив печи поднимается тесто, на столе пироги и булки с изюмом в толстых синих формах, засахаренная корка, из которой можно выковырнуть кусочки сахара, мука на полу и на скалке, приоткрытая на цепочке дверь, мать с подбеленными спереди мукой волосами. Она отталкивает Иду из под ног, ее худое бледное лицо быстро краснеет от раздражения, она ворчит на жару и на то, что надо гнуть спину и изматывать ради семьи силы, а она – Ида поняла это сейчас – больная женщина. Она умерла, когда Иде было двенадцать лет, и Ида всегда помнила ее измотанной работой, усталой, немного сердитой и раздражительной. Ида знала, что в Пондерслее и сейчас много женщин таких, как была ее мать, и что это несправедливо. Но чаще всего именно они, бедняки, и были теми, кто с готовностью называл других неудачниками. Стоит девушке одеться понарядней, и они сразу же нападают на нее. А если купишь помаду и чуть подкрасишь губы, так они уже рассказывают друг другу, что видели тебя, как ты ходишь в лес с молодым коммерсантом, с одним из тех, которые всегда останавливаются в «Короне». Если ты работаешь в Хэндзхау, перестала ходить в церковь, хорошо одеваешься, так они сразу же начинают говорить, что ты ездишь с субботы на воскресенье с мужчинами в Клисорпо или Лландудноу. Несколько девушек с Хэндзхау действительно ездили и не скрывали этого – Ида знала об этом, но она знала и то, что они не очень хорошо одевались (и конечно, не были самыми красивыми), а действительно хорошо одетые и красивые, как сама Ида, были по-настоящему честными девушками и относились ко всем местным уважаемым кавалерам с величайшим презрением. Ида и ее близкие подруги знали, что мужчинам надо, и не водились с ними.

От Иды потребовалось много мужества, чтобы участвовать в конкурсе. Отцу не нравилась эта затея, но мягкий по натуре, сильно любя дочь, он только покачал головой и задумчиво посмотрел на Иду. Тетушка Агги – она вела у них в доме хозяйство – горько и горячо протестовала с раннего утра и до позднего вечера. Элси и Джо над ней смеялись, другого ждать от них было трудно. Весь Пондерслей не одобрял ее желания и предрекал ей позорное поражение. Но, как единодушно было признано в семье, Ида порой была невозможно упрямой. За право участвовать в местном конкурсе ей пришлось выдержать упорную борьбу. На конкурсе она победила и получила титул «Первой красавицы графства». Ей пришлось опять сражаться, на этот раз не без союзников, чтобы поехать в Лондон и участвовать в национальном конкурсе. Управляющий фабрикой Хэндзхау внезапно оказался удивительно покладистым, но потом, не получив поощрения от нее, которое он считал совершенно законным, вдруг стал таким же зловредным, заявив, что служащие фирмы не могут брать отпуск для того, чтобы ездить в Лондон и там себя демонстрировать. Теперь же, когда она заняла первое место, когда ее фотографии были напечатаны во всех газетах и она получила Серебряную Розу и сто пятьдесят фунтов и ей сказали, что ее будут снимать для кино, Пондерслей, оказалось, очень ею гордился и заявил, что он всегда знал, что она станет знаменитой красавицей. Люди, которые годами косились на нее, присылают ей письма с поздравлениями. Ладно, пусть! Ида с удовольствием повидается с семьей и одной-двумя подругами, но с Пондерслеем она покончила. Он так и будет прозябать в болоте и ждать неудачников, и ее в том числе. Она туда никогда не поедет, разве в «Роллс-Ройсе» на час-два. И она видела себя уже кинозвездой, обаятельной и доброй, но – о! – уничтожающе красивой, далекой, пресыщенной, снисходящей к тому, чтобы «лично присутствовать» в «Электра», где места в течение нескольких секунд будут заполнены пораженными и благоговеющими ее знакомыми. «Я, наверное, был сумасшедшим, – заставила она признаться себе управляющего Сандерсона, – думая, что такая вот девушка может что-то иметь со мной. – Теперь я понял, – продолжал он кротко (совсем не тот управляющий, которого знали на фабрике), – что эта девушка недосягаема и всегда была недосягаемой. Теперь я никогда не женюсь и больше не буду приставать к работницам. Я только буду мечтать о ней, поклоняться ей издали». Минуту после того, как она завершила эту удивительную речь за мистера Сандерсона, она оставалась серьезной, глядя широко раскрытыми глазами в сияющее будущее, но потом она очень отчетливо вспомнила настоящего мистера Сандерсона – его большое красное лицо, хриплый насмешливый голос; контраст между ним и тем, которого она только что заставила говорить, был слишком велик, и она засмеялась.

– О, ты дурочка, Ида, – сказала она себе радостно, в том стиле, который в подобных случаях применяется в Пондерслее, и, стряхнув с ног туфли, оставшись в чулках, забарабанила ногами по козетке. – Сегодня вечером я еду в «Кавендиш-театр» и буду сидеть в самой большой ложе вместе с молодым человеком, который спас от взрыва Аттертон. Нас с ним будут фотографировать, все будут смотреть на нас, и концерт будет чудесный, с Суси Дин, а потом, может быть, мы поедем в кафе «Помпадур» и будем танцевать под джаз, который я слушала по радио, и, может быть, там будут кинопродюсеры и директора театров, и они будут говорить: «Посмотрите на ту девушку. Я могу сделать из нее звезду», – и всё будет так чудесно, что мне даже не по себе – вдруг случится что-то ужасное и ничего этого не будет!

Этим утром она приобрела (по значительно сниженным ценам) бледно-голубое вечернее платье, которое было снято с вешалки словно для того, чтобы подчеркнуть ее красоту, новые гарнитуры, чулки, туфли, а конец дня и начало вечера предоставлялись в ее распоряжение. К тому же днем ей преподнесли восхитительный набор дамской косметики, с помощью которой создается красота, и двадцать магических флаконов и баночек ждали ее на туалете.

Сначала она позвонит и попросит принести чай, потом разложит все нужные ей сегодня вещи на кровати, наслаждаясь только видом их, потом, тщательно осмотрев все эти атрибуты красоты, решит, что именно она наденет, потом долго-долго будет брать ванну, вода которой будет источать аромат благовонных солей, вызовет парикмахера, чтобы он сделал ей прическу, а потом проведет восхитительный час, одеваясь.

