Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8 Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Искры гаснущих жил
Глава 9

Дите стало лучше.

Она сидела в кресле и перелистывала страницы журнала, делая вид, что всецело увлечена если не чтением, то разглядыванием картинок. Но Брокк чувствовал на себе ее взгляд, и взгляд этот мешал думать.

– Что? – спросил он.

– Ничего. – Дита улыбнулась. – Думаю, поздравить тебя со свадьбой или сочувствие выразить?

О его свадьбе «Светская хроника», стремясь исправить «досадную ошибку», писала в самых восторженных тонах. И Дита, читая статью, с трудом сдерживала смех, а у Брокка не получалось сердиться на нее. Напротив, если этот фарс развеселил ее, то в нем имелся хоть какой-то смысл.

– Расскажи о ней, – попросила Дита, закрывая журнал. – И не хмурься, я все равно не поверю, что ты злишься.

– Слишком хорошо меня изучила? – Брокк отложил записную книжку. Рассказать о жене?

Кэри, последняя искра угасающей жилы. Лунное дитя с белыми волосами и глазами цвета янтаря. С привычкой смотреть сквозь ресницы, тоже светлые, словно пеплом припорошенные. Какая она?

Настороженная. Уже не испуганная, скорее опасающаяся.

Чего?

Брокк не знал.

Она ступала бесшумно, а прежде чем выглянуть в коридор или войти в комнату, замирала на несколько секунд. Прислушивалась? Прятала в юбках вздрагивающие руки? И сторонилась зеркал.

Его жена носила серые платья, закрытые и скучные.

Смотрела в пол.

И не заговаривала, если к ней не обращались.

Ее страхи все еще жили, но Брокк сторонился и их, и ее самой, не желая нарушать хрупкое равновесие.

Об этом говорить нельзя, но Дита ждет.

– Она… пожалуй, она ребенок. Постарше Лили будет, но все равно ребенок. И выглядит ребенком.

– Тебя это раздражает?

– Нет.

– Тогда в чем дело? – Дита приподняла бровь и тут же болезненно скривилась. – Если ты скажешь, что все в порядке, я тебе не поверю.

Вновь она угадала. Нет, не в порядке.

Эйо с мужем ушла на Перевал, а во вновь осиротевшем доме поселилась девочка с желтыми глазами, не способная заполнить его пустоту. Она редко выглядывала из комнаты и старалась держать дистанцию, что даже хорошо, потому что сближаться с нею – глупость неимоверная.

Брокк вежлив.

Она – предупредительна и послушна.

Наверное, Кэри можно было бы отослать, но…

– Сложно все. – Брокк коснулся витражного стекла. Лампа, купленная в антикварной лавке, нравилась Дите своей безыскусной красотой: молочно-белый фон и синие, красные, зеленые рыбины. – Сложно… она из Высших.

– И что?

– Ничего.

– Ты ей не нравишься?

– Нет, но… не знаю. Я не разговаривал с ней.

Случайные встречи. Совместные завтраки, которые проходят в настороженном молчании. И взгляд Кэри, устремленный если не на скатерть, то на его руки.

Знает?

Определенно. И если пока это знание не пугает ее, не вызывает отвращения, то скоро все изменится.

– Попробуй поговорить. – Кресло Диты покачивается, скрипит. – Как знать, вдруг понравится?

– Смеешься?

– Ничуть. – Она замялась и, сняв перчатку, вытянула руку. Дита разглядывала ее с удивлением. Сухая ладонь и тонкая пергаментная кожа, на которой проступили темные пятна. Ногти, напротив, сделались белы, хрупки. – Дело в том, что она из Высших, верно? И ты… опасаешься, что та старая история повторится?

– Она и повторится. Если я позволю.

– И ты думаешь, что, делая вид, будто тебе все равно, ты что-то изменишь?

– Я…

– Брокк, – прежде Дита не решалась перебивать его, – наверное, я не имею права указывать тебе, в конце концов, я ничего не понимаю в ваших отношениях, но мне кажется, ты обвиняешь свою жену в чужих грехах. И если она и вправду ребенок…

– Дети вырастают.

