Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Королевский лес. Роман об Англии The Forest
Охота

1099 год

Олениха встрепенулась, слегка задрожала, потом прислушалась.

Серо-черная весенняя ночь по-прежнему укрывала небо, как одеяло. Вдоль края леса сырой воздух отдавал торфянистым запахом вереска, смешанным с другим, от палой листвы, слабым и затхлым. Стояла тишь, как будто вся Британия застыла в предрассветном безмолвии, ожидая каких-то событий.

Затем вдруг во тьме запел жаворонок. Только он разглядел, как начал бледнеть горизонт.

Олениха недовольно повернула голову. Что-то приближалось.


Пакл шел через лес. Таиться было незачем. Когда он шуршал листьями или наступал на сучок, его можно было принять за барсука, кабана или другого обитателя леса.

Слева по темным туннелям, образованным ветвистыми дубами, промчался звук – пронзительный крик неясыти.

Пакл. Носил это имя его отец, дед или еще какой-нибудь дальний предок? Пак – одно из странных старых названий, которые загадочно появлялись на английской земле. Пак-Хилл: на южных берегах таких было несколько. Возможно, оттуда имя и пошло. Возможно, оно означало «маленький человек»: крошка Пак. Никто не знал наверняка. Но, получив это имя, клан ни разу не потрудился найти другое. Старый Пакл, юный Пакл, еще какой-то Пакл: всегда сохранялась некоторая неразбериха, кто есть кто. Когда слуги нового нормандского короля вышвырнули всю их семью из родной деревушки, они какое-то время скитались по Нью-Форесту и в результате разбили убогий лагерь возле ручья, который бежал к реке Эйвон на западной окраине леса, а недавно перебрались к другому ручью, на несколько миль южнее.

Пакл. Имя ему подходило: коренастый, узловатый, как дуб, широкие, чуть опущенные плечи. Пакл часто помогал углежогам. Его приходы и уходы оставались загадкой даже для лесных жителей. Порой, когда костер озарял его напоминающее дубовую кору лицо красноватым светом, Пакл смахивал на гоблина. И все-таки дети так и липли к нему, когда он ходил по деревушкам, где ставил ворота и плел изгороди, что выходило у него лучше всего прочего. Детям был по душе его спокойный нрав. Женщины обнаруживали, что их странно влечет некое внутреннее тепло, которое они улавливали в лесном человеке. В его стойбище у воды всегда висели голуби, на колышках были аккуратно растянуты шкурки зайцев и другой мелкой живности, а то еще попадались остатки форели, дерзнувшей пойти бурыми ручейками. Тем не менее животные почти не чурались его, явно принимая за своего.

Сейчас Пакл, шагающий сквозь тьму, в грубой кожаной куртке, надетой на голое тело, в прочных кожаных башмаках, походил на древнего человека.


Олениха, а точнее, лань осталась стоять, вскинув голову. Она немного отбилась от остальных, которые еще мирно щипали молодую весеннюю траву на опушке.

Хотя у оленей хорошее зрение и отменное обоняние, при всякой угрозе, особенно учуянной с подветренной стороны, они часто полагаются на слух. Олень способен уловить хруст ветки даже на огромном расстоянии. Олениха уже распознала, что шаги Пакла удаляются от нее.

В Королевском лесу водилось три вида оленей. Издревле принцами этого места были крупные благородные олени с красновато-бурыми шкурами. Кое-где обитали забавные косули – нежные мелкие создания чуть больше собаки. Однако недавно нормандские завоеватели завезли новый вид: стройную лань.

Оленихе было около двух лет. Шкура пятнистая, так как зимний багровый окрас менялся на маскировочный летний: светлый, кремово-коричневый с белыми пятнами. Как практически у каждой лани, у нее были белый крестец и черный хвост, но по какой-то странной прихоти природы шкура была чуть светлее обычного.

Но ее можно было идентифицировать и без учета этой особенности, поскольку у всех оленей отметины в тыльной части слегка различаются. У каждого есть кодовая метка, как отпечаток пальца у человека, только намного более заметная. Таким образом, эта лань была уже уникальна. Но природа добавила еще и более бледный окрас – возможно, людям на радость. Олениха была красивой самкой и в сезон осеннего гона должна была найти себе пару, если только ей не суждено было погибнуть от рук охотника.

Инстинкты призывали лань оставаться настороже. Она повернула голову влево, потом вправо, прислушиваясь к другим звукам. Затем напряженно уставилась вдаль. Темные деревья, окутанные мраком, казались призрачными тенями. Сломанная ветка с ободранной корой напоминала пару рожек, а небольшой ореховый куст – какое-то животное.

В лесу не все бывало тем, чем казалось. Прошли долгие секунды, прежде чем она, наконец успокоившись, опустила голову.

Небо на востоке посветлело. И окрестности огласились птичьими голосами. В вереске защебетал со своего насеста в утеснике чекан, в темноте похожий на желтый штырек. Звонкие трели славки разнеслись по лесу; затем в листве взахлеб залился песней черный дрозд. Где-то за ним дробно застучал дятел; через пару секунд нежно заворковала горлица. И дальше вступила кукушка, голос которой эхом разнесся по лесной опушке. Так каждый певец обозначал с приближением весенней брачной поры свое маленькое царство.