Разработав такую чудесную программу, она передумала обо всех тех вещах, которые могут помешать ей, начиная от пожара в гостинице и кончая тем, что отец может попасть под автомобиль, и быстро, но очень искренне помолилась, прося у бога оставить ее хоть однажды в покое. Ида очень хорошо знала, что в мире действует неисчислимое множество маленьких враждебных сил, и что наше счастье зависит от того, что они на некоторое время забывают о нас.

Мисс Чэтвик хотя и была скромной девушкой из провинции, которая только что приехала в Лондон, но как-никак она победила на конкурсе красоты и, очень вероятно, была самой красивой девушкой в гостинице, поэтому нет ничего удивительного в том, что она была менее застенчива и щепетильна в использовании возможностей отеля, чем ее сосед, тоже провинциал, мистер Хэббл.

Не колеблясь, она заказала чай и одарила официанта улыбкой несравненно значительней по ценности, чем чаевые. При официанте и минуту-две после его ухода она держалась надменно, как принцесса, затем атаковала поднос и захватила значительное количество сандвичей и кексов, как самая обыкновенная маленькая жадная на сладости девушка из Пондерслея. Состроив радостную гримаску, она поочередно откусила от нескольких сандвичей, облизала пальцы и стала наслаждаться продолжительным и очень односторонним разговором с девушкой по имени Мариэл Пирсон, которая когда-то ставила себя выше всех на фабрике Хэндзхау, потому что была удачно помолвлена с весьма блестящим молодым торговцем моторами.

Горничная пришла уже после того, как она начала одеваться, – не та, которая приходила раньше – толстая, темноволосая, с усиками, – а незнакомая, рыжая и со вздернутым носом. Ида растерялась. Когда глаза их – а в них горел обоюдный вызов – встретились, Ида должна была принять незамедлительное решение. Стоит ли ей продолжать наслаждаться ролью важной и надменной дамы или надо это отбросить и просто откровенно поболтать с девушкой и получить более глубокое удовлетворение? Мгновение они разглядывали друг друга глазами-щелками надетых на лица масок. Ида первая сделала шаг к сближению. Она выбрала дружеский тон. Как-никак, а последнее время ей приходилось разговаривать только с незнакомыми мужчинами.

– А где та горничная, что приходила раньше?

– Ее зовут миссис Саврони. Она выходная.

– Вот как. – Ида не очень непринужденно засмеялась. Она, пожалуй, была немного напугана этой рыжей, так владеющей собой горничной.

– Посмотрите на это платье. У него ужасно глубокий вырез, правда? Я никогда не носила с таким вырезом. Мне, наверное, надо будет напудрить спину.

– Конечно. Если хотите, я вам напудрю ее.

– Спасибо большое.

– Это вы получили премию на конкурсе красоты?

– Да. Как вы догадались?

– Догадаться нетрудно. Я знала, что девушка, которая победила, на этом этаже, а только вас из всех, кого и видела здесь, можно пустить на конкурс, не говоря уже о том, чтобы получить премию. На что это похоже? Чувствуешь себя совершенно сбитым с толку?

– Нет, не сказала бы. Немного приподнимает тебя в своих глазах, – ответила Ида доверительно. – Так или иначе, а я думаю, что мне повезло. Две девушки, мисс Ланкшир и мисс Девон – нас называли по графствам, откуда мы приехали, – были очень хорошенькие, но, мне кажется, обе они переборщили с прической – они были сногсшибательными блондинками, а мои волосы, вот посмотрите, не очень уж хорошие, зато настоящие, не крашеные.

Горничная критически осмотрела ее всю.

– Вы очень хорошенькая. Всё у вас как надо. Лучше, чем многие, которых я видела на этих конкурсах, если судить даже по фотографиям в газетах. Если бы там надо было только фигуру, а не лицо, я бы тоже попыталась. У меня очень хорошая фигура, – сказала она не без вызова. – Но мне нет дела, какой ее считают другие.

– Да, конечно, – сказала Ида. – Лучше, чем у меня.

– Во всяком случае такая же. Может быть, в моей немного больше того, что привлекает мужчин, особенно в части ног. А теперь давайте вашу спину. У нас тут разнообразие. Здесь вы, а дальше по коридору тот парень, из которого делают героя.

– Да? Какой он из себя? И он и я в одной гостинице и даже соседи. Удивительно, правда?

– Не очень. Просто вы не знаете, что хозяева всячески стараются создать гостинице имя, делают всё, чтобы была реклама. И всё равно не получают дохода. А я думала, что вы знаете этого парня. Вы вроде бы из одной местности, судя по разговору, и вокруг вас обоих поднимают шумиху.

– Я увижу его сегодня. Нас повезут в театр, в ложу, в «Кавендиш». Какой он из себя? Хороший?

– Очень хороший паренек. Потому он и чувствует себя не в своей тарелке.

– Я тоже. Я стараюсь, чтобы это было незаметно, но это правда.

– Из вас получится хорошая пара. Он хороший и честный с виду парень. Но, честное слово, если он сумел спасти город, то мой парень должен суметь спасти пол-Англии, потому что он справится с тремя такими, как этот парень, – ему не с такими приходится иметь дело. Он полицейский. Когда я говорю «полицейский», так это не значит, что он один из тех жирных и тупых фараонов. Он из тех, каких сейчас подбирают. Скоро он будет сержантом, а потом инспектором. Уж я постараюсь, чтоб это было так. Вот мы поженимся, тогда…

– Вы выходите замуж?

– Да, и очень скоро. Мне надоело возить грязь за какими-то мужчинами, когда мой здоровый и крепкий парень ждет, чтобы кто-то позаботился о нем. А вы?

– Нет. У меня нет жениха и вообще никого нет, и я очень рада, потому что после того, как я получила первую премию, меня будут испытывать для кино. Я хочу стать киноактрисой. Я хочу стать кинозвездой, – закончила Ида с воодушевлением.

– Будем надеяться, что так и будет, – мрачно заметила горничная. – Я знаю, что это значит. Мне приходилось убирать после нескольких кинозвезд и здесь и в Брайтоне.

Ида превратилась во внимание.

– Вот как? А какие кинозвезды?

Горничная назвала несколько имен.

– Жеманные кошки половина из них. Одна или две были славные, но они были настоящими актрисами, выступали на сцене по нескольку лет. Но, знаете, лучше убирать за ними, чем за этими, кто бывает всегда здесь, – богачками, которые за всю жизнь палец о палец не ударили, а только бездельничают и думают, что они красавицы, и гоняют тебя день и ночь. Разговаривают о золотых приисках и золотом стандарте, – продолжала горничная с яростью. – Была бы моя воля, я бы показала им золотой стандарт. Я бы заставила всех их поработать для разнообразия, а женщин, измотанных работой, послала бы сюда. Пусть о них позаботятся как надо. Половина этих богачек с Пикадилли. Отнимите у них деньги, и они пойдут на Пикадилли[15]Улица, на которой живет лондонская аристократия и которую особенно посещают проститутки..