– Именно. Ты уже видишь в ней врага и сделаешь ее врагом. Попробуй иначе.

Брокк, повторяя ее жест, стянул перчатку. Тень его металлических пальцев скользнула по лампе, распугивая стеклянных рыб.

– Боги, ты переоцениваешь свое…

– Уродство.

– Я этого не говорила!

– Верно. – Брокк сжал кулак. – Ты добра. И ты человек.

– Это что-то меняет?

– Все.

Дита молчала, ожидая продолжения. А Брокк подбирал слова, чтобы объяснить то, что для него было очевидно.

– Я не способен защитить. – Металл сохранял тепло и подобие жизни, но оставался лишь металлом.

– Кого?

– Себя. Жену. Род. Я калека. Несомненно, полезный короне, но… это ничего не меняет. Я слаб, Дита. Лично я слаб. И как только в роду появится хоть кто-то способный встать на мое место…

– Ты его уступишь без боя. Но при чем здесь твоя жена?

Она человек, а у людей все иначе.

– Сейчас она смотрит на меня… настороженно.

И внимательно, подмечая любой жест. Оценивает? Ждет, когда он оступится, совершит ошибку? Брокк не знал. Но его компания вряд ли была ей по душе. Исполнив обязательный ритуал совместного завтрака, Кэри с явным облегчением пряталась в своей комнате. Она следила за Брокком, но издали, словно стесняясь этого своего интереса или же, напротив, опасаясь его гнева, пусть бы он никогда не давал ей повода думать, что способен обидеть.

Она была тиха.

Незаметна.

Девочка-призрак, о присутствии которого говорит лишь тонкий аромат гортензий, что остается на коврах и вплетается в многовековую тишину библиотеки, цепляется за корешки старых книг. Этот запах лозой обвивает дверные ручки, распускается узорами на столовом серебре, на скатертях и вазах…

– Она вырастет.

Его жена красива, но сама не понимает этой красоты, скрывая ее за простыми серыми платьями, которые слишком унылы, чтобы их и вправду выбирала Кэри.

– И поймет, как следует ко мне относиться.

– Как?

Вопрос Диты заставляет болезненно кривиться.

– Со снисхождением. Жалостью.

И не более того.

– Рано или поздно, но рядом с ней появится кто-то, кто… более ей соответствует.

Брокк видел, как это бывает.

Знакомство.

И несколько случайных встреч. Букет цветов и скромная визитка. Ничего не значащие фразы. Совместная прогулка в парке…

– И мне останется отойти в сторону и сделать вид, что я ослеп, оглох и слишком занят, чтобы заметить, как… самолюбие пострадает, но и только. В конце концов, я привык.

Дита слушала внимательно, упершись сухими пальцами в подбородок.

– Король не станет вмешиваться в семейные дела. А я… бросить вызов? Смешно. – Железные пальцы разжались со скрипом. – Его примут. Нет, вряд ли меня убьют, мой соперник…

– …которого еще нет…

– …не станет искать себе лишних неприятностей. Но жизнь, оставленная вот так, – это дополнительное унижение.

– Дело не в этой девочке, хотя ты уже обвиняешь ее в предательстве, которого она не совершала. – Дита прервала молчание, теперь она смотрела не на Брокка, но на разноцветных рыбок, вплавленных в молочно-белое стекло. – Дело в тебе. Помнишь, что ты сам мне сказал, когда я узнала о болезни? Шансов нет, но это не повод, чтобы сдаваться. А ты, Брокк, сдался. Заранее признал поражение и теперь ищешь в нем виноватых. Прости, если обидела.

В ее словах была своя правда.

– Дай ей шанс. И себе тоже, Брокк. Нельзя вечно прятаться по углам.

Возможно, но…

– Страшно поверить?

– Скорее, поверив, страшно ошибиться. – Брокк надел перчатку, под тонкой кожей скрывая металлическую руку.

Дита не ответила – заснула, и сон ее, как и во все предыдущие дни, был глубок. Брокк убрал с журнала ее руку, вялую, с сухой мягкой кожей, которая, казалось, при неосторожном прикосновении лопнет, расползется. Он коснулся волос, лица… Сколько ей осталось?