Но звонче всех высоко в небе над вересковой пустошью пел жаворонок, приветствуя первый луч восходящего солнца.


Лошади всхрапывали. Люди переминались с ноги на ногу. Собаки задыхались от нетерпения. Двор наполнился запахами конюшни и дыма от костров.

Пора было на охоту.

Адела наблюдала за ними. Собралось уже человек десять: охотники в зеленом с перьями на шляпах, несколько рыцарей и местных сквайров. Она умоляла взять ее, и кузен Вальтер ворчливо согласился лишь после напоминания: «Я хоть буду на виду. Ты же должен подыскать мне мужа».

Для молодой женщины в ее положении это было непросто. После смерти отца прошел всего год, холодный и безрадостный. Мать, бледная и вдруг высохшая, ушла в монастырь. «Так сохранится мое достоинство», – сказала она Аделе и отдала девочку на попечение своих родственников, тем самым оставив ее без всякого приданого, кроме доброго имени и нескольких десятков акров захудалой земли в Нормандии. Родня сделала все, что могла, и вскоре обратилась мыслями к английскому королевству, где, с тех пор как нормандский герцог Вильгельм его захватил, обрели поместья сыновья из многих нормандских семей – сыновья, которые, возможно, будут рады обзавестись франкоязычной женой с родины. «Из твоих родственников, – сказали ей, – лучше всех устроился и сможет помочь кузен Вальтер Тирелл. Он сам заключил блистательный брак». Вальтер породнился с могущественным семейством Клэр, чьи английские поместья были огромными. «Вальтер найдет тебе мужа», – добавили родственники, но кузен так никого и не нашел. Адела начала сомневаться, может ли она доверять Вальтеру.

Двор был типичным для поместий саксов в этом регионе. Большие деревянные, похожие на амбары строения с соломенными крышами окружали его с трех сторон. Стены были сложены из массивных темных досок. Огромный дом в центре двора привлекал внимание главным входом, украшенным искусной резьбой, и наружной лестницей, ведущей на верхний этаж. Поместье находилось невдалеке от чистых и мирных вод Эйвона, струившихся от меловых утесов к замку Сарум, расположенному в пятнадцати милях к северу. В нескольких милях вверх по течению была деревня Фордингбридж; вниз – городок Рингвуд, а восемью милями дальше Эйвон впадал в небольшую гавань, защищенную от открытого моря мысом.

– Идут! – раздался возглас, когда отворилась дверь дома и вышли предводители отряда.

Первым появился жизнерадостный Вальтер, затем сквайр, а следом – человек, которого ждали: Кола.

Кола Егерь, владелец поместья и хозяин Королевского леса, был немолод, но сохранил отличную фигуру: высокий, статный, с широкой грудью. И хотя его волосы и длинные висячие усы поседели, а тело утратило былую гибкость, двигался Кола с грацией старого льва. Это был саксонский аристократ до мозга костей. Возможно, после прихода нормандцев он в глубине души и ощущал некоторую потерю достоинства, однако Адела видела, что старые глаза Колы еще способны метать молнии.

Правда, она поймала себя на том, что глядит не на Колу, а на его сыновей, следующих за ним вплотную. Их было двое, обоим за двадцать, но один, как она прикинула, был на три-четыре года постарше. Рослые и красивые, с длинными светлыми волосами, короткими бородами и ярко-голубыми глазами, они, по ее мнению, наверняка были копией отца в молодые годы. Ступали легко, упруго, с таким благородством, что Адела инстинктивно залюбовалась ими. Как хорошо, что эти саксы, в отличие от многих других, проигравших ее соотечественникам, сумели удержать поместье! Адела даже улыбнулась своим мыслям. Она была не в силах отвести от парней глаз, и ей даже пришлось себя одернуть, поскольку поймала себя на том, что думает, как, должно быть, прекрасны их тела без одежды.

Через пару минут, как только солнце выглянуло из-за далеких дубов, весь отряд – человек двадцать – выступил в путь.

Долина Эйвона, которую они покидали, была восхитительным местом. Минувшие геологические эпохи проложили на широкой прибрежной равнине, окруженной голыми меловыми хребтами Сарума, галечные русла. С тех пор спускающаяся река проторила на юг широкий мелкий проход; ее берега превратились в низкие каменистые холмы, одетые в деревья; за бессчетные века вода плавно нанесла плодородные наслоения. Между Фордингбриджем и Рингвудом долина была мили две в ширину, и хотя безмятежная река, которая теперь протекала через пышные поля, превратилась в струйку по сравнению с ее былым величием, порой после весенних дождей она выходила из берегов и заливала окрестные луга искрящейся водой, словно напоминая миру, что издревле здесь хозяйка.