– Вы ведь не большевичка? – спросила Ида, смущенная этим суровым негодованием.

– Мой парень всегда говорит, что я большевичка, а я не большевичка. Во всяком случае, я не думаю, что я большевичка. Мне нет дела до русских, как вообще до всех иностранцев. В гостинице их полно, их всегда помещают в такие вот гостиницы, они такие лощеные, что от них тошнит. Некоторые из них хуже большевиков, попробуй поговори с ними, они просто тебя ненавидят за то, что ты заставила их что-то ждать. А самые грязные из них – есть и такие, – это те, кто вечно липнет к тебе. Кое-кому из этих Марселей и Иоганнов я уже говорила, что я думаю о них, получали они от меня и по физиономии. Сколько вам лет?

– Двадцать четыре.

– Где вы живете и что делали дома?

Ида рассказала ей.

– А почему с вами не приехала мать на конкурс? – спросила горничная.

– У меня нет мамы. С нами живет тетушка Агги. Она верит в бога и вообще не хотела, чтобы я ехала на конкурс. Отец, наверное, был бы рад поехать, но он не мог – нельзя бросить работу, а я довольна – всё равно бы он ничего не понял здесь, а брат и сестра моложе меня и тоже работают, и я не хочу, чтобы они были здесь, потому что они смеялись надо мной, когда я приняла участие на конкурсе, все смеялись, не переставая, а оказалось, что не я, а они дурачки. А я так рада! Вечером театр, самая большая ложа, потом меня повезут в кафе «Помпадур». Вы видели серебряную розу, которую мне дали, как часть первой премии? Она здесь. Вот она. Правда, чудесная? Вы были бы рады, если бы были на моем месте?

Горничная посмотрела на серебряную розу, отсвечивающую отраженным цветом розовой комнаты Потом она взглянула на девушку, радостную, раскрасневшуюся, с потемневшими и ставшими от этого еще глубже голубыми глазами, отчего она стала еще красивее, чем была несколько минут назад, когда горничная пришла в номер.

– Наверное, да, – ответила горничная, чуть улыбаясь. – Столько о тебе разговоров. Первый раз в Лондоне и вообще… Наслаждайтесь. Не отказывайтесь ни от чего, что вам будут давать. Но запомните: считайте, что всё это – праздничный отпуск. Не воображайте, что теперь это ваша настоящая жизнь. Такая жизнь ни для кого не бывает настоящей. Тем более для вас. Скажите себе: «Это – на неделю, на две, а потом конец ей». А когда наступит конец, забудьте о ней. Поезжайте домой. Не верьте тому, что вам будут расписывать и обещать. И, запомните, не ложитесь спать ни с кем до тех пор, пока вам действительно не надо будет сделать это.

– Не буду, – воскликнула девушка, густо покраснев. – Не буду, даже если это будет нужно. Мне не будет это нужно.

– Потому, что это не приводит ни к чему хорошему, – спокойно продолжала горничная, – во всяком случае, к чему-нибудь стоящему. Найдутся, кто захочет этого, конечно же. И очень скоро, да. Мужчины со злыми вытаращенными глазами, похожими на капли сулемы, эти – самые худшие, и вообще никому из них не доверяйте до самой свадьбы. Не дайте себя провести тем, кто будет говорить, что его жена не дает ему развод. И помните всегда, это не настоящая жизнь, не настоящая. Пожалуй, надо будет попросить своего другого постояльца – героя из этого коридора – посмотреть за вами. Правда, он попроще вас, но у него открытый честный взгляд и волосы у него рыжеватые, а это – хороший признак.

– Нет, не смейте этого делать, пожалуйста. Я ведь не знакома с ним. Кроме того, я попаду в очень глупое положение, и я сама хорошо позабочусь о себе.

– Тогда присматривайте за ним, – сухо ответила горничная. – Вообще-то это будет одно и то же. А теперь, мисс, могу ли я быть еще чем-нибудь полезна вам? Миссис Саврони выйдет на работу завтра утром. Благодарю вас.

И сказав это своим служебным безликим голосом, горничная улыбнулась, подмигнула и исчезла.

Некоторое время Ида чувствовала себя оглушенной. Она стала говорить себе, что горничная просто не победила на конкурсе красоты, и о том, что бывает с победительницами конкурса красоты, знает не больше, чем она сама. Но сам по себе факт, что в такое время ей преподнесли подобный совет, был оглушителен. Разговоры такого сорта принадлежали миру, который она чудесно оставила позади. Услышать их здесь было так же неприятно, как поехать в кафе «Помпадур» и увидеть там в качестве мрачного распорядителя веселья свою собственную тетушку Агги. Ида испытывала раздражение, вызванное рыжеволосой горничной, которая, будучи помолвлена с полисменом, очевидно, считала, что должна сама стать полисменом. Если подумать как следует, так она нахально сует нос куда не надо, даже если она сначала относилась по-дружески и напудрила спину. И потом, советовать не спать ни с кем. За кого она ее принимает?

Но огорчение и раздражение продолжалось недолго. Она взглянула на себя в высокое зеркало, и сказка тотчас же началась вновь. Перед ней стояла приятнейшая из задач – сделать себя еще привлекательней. Она выключила всё освещение, оставив только две лампочки над трельяжем туалетного столика, и минут десять сидела в замечательном экстазе творчества, приводя свою внешность в соответствие с той особой, которая столько лет виделась ей. Она не думала о людях, об их восхищении и обожании, она сама была своим зрителем; гостиница, город ушли из ее памяти. Сейчас она была принцессой средневекового замка, воспетой рыцарями.

Она вернулась в мир, чтобы аристократически или, как это принято у кинозвезд, легко поужинать грейпфрутами, бульоном и корочками поджаренного хлеба.

Мистер Грегори, отвратительный своими толстыми очками, длинным носом, редкими волосами с перхотью – она усыпала весь воротник его смокинга – заехал за ней, чтобы отвезти ее в театр «Кавендиш».

Он тотчас же заявил, что она очаровательна, но особого обожания к ней не проявил. Поместить мистера Грегори в сказку было трудно, разве только отвести ему роль гнома. Его улыбка смущала ее, и она воспринимала его как нечто безликое, не существующее в жизни.