Месяц?

Два?

И вновь пустота и одиночество, тщательно оберегаемое от посторонних.

Пролистав журнал – в этом сезоне дамам настоятельно рекомендовали носить синее и лисий мех, – Брокк бросил его на стол. Вернувшись в кресло, к светильнику и рыбам, он вытянул ноги и закрыл глаза.

Жена? Он с ней поговорит… когда-нибудь, когда будет свободен от дел. Или хотя бы одного, нынешнего.

Четыре имени.

Четыре человека. И каждому из четверки Брокк верил как себе самому. Вновь и вновь он перебирал их, словно костяшки домино, силясь разглядеть за нанесенным рисунком еще один, скрытый смысл.

Инголф из рода Высокой Меди.

Бастард, и об этом обстоятельстве он не позволяет забыть ни себе, ни окружающим. Он молчалив и заносчив, как может быть заносчив тот, в ком есть кровь Высших. Самолюбив. Обидчив.

Но умен, а что хуже всего – умел.

Мог ли он?

Светловолосый, светлоглазый, имеющий отвратительную привычку тщательно подбирать слова, и так, что в каждой произнесенной им фразе чудился иной, скрытый смысл. В дурном настроении он язвил, высмеивая всех и вся, но… предать?

…тридцать семь лет.

И карьера, которая достигла потолка, если только…

Брокк дернул себя за прядь, призывая успокоиться, но дурные мысли не отступали. Быть может, дело вовсе не в справедливости как таковой? Не в возмездии? Смешно думать, что тот, кто принимал участие в создании огненных шаров, ныне преисполнился праведного гнева и загорелся идеей мести. Все проще.

Место.

Кто его займет, если Брокка вдруг не станет?

Инголф? Пожалуй. Его поддержит род, которому подобный статус будет выгоден. Инголф не молод, но и не стар. Умен. Опытен. Лишен фантазии. Он хороший исполнитель, но не более, пусть бы самолюбие мешает ему признать сей факт.

Риг и Ригер. Братья из Темной Ртути. Близнецы, столь разительно непохожие друг на друга. Риг высокий, молчаливый и задумчивый. Он нетороплив и даже скуп, что на слова, что на мысли, которые порой занимают его так, что Риг теряет тему беседы. Он талантлив, безусловно, но нерешителен во всем, что касается собственных идей. И каждую новую мусолит долго, облепляя пустыми сомнениями, пока не превращает в нечто нежизнеспособное.

Ригер же за каждую идею цепляется, спорит до хрипоты, до пены, отстаивая ее право на жизнь. И берется воплощать тут же, на месте. А когда не получается – с первого же раза не получается никогда, – он впадает в тоску, правда недолгую. Все его эмоции быстры. Ригер, темноволосый, всклокоченный и привычно-неряшливый, бурлит, легко впадая в гнев, остывая, тут же проникаясь раскаянием по поводу собственной несдержанности. Он многословен и в чем-то бестолков, но…

…в работе с огнем Ригер становится иным – холодным, собранным.

Чуждым.

Могли бы? Риг? Однажды справился со сворой пустых страхов и довел идею до воплощения? Но чего ради… справедливости? Корысти?

Брокк перевернул монету.

Выгода?

Риг не так богат, но все знают, что давно и безнадежно влюблен. В кого? Тайна, которую Риг хранит столь же рьяно, сколь государственные секреты. Но ясно, что девица эта – не для него… или же шанс есть, если Риг сумеет воспользоваться?

Ригер азартен не в меру. И время от времени проигрывается. В такие дни он появляется в лаборатории поздно, непривычно раздраженным. От него несет перегаром и дешевыми духами – проигрыши Ригер предпочитает отмечать в борделях средней руки…

Проигрался? И кто-то, скупив долговые векселя, вынудил Ригера сотрудничать?

Версия ничем не хуже остальных.

Олаф из сурьмяных. Зеленоглазый насмешник, который воспринимает работу как игру. Он молод и талантлив и прекрасно о том осведомлен. Честолюбив? Пожалуй, что нет. И правила ему в тягость. Он нарушает их, но границы Олаф чувствует, что с людьми, что с правилами.