Адела ни разу не выезжала на такую охоту и чувствовала приятное возбуждение, но ей было еще и любопытно. Она знала, что конечная точка их путешествия находится сразу за восточным хребтом долины Эйвона, и просилась в компанию отчасти из желания обследовать эту дикую местность, о которой много слышала. Вскоре, миновав небольшой ручей и одинокий исполинский дуб, отряд достиг подножия хребта. Они выехали на извилистую тропу с дубами, остролистом и кустарником по обе стороны. По мере подъема Адела заметила каменистые проплешины.

Однако ее застало врасплох и породило легкий вздох удивления то, что, когда они поднялись на вершину, лес резко кончился, распахнулось небо, обозначился горизонт и она очутилась в совершенно другом краю.

Адела не ожидала подобного. Впереди, насколько хватало глаз, простиралась вересковая пустошь. Желтоватое солнце, еще находившееся низко над горизонтом, только начинало рассеивать утренний стелящийся туман, покрывший местность словно нитями паутины. Поросший папоротником и вереском хребет, на который поднялся отряд, с обеих сторон имел продолговатые пологие склоны, переходившие в широкие низины: слева – болото; справа – ручей с галечным дном и каменистыми берегами. Вереск же всюду перемежался кустами и утесником с желтыми цветами. На другой возвышенности, в миле от этой, линию горизонта ломали заросли остролиста. А следующий, дальний хребет порос дубами, как и тот, что был позади них.

Было здесь и еще кое-что. Глянув на торфяной дерн под копытами лошади, Адела заметила камешки – такие белые, что казалось, они светятся, а затем, снова посмотрев в небо и втянув в себя воздух, испытала странное чувство: где-то рядом должно быть море, пускай и не видное ей.

Живут ли в этой бескрайней дикой местности люди? Есть ли здесь деревни, уединенные усадьбы или хижины? Она предположила, что да, но ничего подобного в поле зрения не попадало. Все было пустынно, безмолвно, первобытно.

Значит, вот он какой, Нью-Форест короля Вильгельма Завоевателя.


Слово «форест», заимствованное из французского, означало не «лес», хотя здесь были огромные леса, а территорию вне дома, в данном случае заповедные земли для королевской охоты. Здешние олени, в частности, находились под защитой жестоких лесных законов. Убьешь королевского оленя – лишишься руки, а то и жизни. А поскольку нормандский завоеватель лишь недавно прибрал этот край к рукам, Нью-Форест – Nova Foresta на латинском, на языке официальных документов, – так нынче и назывался.

В средневековом мире ничто не полагалось новым. Для каждого новшества искали старинный прецедент. Саксонские короли, разумеется, охотились здесь с незапамятных времен. Поэтому нормандский завоеватель, узнав, что здешние места уже два поколения как находятся под строгим лесным законодательством – еще со старых добрых деньков короля Кнуда, издал подтверждающую сей факт хартию.

Территория, которую он забрал под свой Нью-Форест, представляла собой огромный клин: с запада на восток она почти на двадцать миль простиралась от долины Эйвона до большой бухты с выходом в море, а с севера на юг она более двадцати миль плавно, каменистыми уступами спускалась от меловых хребтов восточнее Сарума до самых болот – дикой местности на побережье Английского канала. Территория была разнородной: огромный участок вересковых пустошей и лесов, лугов и болот, по которым скитались небольшие группы людей. Они делали вырубки, некоторое время жили на одном месте, а потом покидали его, и так в течение многих тысяч лет, а потому нельзя было с уверенностью определить, чем сформирован ландшафт: Божьим замыслом или грубой рукой человека. Бóльшая часть земли была торфянистой, кислотной, а потому бедной, но тут и там попадались участки более плодородной почвы, пригодной к возделыванию. Самые обширные дубовые леса находились в южной части, причем нередко на заболоченной земле, и оставались непотревоженными, возможно, на протяжении пяти тысячелетий.

Была в Нью-Форесте и другая особенность, которую верно уловила Адела: близость моря. Нередко теплые юго-западные бризы доносили слабый запах соли даже до северных областей Фореста. Но само море оставалось скрытым за дубовыми лесами. Однако один зримый признак существовал. Напротив восточного участка побережья Нью-Фореста, отделенный от него трехмильным каналом, который известен как пролив Солент, приветливо горбился меловой остров Уайт. И с многих обзорных точек, даже с безлесных возвышенностей ниже Сарума, удавалось окинуть взором всю территорию Нью-Фореста и различить за ним в море туманный лиловатый остров.

– Хватит витать в облаках! Отстанешь! – произнес рассерженный Вальтер.

И Адела поняла, что, любуясь открывшимся видом, бессознательно остановилась, а отряд уехал вперед.

– Прости, – сказала она и тронулась с места; Вальтер чопорно затрусил рядом.

Она критически взглянула на него. Как удавалось Вальтеру, с его завитыми усиками и глуповатыми светло-голубыми глазами, втираться куда угодно? Наверное, благодаря тому, что даже при отсутствии особых дарований он, без сомнения, был полон упрямой решимости оказаться полезным любым властям. Даже могущественные родственники его жены, возможно, довольны тем, что раз он на их стороне, то считает, что они побеждают. В столь смутные времена неплохо иметь в семье такого малого.