В театр они приехали чуть позднее условленного времени. Некоторые женщины были в великолепных вечерних туалетах, мужчины все до одного казались высокими, краснолицыми и не гармонировали со своими белыми жилетами и белыми галстуками. Иде они все показались генералами и баронетами. Всё было просто восхитительно, хотя поначалу на нее никто не обращал особого внимания. Потом в комнате, сияющей позолотой и украшениями, похожей на гостиную, она увидела журналистов и фоторепортеров. Ида была представлена сэру Хьюсону, тоже, как и мистер Грегори, журналисту, но только тоньше и опрятней, и молодому человеку, совершившему тот героический поступок, имя которого было Чарли Хэббл.

Не успели они познакомиться, как им сразу же надо было стать рядом (он был выше ее всего на один-два дюйма) и фотографироваться, а лампы фоторепортеров вспыхивали чуть ли не перед самыми их лицами. Как в это время смотрели на них и переговаривались!

Ида почувствовала, что она еще больше знаменита, горда и красива, хотя в душе была напугана. Сам директор театра, джентльмен с красивыми седыми усами и нежным белым цветком в петлице, подошел к ним и пожал им руки, а когда фоторепортеры настроили опять свои аппараты и лампы, он подарил Иде громадную коробку шоколадных конфет, самую большую в ее жизни. Потом он проводил их по устланному толстым ковром коридору с маленькими дверьми по одну его сторону. У крайней двери их ждала программ-герл[16]Девушка, которая помогает зрителям занять места.. Дверь открылась в большую ложу, тоже похожую своей позолотой и отделкой на маленькую гостиную, и она и мистер Хэббл сели в первом ряду, а перед ними, как сквозь легкий туман, предстал огромный зал, наполненный людьми. Оркестр играл красивую мелодию, некоторые зрители на балконе стали им аплодировать, и всё это было так чудесно, что Ида почувствовала, что по спине у нее забегали мурашки, и она должна была с силой прижать пальцы к ладоням, чтобы не расплакаться.

В огромной ложе они были только вдвоем, и Ида взглянула на него. Встретив ее взгляд, он торопливо и смущенно улыбнулся. Увидев его впервые, она заметила, что он выглядел чистым и свежим, а темный костюм и белоснежная рубашка оттеняли его песочного цвета волосы и голубовато-зеленые глаза. Увидеть его в такой обстановке было довольно странно, он совершенно не походил на всех тех мужчин, которых она встретила в Лондоне. Он сейчас же напомнил ей дом в Пондерслее, она знала нескольких парней, очень похожих на него, он был таким, каких часто встречаешь, и это было ей неприятно, не потому, что она была сама по себе требовательна – она знала, что он совершил что-то очень отважное, – а потому что она не желала, чтобы ей напоминали о доме. Ей стало обидно, что в течение этого часа, двух часов, ей надо было делить всё это великолепие с человеком, который с одной стороны заслуживал это, а с другой как бы представлял отца, тетушку Агги, Хэндзхау и Пондерслей. Ей вдруг показалось, что то, кем он был, портило всё.

Сидя рядом с ней в ложе, он чувствовал себя куда неувереннее. Лицо его покраснело, лоб поблескивал от выступившего пота. Он смущался. Он то и дело засовывал палец между воротничком и шеей… Она улыбнулась в ответ на его улыбку. Она вспомнила, что говорила о нем горничная, и согласилась, что горничная была права. Он был славный.

Он откашлялся.

– Как вам нравится представление? – спросил он с таким знакомым ей – так говорят дома – акцентом.

– Мне кажется, что всё просто чудесно. А вам?

– Мне… – он заколебался. – Для вас, конечно, это так.

– Что вы хотите этим сказать? Что для меня чудесно?

– Что? – Он глотнул воздуха и попытался опять улыбнуться. – Я не взял первую премию по красоте. Я попал в глупейшее положение и уверен, что и выгляжу глупо.

– Нисколько. А как тогда выгляжу я?

Когда гирлянды и созвездия золотых ламп начали угасать и откуда-то, чуть ли не с потолка, два прожектора сначала замерцали, чтобы потом из них хлынули потоки света, который оттенил каждую складку драгоценного занавеса, он ответил искренне и приглушенно:

– Вы сногсшибательны.

Оба этих ребенка нашей индустриальной цивилизации сидели в маленькой темной комнате, пораженные зрелищем, вися между потолком и полом, зачарованные так же, как Ганс и Гретель[17]Персонажи сказок..

Оркестр заиграл новую мелодию, поплыл вверх занавес, и в магазине, похожем на новенький ящик с красками, молодой красивый мужчина, притворяющийся старшим продавцом, заскользил вдоль линии двадцати спортивного вида молоденьких женщин, притворяющихся продавщицами. Подобное поведение нисколько не удивило двух наших провинциалов, они и раньше слышали оперетту. Только сейчас она немного больше была похожа на действительную жизнь.


Чарли сказал, что она сногсшибательна, и так он и думал. Кто поверит, что она приехала из Пондерслея? Таких в Пондерслее не бывает. Ничего удивительного, что она получила первую премию. Такая девушка получит первую премию где хочешь и в любое время. Сидеть в первом ряду ложи одного из самых больших лондонских театров уже что-то да значило. Но, подумать только, кто сидит рядом с ним? Да, от этого единственного вечера надо взять всё. Может быть, когда-то она жила среди таких людей, как он, хоть и этому не очень-то поверишь, но теперь для нее они уже больше не существуют. Если она не станет кинозвездой, то выйдет замуж за парня, у которого куча денег. Через неделю, самое большее через две, она просто забудет, что видела его. А кто он такой вообще? Что он здесь делает? Он всего-навсего выдумка. А она не выдумка. Вокруг нее не просто так поднят весь этот шум. Ее оценили, как самую красивую девушку в Англии, и это так. Какой у нее вид только! В Лондоне, наверное, ее одели, нарядили, как и его, да разве в этом дело! Дело не в одежде. Пусть она жила в Пондерслее и ходила, как другие девушки, на работу, но она родилась для Вест-Энда, бриллиантов, голых плеч, театральных лож, автомобилей и таких гостиниц, как «Нью-Сесил отель». И во имя ее он был рад, что всё это существует. Такая, как она, имеет право на всё, что пожелает.