Мог бы?

Этот, пожалуй, не ради места, но из азарта, желания доказать собственную силу…

Проклятие!

Брокк поднялся в раздражении, и монета, выскользнув из пальцев, упала, покатилась меж досок паркета.

Деньги. Честолюбие. Любовь… и азарт.

Кэри, встав перед зеркалом – а зеркало в ее новой комнате было огромным, – рассматривала себя. Занятие это не сказать, чтобы было таким уж увлекательным, но… что с ней не так?

Лицо. Длинное такое. Худое. И подбородок узкий. Некрасивый? Кэри не знала. Ямочка вот имеется. Кэри закрывала ее пальцем и вновь открывала. Обыкновенный, если разобраться, подбородок. И губы тоже, разве что чересчур пухлые. Кэри растягивала их в улыбке, сжимала, выпячивала, поворачиваясь то левым, то правым боком к своему отражению. Но ведь не настолько они большие, чтобы вызывать отвращение. Щеки… их в дамском журнале советовали щипать, чтобы вызвать естественный румянец. И Кэри старательно советам следовала, вот только появлялся не румянец, но красные пятна вроде сыпи.

Жуть.

Нос… нос у нее курносый. Может, в этом дело? В курносости нет и тени благородства, а глаза и вовсе желтые. Брови опять же над переносицей срослись, и пусть бы даже это почти незаметно, но Кэрри-то знает! Она трогала ниточку белых волос, искоса поглядывая на щипчики и набираясь решимости.

Быть может, без этой ниточки она станет чуть более… привлекательной?

Или бессмысленно и пытаться?

Потянув за белую прядку, Кэри вздохнула. Волосы у нее жесткие, непослушные. Горничная вчера два часа вымачивала их в патентованном растворе, обещавшем исключительный блеск и устойчивость прически, а потом больше часа накручивала на специальные косточки, на которых пришлось спать. После такого сна началась мигрень, наволочка пропиталась раствором и приклеилась к голове, косточки пришлось отдирать, но стоило провести щеткой по локонам, чтобы придать, как написано было в инструкции, вид естественный, как локоны исчезли.

Кэри вытянула шею, и отражение поспешило показать, насколько эта шея тоща и некрасива. Ключицы торчат. И плечи острые. Да и вся Кэри, целиком, какая-то угловатая, нелепая, со слишком длинными ногами и руками.

Выродок, одним словом.

Вздохнув, Кэри показала отражению язык и от зеркала отвернулась.

Шла вторая неделя ее замужества, и Кэри была вынуждена признаться самой себе, что она, наверное, все-таки ужас до чего некрасива. Иначе почему первый жених от нее сбежал, а нынешний, уже не жених, но супруг, всячески сторонится? Еще тогда, в день нелепой ее свадьбы, он одарил Кэри взглядом, в котором смешались раздражение и насмешка. И эта его вежливая холодность…

– Леди, будьте так любезны не мешаться под ногами, – передразнила его Кэри, потянувшись к платью, серому и скучному, как и прочие, перебравшиеся в этот дом из дворца. – И вообще сделайте вид, что вас не существует!

Зануда.

И педант.

Ни разу к завтраку не опоздал. А уж выглядит… костюм на нем, надо признать, хорошо сидит. Галстук всегда завязан идеально. Рубашки белы… тоска смертная.

– Доброе утро, леди. – Кэри застегивала пуговки на лифе. Пуговок было ровным счетом шестьдесят четыре, крохотных, обтянутых серым скользким шелком. И каждая не спешила попасть в петлю, а крючок то и дело соскальзывал. – Погода сегодня отвратительная. Не правда ли? Ах, неправда… солнце…

Солнце и вправду выглянуло, робкое, блеклое, оно пробралось в старый запущенный сад и вычертило белые дорожки на стеклах. Свет разлился по подоконнику, коснулся обоев, некогда нарядных, но ныне выцветших в какой-то сероватый оттенок, словно бы запылившихся.