В мире нормандцев вечно плели политические интриги. Когда двенадцать лет назад умер король Вильгельм Завоеватель, его наследство разделили сыновья: рыжеволосый Вильгельм, известный как Руфус, получил Англию; Нормандия отошла к Роберту; третий сын, Генрих, удовольствовался только доходом. Но даже Адела знала, что ситуация никогда не бывала простой. Многие видные аристократы владели поместьями и в Англии, и в Нормандии. Вильгельм Руфус был толковым правителем, а вот Роберт – нет, и часто говорили, что когда-нибудь Руфус отберет у него Нормандию. Тем не менее у Роберта имелись почитатели. Сказывали, что его поддерживает одна знатная нормандская семья, владевшая кое-какими землями на побережье Нью-Фореста. А что же юный Генрих? Казалось, он доволен своим уделом, но так ли это? Ситуация еще сильнее осложнялась тем фактом, что ни Руфус, ни Роберт так и не женились и не обзавелись наследниками. Но когда Адела невинно спросила у Вальтера, когда же король Англии женится, тот лишь пожал плечами: «Кто знает? Он предпочитает юношей».

Адела вздохнула. Какой бы оборот ни приняли события, Вальтер непременно узнает, на чьей стороне будет победа.

Отряд быстро пересекал пустошь. Адела повсюду видела табунчики крепких пони, щиплющих траву и утесник.

– Они здесь везде, – пояснил Вальтер. – Выглядят дикими, но многие принадлежат селянам.

Это были милые создания, а если судить по числу тех, что она видела, в Нью-Форесте их, наверное, насчитываются тысячи, подумала Адела.

Процессию возглавлял Кола с сыновьями. Если король определил Нью-Форест в качестве заповедника для своих оленей, то сделал это не только ради развлечения. Охота, конечно, была отменная. Можно затравить не только оленя, но и вепря. Было и несколько волков, которых тоже следовало убить. Отправляясь на охоту, король с друзьями обычно вооружались луками. Но в основном Нью-Форест имел куда более практическое значение. Короля, его двор и армию, а порой и моряков надо было кормить. Им требовалось мясо. Олени быстро размножаются и растут, мясо у них вкусное и нежирное. Оленину можно солить – на побережье имелись соляные пласты – и доставлять во все уголки королевства. Другими словами, Нью-Форест был оленьей фермой.

Вполне профессионально устроенной. Под управлением нескольких лесничих – некоторые были, как Кола, саксами, оставленными из-за глубокого знания местности, – здесь обитало около семи тысяч оленей. Когда кто-нибудь из королевских охотников, как Кола сегодня, выводил отряд, чтобы убить для короля оленя, то полагались не на луки, а на гораздо более действенное средство. Сегодня предстояла большая травля, в ходе которой этот и другие отряды охватят широкую территорию, чтобы опытными действиями направить зверя в огромную западню. Та, устроенная в королевском поместье Линдхерст в центре Нью-Фореста, состояла из длинной, плавно поворачивающей изгороди, которая вынудит оленей вбежать в загон, где их можно стрелять из луков или ловить в сети. «Это похоже на спиральную раковину посреди Фореста, – объяснил Аделе Вальтер. – Оттуда не выбраться».

При всей жестокой эффективности этого метода он породил в ее сознании чарующий и странно загадочный образ.

Они начали спускаться по склону в лес. Справа запел жаворонок, и Адела посмотрела в светло-голубое небо, и тут она осознала, что Вальтер что-то говорит ей.

– Беда с тобой… – начал он, но Адела не стала его слушать.

По мнению Вальтера, с ней выходили сплошные хлопоты.

«Попробуй ходить элегантнее, – говорил он. – Или почаще улыбаться. Или платье смени».

«Ты недурна собой, – удосужился он сказать ей неделю назад. – Пусть даже некоторые сочтут, что лучше тебе постройнеть».

Это был новый изъян.

«Так и говорят?» – спросила она кротко.

«Нет, – поразмыслив, ответил он. – Но мне сдается, что могут».

Впрочем, под всеми упреками и легким раздражением от ее присутствия скрывался один колоссальный недостаток, который Адела была бессильна исправить. «Я уверена, – горько улыбнулась она про себя, – что, будь у меня огромное приданое, он счел бы меня красавицей».

Жаворонок виднелся высоко в небе как крохотное пятнышко, его голос был звучным и чистым, как колокольчик. Адела улыбнулась, затем повернулась, заметив какое-то движение.

По вересковой пустоши к ним стремительно приближался одинокий всадник. Он был одет в темно-зеленое и в охотничьей шляпе, но еще до того, как Аделе удалось рассмотреть всадника получше, ей стало ясно по великолепному гнедому скакуну, что это не простой сквайр. С какой непринужденной грацией скачет к ним этот огромный конь! Зрелище наполнило ее трепетом. Наездник же впечатлял не меньше скакуна. Когда он подъехал ближе, Адела увидела высокого темноволосого мужчину. Орлиное лицо – нормандское и немного суровое. Она предположила, что ему лет тридцать и он отличается врожденной властностью. Проезжая, он учтиво прикоснулся к шляпе, но головы не повернул, а потому Адела не поняла, заметил он ее или нет. Подъехав к авангарду отряда, он отсалютовал Коле, который с очевидным почтением ответил на приветствие. Интересно, подумала Адела, кто этот опоздавший, и с неохотой повернулась к Вальтеру, который, как оказалось, наблюдал за ней.