Так восторженно рассуждал сам с собой Чарли во время первого действия. Он смотрел на сцену, которая была удивительно близка, и наслаждался тем, что видел, но каждую секунду он чувствовал, что она здесь, рядом. Хотя между ними была почти вся ширина ложи, он ощущал, что она здесь, совсем близко, как если бы чувствовал своей левой рукой ее теплоту и легкую тяжесть. И от восторга у него кружилась голова. Он не обернулся, не посмотрел на нее, пока не опустился занавес и не загорелся свет. Тогда они улыбнулись друг другу.

– Вам понравилось? – спросила она.

Ее голос был таким, как раз таким, каким он должен был быть. Он был не визглив и не груб, как у многих этих женщин, в то же время он не был по глупому хныкающим. Нет, голос у нее был то что надо.

– Да, – ответил он. – Хорошая вещь.

– Даже очень хорошая. Я бы хотела уметь так танцевать и петь.

– Я думаю, если захотите, у вас получится.

– Нет, я буду киноактрисой.

– Из вас будет хорошая киноактриса.

– О, вы так думаете?

– Да, – решительно подтвердил он. – Я часто хожу в кино. Когда я вас увидел, я сказал себе: «Ручаюсь, из нее выйдет хорошая киноактриса». Честное слово, я так и сказал себе.

Он был вознагражден ослепительной улыбкой, очень похожей на те многие, что видел в кино. Ах черт, даже быть с ней было здорово похоже на кино!

Она встала. Он тоже встал и вдруг почувствовал, что ему душно и неудобно в накрахмаленной сорочке и воротничке.

– Может, нам надо идти к директору? – спросила она. – Мне говорили, что в антракте нам надо идти к нему.

В ложу вошла программ-герл, чтобы провести их в комнату Брейля, наполненную табачным дымом, выпивкой и мужскими и женскими представителями прессы. Там их опять фотографировали. Две решительного вида журналистки приступили к допросу Иды. Хьюсон, который уже успел основательно нагрузиться, взял на себя Чарли.

– Что будешь пить, Хэббл? – спросил он, делая приглашающий жест к столу.

– Лимонад, – твердо ответил Чарли. – Я вижу, он у вас есть.

– Есть, – с грустью подтвердил Хьюсон. – Но я не уверен, что Брейлю понравится, что ты его пьешь. Он стоит здесь уже очень давно. Пожалуй, даже прокис. А вот виски – свежий, как из прозрачного родника. Нет? Почему нет?

– Я и без выпивки взведен, а если выпью, то еще подерусь.

– Согласен. Один из нас должен быть трезвым. Хелло, Джимми! Иди-ка сюда, познакомься с героем «Трибюн». Чарли Хэббл. Джимми Баск.

– Как вам нравится это маленькое представленьице, мистер Хэббл?

Чарли ответил, и после определенной поддержки со стороны мистера Баска и одного-двух журналистов из числа тех, которые окружили его, выразил свои взгляды на театр. Он видел, что некоторые журналисты уже основательно выпили и что не все они так успешно справляются со спиртным, как это делал веселый молодой джентльмен из «Трибюн». Один молодой человек с длинными волосами, небритый, в грязном коричневом свитере с глухим воротом стоял, прислонившись к стене, и, закрыв глаза, держал за руку полную женщину с нахальным выражением лица, одетую в плотно обтягивающий тело зеленый джемпер.

«За что им платят деньги, не знаю, – сказал себе Чарли, – но знаю, что очень скоро будет с ними, если они не будут пить поосторожней». Одна из двух женщин, которые загнали мисс Иду Чэтвик в угол, была та толстая леди, которая вчера в гостинице расспрашивала его о любовных делах. Дух в этой комнате не намного отличался от атмосферы в «Колокольчике» в субботу перед закрытием ресторана. Чарли сказал об этом Хьюсону.

– Разница лишь в том, Хэббл, что здесь мы зарабатываем деньги, а там аттертонские дурачки тратят их. Только не думай, здесь не бесплатный ресторан, хотя и похоже. Рано или поздно нам придется рассчитаться за выпивку, но нашей платой будут слова, слова, слова, как говорит Гамлет. Я как раз один из тех, кто, подвыпив, считает себя Гамлетом. Тип нестерпимый.

– Вот что, – Чарли сурово посмотрел на него, – после всего этого я вряд ли буду верить газетам так, как раньше.

– Ты будешь куда меньше верить им еще до того, как мы расстанемся с тобой и твоей историей. Если их стряпают в такой вот кухне, еда не покажется тебе вкусной, не так ли? И всё же ты ошибаешься. Наоборот, когда мы трезвы, тогда нам и нельзя верить. Кстати, раз уж зашел разговор о вере и безверии, как тебе нравится твоя знакомая?

– Кто? Эта девушка? Она не моя знакомая. А я бы здорово хотел, чтобы она была моей знакомой, – честно признался Чарли.

– Ничего девчонка.

– Ничего девчонка! Да знаешь, все, кого я видел в Лондоне, ей и в подметки не годятся. Кого сравнишь с ней в театре или гостинице?

– Что с тобой, приятель? Что случилось? Местный патриотизм или любовь с одного взгляда?

– Ни то ни другое, – быстро ответил Чарли. – Просто так оно и есть. Ты что, сам не видишь?

– В таких случаях сам никто не видит. Пошли спасать ее от тех двух распухших вампиров, которые похожи на прокурорш и пишут так же, как они. Не бойся и знакомь меня с ней. Я знаю, я дьявольски обаятелен, особенно когда пропущу пару рюмок, я тогда становлюсь просто неотразимым, неотразимым красавчиком Хьюсоном, но мое сердце занято. Я – жертва безответной любви, и если я тяпну еще три рюмки, кто-нибудь услышит о ней. Так что смело знакомь нас.

– Не могу. Вас ведь уже познакомили. Сразу, как она приехала, еще до начала спектакля.

– Ах да! Я забыл. Всё равно, спасем ее и поболтаем.

– Только знай, что говоришь.

Но Хьюсон, как потом убедился Чарли, не знал. Он долго пристально и благоговейно рассматривал девушку, а потом сказал:

– Мисс Чэтвик, беседуя с вами как представитель «Дейли трибюн», одной из крупнейших газет, я боюсь, что не могу позволить нашему любимому герою мистеру Чарли Хэбблу, за которого я несу персональную ответственность, влюбиться в вас.

– Брось! – крикнул Чарли.

– Лично я ничего не имею против этого. Однако это вопрос, который относится к компетенции редактора. Я должен буду связаться с ним, он, несомненно, посоветуется с редактором «Морнинг пикчерал», который сейчас еще может изъясняться, хотя и односложными словами.