Комнаты, отведенные Кэри, были велики и унылы.

Старая мебель возглавляемая скрипучим креслом. Широкие его полозья успели оставить след на паркете, и сам он с возрастом побурел, пошел пятнами, а у окна и вовсе поднялся. Паркет натирали мастикой, и он лоснился, но сохранял стойкий аромат старого отсыревшего дерева. Этот запах роднил его с мебелью, вычурной и массивной, чья гобеленовая обивка приобрела неприятный сальный блеск, а золотые нити потускнели. Пожалуй, дом, в котором Кэри выпало жить, был едва ли не старше прежнего и столь же брюзглив, недоволен. Он чувствовал хозяйку и спешил ей жаловаться, но…

Что ей делать с этими жалобами?

Расправив складки на юбке, Кэри вернулась к зеркалу.

Гризетка, ничего другого и не скажешь. И может, конечно, оно и к лучшему, но… кто бы знал, до чего ей скучно замужем!

Часы пробили девять. И Кэри, мазнув пальцами по лакированному их коробу – жуть до чего хотелось внутрь заглянуть, потрогать посеребренные шишечки-грузики и кружевные изящные стрелки, – покинула комнату. В доме царила привычная уже тишина.

– Леди, – камердинер ее супруга, такой же подтянутый и подчеркнуто-равнодушный, словно ухудшенная копия хозяина, ждал у дверей в столовую, – Райгрэ просил передать вам свои извинения. К его величайшему огорчению, дела требуют его настоятельного присутствия вне стен дома…

Кэри вздохнула.

– Он вернется к ужину.

Великолепно. Вернется и по сложившемуся обычаю запрется в мастерской.

А ей что прикажете делать?

Завтракать в одиночестве было тоскливо. И неуютно. Столовая казалась более огромной, чем обычно. Пустой. Необжитой. И еда теряла вкус.

– Терпение, – повторила Кэри, разглядывая собственное отражение в чашке с чаем. – И еще раз терпение. Помни, что терпение – это главная добродетель женщины.

Но Кэри чувствовала, что запасы добродетели в ней подходят к концу. И если она не найдет себе занятие, то…

Она оторвала взгляд от чашки и огляделась.

Вечером, значит, вернется? И если так, то… весь этот огромный пустой дом до самого вечера в полном распоряжении Кэри. Не то чтобы она не успела его осмотреть. Супруг был столь любезен, что устроил небольшую экскурсию, настоятельно порекомендовав не приближаться к мастерской и его личным покоям. Кэри и не собирается. Нужны ей покои… она подозревает, что в доме и без того множество интересных мест.

…Библиотека.

Массивные шкафы, украшенные резьбой, поднимались к самому потолку. В деревянные листья невиданного растения въелась пыль. И само дерево стало липким, неприятным в прикосновении. Портьеры запирали солнечный свет, и книги прочно сжились с царившим здесь полумраком. Кэри трогала твердые корешки, обещая вернуться.

– …Глупая, – Сверр вскарабкался по лестнице, и Кэри, вцепившись в нее, навалилась всем весом. Веса было немного, и лестница угрожающе раскачивалась. А Кэри старалась не думать о том, что будет, если Сверр свалится. Или если их застанут здесь.

Кэри запрещено появляться в библиотеке.

Сверр же повис на самом верху, уцепившись рукой за полку, которая казалась жуть до чего неустойчивой.

– Глупая, – повторил он, – самые интересные книги наверху прячут.

Он вытаскивал одну за другой, раскрывал, перелистывал страницы, нимало не заботясь о том, что руки грязные, и возвращал на место.

– Почему?

– Чтобы мы не добрались.

Сверр нашел то, что хотел, и, сунув тонкую книжку за пазуху, спустился.

– Идем. – Он схватил Кэри за руку.

– Но…

Вдруг их поймают? Или обнаружат пропажу? Если книга интересная, то… стало быть нужна?

– Идем, не здесь такое разглядывать…

…и не в музыкальной комнате.

Все музыкальные комнаты похожи друг на друга.

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Комментарии:
комментарий

Комментарии

Добавить комментарий