– Это Хью де Мартелл, – произнес он. – Владеет крупными поместьями на западе Нью-Фореста. – А затем, едва она начала говорить, что тот выглядит довольно холодным и неприятным, Вальтер издал смешок, от которого ее покоробило. – Тебе его не видать, маленькая кузина. – Он ухмыльнулся. – Уже застолбили. Мартелл женат.


Утреннее солнце поднялось уже высоко, однако, несмотря на окружающее спокойствие, жене все же казалось, что Годвин Прайд немного рискует. Обычно он успевал закончить вскоре после рассвета.

– Ты знаешь закон, – напомнила она.

Но Прайд молча продолжал свое дело.

– Здесь они не пойдут, – наконец произнес он. – Не сегодня.

Сладко пахло травой. На шею Прайда чуть не села муха, но передумала. Еще через пару минут пришел мальчонка и встал рядом с матерью понаблюдать за отцом.

– Я что-то слышу, – заметила она.

Прайд помедлил, прислушался и спокойно взглянул на нее:

– Нет, ничего.

Деревушка Оукли состояла из кучки крытых соломой лачуг и небольших усадеб, соседствовавших с лужайкой, болотную траву на которой недавно скосили. Дальше был мелкий пруд, беспорядочно покрытый ковром маленьких белых цветов. Там и сям вокруг пруда росли два небольших дуба, ясень и несколько кустов утесника и ежевики. Хотя трава была короткой и грубой, на ней паслись три коровы и пара пони. Сразу же за деревней каменистая тропа уходила в лес, где вскоре спускалась к речушке с высокими берегами. На восточном краю деревушки, чуть в стороне, находилась усадьба Годвина Прайда.

Годвин Прайд. Более саксонского имени не придумать, однако было видно, что у владельца этого имени другие предки. Прайд, снова взявшийся за работу, наклонился, но когда выпрямился, чтобы ответить жене, до чего же ладным предстал! Рослый, с прямой спиной, густые каштановые кудри падают на плечи, а усы и борода под стать шевелюре; здоровый носище, блестящие карие глаза – все указывало на то, что он, как многие жители Нью-Фореста, по крайней мере отчасти, – кельт.

Пришли римляне, пришли саксы. В частности, юты, ветвь саксов, обосновались на острове Уайт и в восточном районе Фореста, известном как земля ютов. Но в этой изолированной области, густые леса, бесплодные пустоши и болота которой не привлекли особого внимания, спокойно жили остатки старого кельтского населения. Поистине, их жизнь при своих дворовых хозяйствах, скромная, но хорошо приспособленная к лесной среде, почти не изменилась с древнего и отрадно мирного бронзового века.

При Руфусе для мужчины, особенно крестьянина, фамилия была делом редким. Но в Форесте проживало несколько семей Прайд. В переводе со староанглийского это означало некоторую заносчивость, но в смысле чувства собственного достоинства, независимости духа и знания того, что древний Королевский лес принадлежал им и они могут жить в нем как пожелают. Саксонский аристократ Кола неизменно советовал приезжающим нормандцам: «Этих людей проще уговорить, чем отдавать им приказы. Их не согнуть».

Наверное, по этой причине даже могущественный Вильгельм Завоеватель пошел на некоторые уступки, когда основал Нью-Форест. В том, что касалось земли, многие поместья уже принадлежали королю, так что гнать никого не пришлось. Кое-какие он отобрал, но большинство тех, что находились вблизи границ Фореста, лишились только лесов и вересковых пустошей, которые пошли под королевскую охоту. Что до людей, то нескольких саксонских аристократов, вроде Колы, не тронули, так как те показали себя полезными, и Кола, опасаясь за жизнь, вел себя осторожно. Другие лендлорды, как и саксонская знать по всей Англии, потеряли земли, а крестьяне либо перебирались в новые деревни, либо, подобно Паклу, выживали за счет лесного промысла.

Нормандские лесные законы были и впрямь суровы. Преступления делились на две общие категории: «vert»[6]Растительность (англ.) . и «venison»[7]Убитые на охоте животные (англ.) .. Под «vert» подпадала растительность: запрет на вырубку деревьев, строительство ограждений – все, что могло повредить ареалу обитания королевских оленей. Это были меньшие преступления. Под «venison» подпадало браконьерское истребление животных – оленей в первую очередь. Вильгельм Завоеватель распорядился наказывать за убийство оленя ослеплением. Руфус пошел дальше: крестьянина, убившего оленя-самца, приговаривали к смерти. Местные жители люто ненавидели лесные законы.