– Хьюсон, – крикнул ему кто-то, – ты опять набрался?

Чарли боялся, что девушка не на шутку рассердится. Но если она и рассердилась, у нее хватило сообразительности не показать этого.

– Что это вы ему наговорили? – весело воскликнула она, обращаясь к Чарли.

Прежде чем он успел ответить, их торопливо выпроводили из комнаты и повели в ложу.

– Не обращайте внимания на Хьюсона, – сказал Чарли, когда они вернулись в ложу. – Он славный парень, но наговорит всё, что хочешь, за грош.

– Э, нет! – Хьюсон оказался тут как тут. – Что хочешь, но не за грош. Хьюсону для этого нужна хорошая оплата, предусмотренная профсоюзными тарифами.

Больше он ничего не сказал, а преспокойно устроился в глубине ложи. Там он уснул, и объединенные усилия хора и оркестра были не в состоянии разбудить его. Время от времени Чарли и Ида оборачивались, чтобы посмотреть, как он там, и, видя, что он спит, улыбались и чувствовали себя очень просто и непринужденно. Спектакль окончился. Хьюсон, аплодируя вместе с ними, выглядел свежим и бодрым.

– Мне снилось, что я варю целую кучу яиц где-то в Мачукуо, – рассказывал он. – На мне пальто с меховым воротником. Я и сейчас чувствую этот мех. Тот воротник был реальнее чем это вот. Странно, правда? Или нет? Яички были маленькие и коричневые.

Итак, всё кончилось.

– Было просто чудесно, – вздохнула девушка. И тут же с живостью добавила: – Теперь мы поедем в кафе «Помпадур»?

– Разве? Кто вам сказал это?

– Тот невысокий человек с карими глазами, знаете, – мистер Баск?

– Раз он говорил, значит поедем. Он занимается рекламой кафе.

– А где мистер Грегори?

– Кажется, отправился к жене и ребятишкам на окраину города. А вот и Джимми Баск. Итак, Джеймс, какие указания?

– Грег уехал. Если не трудно, свези их в «Помпадур». – Он достал визитную карточку и что-то написал на ней. – Покажешь там. Столик я забронировал. Я подъеду через полчаса. Олл-райт, Хьюсон?

– Олл райт, Джеймс. За мной, дети мои. Мы выскользнем через этот выход и удерем от толпы. Нам трудно быть героями публики всё время, правда?

В такси, которое медленно двигалось по Лондону, похожему сейчас на фантастическую мерцающую огнями громадную ярмарку, Чарли пытался представить себе это кафе.

– Что оно из себя представляет? В чем там вся соль?

– Соль вся – это достижение недостижимого, – объяснял Хьюсон. – Как вам известно, детки, сейчас денег нет ни у кого. А те глупцы, кто открыли кафе, не верят в это. Они завели в нем такой порядок, что за место у столика плати, за еду плати еще больше, а за выпивку – еще больше. Словом, если хочешь посидеть в этом кафе, сыпь хозяевам бумажки по фунту, как снег. В конце концов, дураки хозяева получают жалкий доходишко – процентов в девятьсот.

– Как же так, откуда они получают такие деньги? – спросил Чарли. – Мне непонятно.

– И мне тоже. И никто не собирается рассказывать нам об этом. Похоже на то, что богачи просто существуют с начала человеческого рода.

– Почему, – робко спросила мисс Чэтвик, – почему кафе так назвали?

– Отчасти – стиль. И потом, всё это вопрос идеалов, – продолжал Хьюсон с видом человека, который говорит ради своего удовольствия, а не для слушателей. – Когда хозяева вспоминают мадам де Помпадур, они испытывают воодушевление и добавляют к счету десять шиллингов, подделывают этикетки для бутылок о шампанским, а в разбавленное виски доливают еще водички.

– Я слышала по радио джаз этого кафе, – мечтательно проговорила девушка. – Он чудесен.

– Хороший джаз. Знатоки говорят, что лучший в городе. Однако по радио его слушать куда приятнее, чем в кафе. Там вы его только видите . А видеть его – удовольствие небольшое.

– Если ты так говоришь, то какого лешего туда ездят? – резко спросил Чарли. – Зачем ты едешь с нами? Мы могли бы подождать того парня. Не подумай только, что я не хочу, чтобы ты ехал с нами. Понимаешь, что я хочу сказать?

– Понимаю с предельной ясностью. Ответ прост – я еду отчасти потому, что хочу посмотреть, как оно подействует на вас, отчасти потому, что мне нравится есть и пить даром там, где другие за это платят кучу денег, и отчасти потому, что не хочу слишком рано возвращаться домой и ложиться спать. Последняя причина относится ко многим, кто бывает в этом кафе.

– О, я понимаю вас, – с живостью отозвалась девушка. – Я часто чувствовала то же самое. Там, где я живу, все всегда хотят идти домой и ложиться спать.

– Согласен. А здесь многие не хотят. Мы боимся идти домой и ложиться спать. Мы стараемся провести вечер по-другому, надеясь найти то, что в жизни бессмертно – любовь, дружбу, радость, красоту, ум. Если ничего этого мы не находим, мы продолжаем ждать, надеясь всё-таки, что рано или поздно, но мы найдем их. Пойти домой и лечь спать, значит, признать поражение. Ночные клубы, модные танцзалы, кабаре – последние места наших поисков. Вот так-то.

– Не могу сказать, что я всё понял, что ты говорил, – медленно сказал Чарли. – Ты думаешь, что по этим причинам такие вот заведения и получают хороший доход?

– Нет, просто потому, что какая-нибудь кучка богатых модных дураков хочет поехать туда, где они уверены, что встретят другую кучку богатых модных дураков. Ну вот, мы приехали.

Кафе оказалось значительно меньшим, чем Чарли предполагал, но недостаток места с лихвой покрывался теснотой, с которой были расставлены столики, духотой, табачным дымом и шумом. Куда уж тут «Колокольчику» в субботу перед закрытием! Никакого сравнения. Им пришлось почти силой пробиваться, пока они добрались до крохотного столика, забронированного для них. Здесь не было места, чтобы пошевелиться, не было воздуха, чтобы дышать. Из всех запахов выделялся один. Чарли с минуту-две затруднялся определить его, но наконец решил, что это запах дамской пудры, которая лежала на представившейся перед ним сиене таким же толстым слоем, как мучная пыль на мельнице: белые лица, белые плечи, белые руки. Шум стоял ужасный. Играл джаз, но его почти не было слышно. Больше всего шумели женщины, они совсем не стеснялись. В центре зала, неподалеку от их столика, считалось, что люди танцуют, но Чарли, отдав в свое время должное подобным развлечениям, ничего похожего на эти танцы не видел. Танцующие были так стиснуты друг другом, что могли только топтаться на месте и подпрыгивать, что они и делали: пожилые мужчины, прижимая к желудкам девушек, и толстые женщины, намертво притиснув к груди бледных молодых людей. Танцы эти напоминали нелепое сборище незнакомых людей, которые торопливо и бесстыдно занимались ухаживанием. В Бендворсе и Аттертоне, чтобы ухаживать, люди уходят в темные аллеи, и даже там девушки не теряют стыда: там их обдувает свежий ветерок, и им не надо всё время наливать себя вином.

На столе появилось немного еды, принесенной одним из липучих официантов, которые, казалось, не выдержат и умрут все до единого через два часа от такой жизни. Для Иды и Чарли принесли бутылку вина в ведерке. Хьюсон опять занялся виски. Танец окончился, танцующие отлепились друг от друга и возвращались к своим столикам, столики стояли так тесно, что Чарли казалось, что он окружен, стиснут голыми спинами женщин. Одна из них – ее стул стоял как раз позади него – с короткими седыми волосами и громадным длинным носом, почти оглушала его своими выкриками. Он посмотрел на Иду через стол, ожидая увидеть на ее лице отвращение, но ничего подобного не увидел. Она смотрела по сторонам, гордая и счастливая, и глаза ее сияли ярче, чем обычно. Чарли пришел к мрачному заключению, что во всем этом есть своя прелость, и что он, будучи простым парнем, не способен оценить ее. И он попытался развеселиться.

– Я хотя и не очень силен в этом деле, но немного танцую, – предупредил он Иду. – Может, станцуем? Рискнем?

– Конечно, что за вопрос, – ответила она с энтузиазмом. – Скорее бы начали играть.

– Правильно, – сказал Хьюсон отеческим тоном. – Потанцуйте, дети мои. Папа Хьюсон будет ждать вас за столиком за рюмочкой виски. Только прежде чем нырнете в эти массовые объятия, глотните сначала шампанского. Вот идет Джимми Баск, он составит мне компанию.

Обнимая такую девушку, как Ида, за талию – ее было так удобно и приятно обнимать, – Чарли заключил, что танцевать было куда приятнее, чем смотреть, как танцуют. Он немного волновался, чтобы наслаждаться сполна, опасаясь, что может выкинуть какую-нибудь штучку – какую, он и сам не знал, – и тогда они с Идой будут выглядеть дураками. Что касается Иды, так она наслаждалась от души и выглядела настоящей красавицей. О них даже перешептывались. Когда его опасения немного улеглись, возросла гордость. Здесь не было такой девушки, как она, несмотря на всю их помаду, пудру, прекрасные наряды и драгоценности. И она была с ним. Что же, таким случаем надо пользоваться. Он привлек ее ближе, и она глянула на него затуманенными громадными синими глазами. Здесь было хорошо, но было бы куда лучше идти с ней, держа ее под руку, из кино в Аттертоне или Пондерслее. Здесь было слишком много обнимающихся и трясущихся друг около друга людей, слишком много пудры, слишком накуренный и душный воздух, слишком много болтовни, криков, пристальных и бесстыдных взглядов. Всё это не для такой, как она.

Потанцевав, они вернулись к столу, на котором остывали новые закуски. Перед оркестром на эстраде был выдвинут рояль, на него направили прожектор, и тотчас же три женщины и двое молодых мужчин за соседним столиком, опухшие и похожие на только что спасенных утопленников, начали хлопать и что-то кричать друг другу, как пятеро сумасшедших. На эстраду вышел человек во фраке и сел к роялю, отчего в зале еще громче закричали и захлопали.

У человека были черные вьющиеся, как у негра, волосы, необычно желтое лицо и американский акцент. Вращая на всех сидящих поблизости женщин черными глазами, он спел мягким актерским голосом две песни. В каждой песне было по три шуточки, собственно говоря, повторялась три раза одна и та же шуточка, причем она была прозрачнее и откровеннее чем всё, что когда-либо Чарли слышал в смешанной компании, но женщины, каждый раз, когда дело доходило до этой старой, мерзкой и грязной шутки, притворно вскрикивали, горячо аплодировали и так и жаждали встретиться взглядом с этими вращающимися бесстыдными глазами.

Чарли заметил, что девушка из Пондерслея не смеялась и то ли хмурилась, то ли неопределенно улыбалась, словно не зная, как ей сейчас вести себя, и Чарли был рад этому.

– А он умен, сказал бы я, – заявил мистер Баск.

– Возможно, Джимми, – согласился Хьюсон, но всё-таки он – грязная, наглая, дьявольски бесстыжая полукровка, которой следовало бы убираться туда, откуда она пришла. Меня рвет от одного его вида и от вида этих поклонников.

– Легче, легче, – остановил его Чарли. – Вы вот лучше скажите мне, почему женщины хлопают и смеются громче, чем мужчины?

– Слишком долго объяснять, Хэббл, – ответил Хьюсон. – Слишком длинная история, но ты прав – они смеются и хлопают громче.

– Он мне не очень нравится, – сказала Ида, – хотя я верю, что он умный. А это кто? – спросила она, потому что полукровке, наконец, разрешили покинуть эстраду и вместо него вышла очень худая девушка с коротко подстриженными волосами и громадными запавшими глазами. Она старалась выглядеть как можно трагичнее.

– А, этот ребенок? Она еще умнее, – самодовольно заметил мистер Баск. – Новая звезда.

– Ручаюсь, она запасла новую шуточку, – пробормотал Хьюсон.

Но Хьюсон ошибся. У нее был слабенький и не очень приятный голосок, которым она умудрилась рассказать о том, как она одинока и забыта, потому что ее покинул милый. Эта сентиментальная песенка тронула и Иду и Чарли. Они одними из первых захлопали в ладоши. Конечно, следующие две песни ее были комичны. В них, к восторгу публики, повторялась та же шуточка, и казалось, что для публики она всегда останется новой, свежей, замечательной находкой. Окончив петь, девушка слабо улыбнулась, кашлянула раз-другой и, посмотрев на слушателей громадными запавшими глазами, медленно ушла со сцены.

– У нее туберкулез, – между прочим заметил мистер Баск. – В этом ее беда. Бедняга старается, пока держится, побольше заработать. Переутомляется конечно. Как вы смотрите на то, чтобы познакомиться кое с кем?