Но у народа Нью-Фореста еще сохранились древние права землепользования, которые Вильгельм Завоеватель в основном оставил в неприкосновенности, а местами даже расширил. Так, в деревне Прайда, хотя кусок земли по соседству с его двором отобрали по лесному закону – он расценил это как обман, – Прайд имел право, за исключением определенных запретных периодов года, пасти сколько угодно скота и пони на всей территории Королевского леса, осенью выгонять свиней, чтобы те могли кормиться желудями, добывать для обогрева торф и собирать хворост, которого всегда было в избытке, и папоротник-орляк, который шел животным на подстилки.

Формально Годвин Прайд считался копигольдером[8] Копигольдеры  – это феодально зависимые крестьяне, которые при вступлении во владение земельным участком получали копию (отсюда и идет это название) протокола манориального суда.. Его лендлордом был местный аристократ, теперь владевший деревушкой Оукли. Означало ли это обязанность трижды в неделю вспахивать господское поле и склонять голову при виде лорда? Ничуть не бывало. Здесь не было больших полей, это был Королевский лес. Да, Прайд удобрял мергелем небольшое поле лорда, платил кое-какие скромные феодальные подати – к примеру, несколько пенсов за содержание свиней – и помогал вывозить лес. Но это была, скорее, рента мелкого арендатора. В действительности он жил, как жили его предки, занимался своим хозяйством и при случае добывал никогда не лишние деньги подработками, связанными с королевской охотой и охраной леса. Он был практически свободным человеком.

Лесным арендаторам жилось не так уж плохо. Были ли они благодарны? Разумеется, нет. Столкнувшись с чужеземным вторжением, Годвин Прайд сделал то, что делали при таких обстоятельствах на протяжении веков. Сперва пришел в ярость, потом пороптал и наконец с презрением и обидой заключил компромисс. А после принялся спокойно и методично вредить системе. Именно этим он и занимался нынешним утром под тревожным взглядом жены.

Он был ребенком, когда граничившую с его родовым участком землю включили в состав Королевского леса. Однако возле самого амбара им оставили полоску приблизительно в четверть акра. На ней устроили загон, где содержали скот в запретные периоды года. Обнесли забором, но что и говорить – загон был недостаточно велик.

А потому ежегодно весной, когда животных выгоняли в лес, Годвин Прайд его расширял.

Ненамного. Он был крайне осторожен. Всего на несколько футов зараз. Сначала, ночью, он сдвигал изгородь. Это была легкая часть работы. Затем, когда рассветало, он тщательно приводил в порядок землю, засыпая и маскируя место, где изгородь была раньше, и там, где нужно, укладывал заранее и тайно нарезанный дерн. Увидеть плоды своих трудов ранним утром было очень непросто, но для надежности он немедленно запускал на этот участок свиней, и через несколько недель земля становилась слишком грязной, чтобы что-нибудь рассмотреть. На следующий год история повторялась: загон незаметно рос.

Конечно, это было незаконно. Вырубка деревьев или кража куска королевской земли считались преступлением «vert». Мелкое посягательство вроде этого, то есть незаконное огораживание чужих земель, не было серьезным проступком, но все равно являлось преступлением наказуемым. Для Прайда же это было еще и тайным прорывом к свободе.

Обычно он заканчивал намного раньше и запускал свиней, которые вносили максимальный хаос. Но сегодня из-за большой оленьей травли Прайд решил, что спешить некуда. Все королевские слуги будут в Линдхерсте.

В лесном массиве в центральной части Фореста было несколько поселений. Первое – Линдхерст с оленьей западней. Поскольку «hurst» в переводе с англосаксонского означало «дерево», название, возможно, отсылало к некогда стоявшей там липовой роще. От Линдхерста дорога четыре мили тянулась через древний лес на юг до деревни Брокенхерст, где имелся охотничий домик, в котором любил останавливаться король. Оттуда дорога продолжала путь на юг близ речки, сбегавшей с кручи в крошечную лощину и далее – к побережью мимо деревни Болдр с крошечной церковью. Деревушка Прайда находилась в миле с небольшим от этой речки и приблизительно в четырех милях к югу от Брокенхерста – там, где древний лес сменялся обширной вересковой пустошью. По прямой от селения до Линдхерста набиралось миль семь.

Прайд знал, что охотники погонят оленей к западне с севера. Там соберутся все королевские слуги, никто сегодня не пожалует к нему.

Поэтому он с чуть ли не нарочитой неспешностью занимался своим делом, в душе посмеиваясь над тревогой и раздражением жены.

И был более чем удивлен, когда мигом позже услышал, как тихо вскрикнула жена. Подняв глаза, он увидел двух приближающихся всадников.


Для светлой оленихи утро прошло спокойно. Ее маленькое стадо, ничего не опасаясь, паслось несколько часов, пока солнце поднималось все выше.

Стадо состояло только из самок и детенышей, так как к этому времени года взрослые самцы начинали расходиться. Легкое вздутие боков показывало, что некоторые самки на сносях и через два месяца разродятся. Еще сопровождавший их молодняк был отлучен от сосцов. У годовалых оленят-самцов наметились выступы, которые годом позже превратятся в первые рога, – маленькие шипы. Уже очень скоро годовалые олени покинут матерей и уйдут.