Опять вспыхнул свет, на столе появились новые закуски, Чарли и Ида выпили еще шампанского. Мистер Баск, пробившись через окружающих соседей, вернулся с управляющим кафе, исключительно вежливым улыбающимся иностранцем. Управляющий к удивлению, смущению и восторгу Иды поцеловал у нее руку. Руку Чарли тряс толстый багровый джентльмен с моноклем в глазу. К его губам прилипли остатки сигары, и весь он чудовищно пропах спиртным. Джентльмен говорил:

– Очень горжусь, что познакомился с вами. Очень горжусь, молодой человек. А я выпил. Мы всё здесь выпили, правда?

– Правда, – не замедлил согласиться Чарли.

– Отлично, сэр. Какое кому дело! Какому дьяволу есть до этого дело! Что бы там ни было, а я горжусь, что познакомился с вами, с молодым человеком, который… который совершил так много. И с этой прелестной юной леди. Ваша жена, сэр? Жаль! Клянусь богом, молодой человек, вы – герой. Я тоже. Только я выпил.

Время от времени толстый багровый джентльмен то появлялся, чтобы пожать и потрясти Чарли руку, то опять исчезал. Мистер Баск выскакивал из толпы, как выскакивает из коробки сидящий там на пружине толстый чертик. Он приводил с собой новых людей или они приходили без него. Самой неприятной из всех оказалась леди Каттерберд, женщина средних лет, обвешанная драгоценностями, с лицом, похожим на голову чисто вымытого попугая, с глазами, взгляда которых невозможно избежать, и голосом, заглушающим весь этот ад. Оказалось, что она богата и известна, что читала всё о Чарли и была от него в восторге. Из того, что она ему говорила, Чарли понял, что она приглашает его на вечер, на коктейль-вечер, который устраивался на следующий день. Втиснувшись между соседями, она вплотную прижалась к нему, совершенно не обращая внимания на Иду, у которой также оказались свои поклонники. Когда появлялся толстый багровый джентльмен, он умудрялся втискиваться между Чарли и Хьюсоном, с которым он, казалось, вел какой-то фантастический спор, хотя между ними не было достаточно места для такого человека. Становилось еще теснее, жарче, шумнее, словом, была настоящая атмосфера, которая бывает в таком вот заведении высшего разряда в субботний вечер перед закрытием.

Внезапно Чарли почувствовал, что с него достаточно. Он знал, что если сейчас не уйдет, то не выдержит, его взорвет. Он посмотрел на Иду и увидел, что с нее тоже достаточно. Он решительно встал. Мистер Баск сказал, что сам позаботится о Хьюсоне, который в эту минуту стучался в гигантскую манишку толстого багрового джентльмена. Через две минуты Ида и Чарли сидели в приятной прохладе и сумраке такси.

– Знаете, вряд ли меня скоро опять потянет в это кафе, – сказал Чарли. – Дрянь и бесплатно, а если еще платить, то не знаю, на что это будет похоже. Заметили, сколько там платят? Пачками бумажек по фунту. На такие деньги можно прокормить неделю дюжину семей. Там только деньги, деньги, деньги. От такого начинаешь кое о чем думать. Да… думать…

Из угла машины послышались странные звуки. Он прислушался. Вот опять… Она плакала. Не очень громко, без рыданий, но плакала.

– Что с вами? Что случилось? Ведь вы плачете, да?

– Да, – вздохнула она. – Я глупая. Ничего. Честное слово, ничего. Я не знаю, почему я вдруг заплакала. Наверное, от переживаний и от вина и от того, что устала. Вот и расплакалась. Я вообще не плакса, правда, – добавила она храбро.

– Конечно нет, – подтвердил Чарли, как ее старый и верный друг.

– Сегодня на меня нашло что-то.

Потом он слышал, как она шмыгала носом и громко сморкалась. Ему ужасно хотелось крепко пожать ей руку, но он не осмелился. Он хотел ее успокоить, подбодрить, но не знал как.

– Знаете, что я вам скажу, – наконец, осмелился он, – вы легко станете киноактрисой или поступите в театр, или еще что нибудь такое. На мой взгляд, в театре – на сцене и в зале – не было такой девушки, как вы, даже похожей. И в кафе.

– О, там были хорошенькие девушки, – слабо протестовала она.

– Может быть, может быть. Но ни одной такой, как вы. Будьте уверены. Вы – сногсшибательны.

– Если бы вы могли меня видеть сейчас, вы бы так не говорили. – И девушка принялась прихорашиваться. – Я вам тоже сейчас что-то скажу, мистер Хэббл. Мне кажется, что вы очень, очень славный.

После этого наступила сладостная пауза.

– Вы знаете в Пондерслее футбольную команду «Альбион»? Я играл против нее за Бендворс.

– О, вы приехали из Бендворса, правда?

– Да. Знаете такой город?

– Когда-то в нем жил мой дядя. У него был мануфактурный магазин на Мильбури-роуд. Я один раз приезжала к нему.

– Вот как? Мильбури-роуд. Ты смотри-ка. Интересно было бы вас там увидеть. Как фамилия вашего дяди?

Конец был не столь романтичен. Они победоносно прибыли в отель, победоносно, потому что Чарли после отчаянно трудного момента всё-таки решил, сколько же он должен дать шоферу, чтобы тот остался доволен, но когда они вошли в отель, он увидел, что она очень бледна.

– Что с вами?

– Мороженое, – ответила она, тяжело дыша. – И вино, и сигареты, и переживания. Ой, меня, наверно, стошнит. – Кинув на него загнанный взгляд, она убежала.

Ни говорить, ни что-нибудь делать было уже больше не нужно. Он устало побрел к своему номеру. Он устал больше, чем после целого дня тяжелой работы, и настроение у него тоже было хуже, чем после такой работы. Раскалываясь, болела голова, во рту был противный кислый вкус, словно он ел пепел. Он думал, что вряд ли девушка, которая сейчас лежала где-то совсем рядом полубольная, захочет когда-нибудь увидеть его. Он очень славный, сказала она. Тоже думает, что он герой. Если бы он был хоть на четверть тем, кем его считают, он бы прямо пошел к ней и сказал что надо. Но он не такой, и чем раньше он перестанет думать о ней, тем будет лучше для него.

Этот день был его днем – и он прошел. Всё, что осталось от него, это только отвратительный вкус во рту.

Читать далее

Комментарии:
Написать комментарий

Комментарии

Добавить комментарий