Прошло некоторое время. Птичий хор сменился гармоничным чириканьем, к которому присоединились жужжание, гудение и стрекотание бесчисленных лесных насекомых. Была середина утра, когда старшая самка-вожак горделиво прошествовала в лесную кущу, дав понять, что наступило время дневного отдыха.

Олени верны привычкам. Да, весной они могут бродить в поисках подходящего корма, навещать посевы на окраине леса или, перескакивая через изгороди под покровом ночи, объедать мелких арендаторов вроде Прайда. Но старая самка была осторожным вожаком. Этой весной она только дважды покидала квадратную милю, где обычно находилось ее стадо, и если такие молодки, как светлая олениха, теряли покой, то она ничем не показывала, что намерена удовлетворить их чаяния. Таким образом, они пошли той же тропой, какой всегда отправлялись к месту отдыха – приятной и потаенной опушке в дубовом лесу, где самки послушно приняли привычные позы: улеглись с подогнутыми ногами и поднятой головой, подставив спины ветерку. На ногах остались лишь некоторые годовалые самцы-непоседы; они начали резвиться на опушке под зорким присмотром старой самки.

Светлая олениха тоже улеглась и тут же подумала о понравившемся ей самце.

Он был красивый и молодой. Она приметила его во время последнего гона осенью. Тогда она была слишком мала, чтобы принять участие, но видела, как покрывают зрелых самок. Вместе с другим молодняком он наблюдал в стороне от небольшой брачной поляны; по величине рогов она предположила, что на следующий год он будет готов претендовать на собственный участок.

Самец лани проходил несколько стадий роста, соответствующих величине отростков, которые он сбрасывал по весне, чтобы дать место новым и лучшим для следующего брачного сезона. Шипы одногодок сменялись небольшими отростками двухлеток. И так каждый год, но только в пять лет появлялись рога, положенные самцу. Но и тогда должно было пройти еще два-три года, прежде чем самец созреет полностью, а рога разовьются в великолепную корону взрослой особи.

Тот самец был все еще юн. Она не знала, откуда он пришел, так как самцы прибывали на брачные поляны с родных стойбищ, находившихся в других частях Королевского леса. Вернется ли он нынешней осенью? Достаточно ли вырастет и окрепнет, чтобы вытеснить хозяина более престижного места? Почему она его выделила? Она не знала. Она видела крупных самцов с могучими рогами, мощными плечами и толстой шеей. Сонмы самок охотно окружали их поляны, где воздух густел от едкого запаха, который едва не кружил голову светлой оленихе. Но, заметив молодого самца, кротко ждавшего с краю, она почувствовала что-то еще. В этом году его рога будут больше, тело крупнее. Но запах останется прежним: острым, но для нее – сладким. Когда наступит брачный сезон, она пойдет именно к нему. Она смотрела на верхушки деревьев, освещенные утренним солнцем, и думала о нем.

Кошмар начался внезапно.

Звук приближения охотников долетел с запада. Они мчались быстрее ветра, опережая свой запах. Они не таились, а с шумом влетели в лес, устремившись прямо к опушке.

Самка-вожак вскочила, остальные последовали ее примеру. Вскачь понеслась она к деревьям. Одногодки еще играли на другом краю опушки. Какой-то миг они не внимали материнским призывам, но в следующее мгновение тоже смекнули, что дело неладно, и задали стрекача.

Прыжок лани – удивительное зрелище. Все четыре ноги, не сгибаясь, отрываются от земли. Кажется, что лань подпрыгивает, парит и летит вперед по какому-то волшебству. Обычно лань совершает несколько таких прыжков, попирающих законы тяготения, а пробегает совсем немного, чтобы взмыть снова. Все стадо помчалось в укрытие. Лани испарились с опушки в считаные секунды и вытянулись в цепь, следуя за старшей самкой, которая увлекла их на север в самую чащу.

Они одолели четверть мили, когда самка-вожак резко остановилась. Другие тоже. Она прислушалась, нервно поводя ушами. Нет, никакой ошибки. Впереди – всадники. Повернувшись, самка-вожак взяла курс на юго-восток, прочь от обеих бед.

Светлая олениха была напугана. В этом двойном наступлении угадывалось нечто целенаправленное, зловещее. Очевидно, так сочла и самка-вожак. Теперь они мчались полным галопом, перескакивая через поваленные деревья, кусты – через все, что попадалось на пути. Казалось, что пестрый из-за листвы свет мерцает и вспыхивает с угрозой. Через полмили они выскочили из леса и очутились на вытянутой травянистой прогалине. И замерли как вкопанные.

Там, всего в нескольких ярдах, их ждали около двадцати всадников. Светлая олениха заметила это лишь мельком, так как самка-вожак развернулась и устремилась обратно в лес.

Но прыгнула она только дважды перед тем, как поняла, что и среди деревьев охотники. Тогда она вновь повернулась и понеслась по прогалине, порываясь свернуть то туда, то сюда в поисках спасения. Остальные олени, почувствовавшие, что предводительница понятия не имеет, что делать, последовали за ней, испытывая растущую панику. Охотники же теперь со свистом и гиканьем скакали за ними. Самка свернула направо, в лес.

Светлая олениха углубилась туда на сотню ярдов, когда заметила еще охотников – на этот раз справа, чуть впереди. Она издала предупреждающий клич, на который другие, охваченные паникой, не обратили внимания. Она замедлила бег. И тут олениха увидела престранную вещь.

Из чащи вдруг выбежали самцы – примерно полдюжины. Вероятно, они от чего-то спасались. Однако при виде обезумевших самок и охотников самцы не присоединились к ним, а, чуть помедлив, великолепными прыжками рванули прямо на людей, прорвали их строй и затерялись в деревьях до того, как ошарашенные охотники вскинули луки. Это было столь же быстро и чуднó, сколь и неожиданно.

И больше всего ее поразило то, что среди них был ее избранник. Она узнала его безошибочно. Пока он мчался средь деревьев, она успела рассмотреть и отметины, и рога. На миг, перед дерзким рывком, он повернул к оленихе голову и большими карими глазами уставился на нее.

Самка-вожак видела самцов и их отважный прорыв, но не последовала за ними. Вместо этого она, уже не зная, как быть, увлекла остальных в безрассудное бегство, и светлая олениха обнаружила, что мчится на восток единственным открытым путем – туда, куда хотели охотники.


Адела взволнованно рассматривала собравшихся в Линдхерсте. Прибыли отряды из нескольких поместий, но все они напрямую подчинялись Коле. Королевское имение представляло собой несколько деревянных зданий с огороженным загоном, расположенных в дубовом лесу на небольшой возвышенности. Но невдалеке, с юго-восточной стороны, между деревьями виднелись прогалины, за которыми открывалась большая вытянутая лужайка, а дальше – открытая вересковая пустошь. На эту лужайку и привел их Кола для осмотра огромной западни.

Адела ни разу не видела ничего подобного. Размеры сооружения поражали. У входа, на зеленой лужайке, был округлый пригорок, похожий на насыпь для миниатюрного замка или сторожевого поста. В двухстах ярдах к юго-востоку от него вздымалась естественная возвышенность, которая тянулся по прямой на полмили с зеленой лужайкой по одну сторону и бурым вереском по другую. Но поскольку на юго-востоке возвышенность постепенно понижалась, вмешались люди и построили искусственный вал, но меньшей высоты. С внутренней стороны, где лужайка, был глубокий ров; за ним шла высокая земляная насыпь, увенчанная прочной изгородью. На небольшое расстояние этот барьер тянулся по прямой линии. Потом он начинал очень медленно поворачивать внутрь, пересекая лужайку, где возвышение почвы образовывало естественную линию, после чего продолжал закругляться на запад через лесистый участок и прогалину, пока не замыкался в круг и не возвращался к имению. Так выглядела ловушка для оленей в Линдхерсте.

– Похоже на крепость! – воскликнула Адела.

Очутившись в этом кольце, олени не могли перескочить через ограду и, гонимые, неотвратимо бежали в охотничьи сети.

– Сегодня возьмем не менее сотни, – сказал Эдгар, младший сын Колы, ехавший рядом.

Он объяснил, что в загоне действуют с неизменной осторожностью. Из огромного стада, которое попадает туда, изымают беременных, их не трогают, но самцов и прочих самок забивают. Когда Кола наберет сто оленей, остальных выпустят.

Аделе было приятно оказаться в обществе ладного сакса. Вальтер, как обычно, бросил ее одну, и сейчас, глядя на то, как он, сидя в седле, беседует с Хью де Мартеллом, она задумалась, представит ли он нормандца ей, и решила, что, скорее всего, нет.

– Вы знаете человека, с которым разговаривает мой кузен? – спросила она Эдгара.

– Да. Немного. Он из Дорсета. Не из Нью-Фореста… – На миг он замялся. – Отец о нем высокого мнения.

– А вы? – Ее взгляд оставался прикованным к Мартеллу.

– Мм… – В его голосе обозначилась неловкость. – Он крупный нормандский лорд.

Она покосилась на него. Что это значит? Эдгар – сакс и не жалует нормандцев? Считает Мартелла высокомерным? Может быть, даже немного завидует рыцарю?

На лужайке у пригорка успела собраться целая толпа. Подле рыцарей стояли люди с запасными конями; другие – с тележками для вывоза туш; третьи просто пришли поглазеть. Внимание Аделы привлек один простолюдин, который пробирался с повозкой, нагруженной частями плетеной изгороди: сутулый толстяк с мохнатыми бровями, больше похожий на малорослый, но крепкий дуб, чем на человека. Однако она заметила, что Эдгар отсалютовал ему, а крестьянин ответил на приветствие коротким кивком. Интересно, кто он такой?

Но думать о нем было некогда, так как Кола протрубил в охотничий рог и большая оленья травля началась.

На самом деле не одна, а несколько. Местность вокруг Линдхерста разделили на секторы; охотников, организованных в отряды, тщательно скоординировали для охвата обширной зоны в каждом секторе, с тем чтобы гнать к центру как можно больше оленей. Работа требовала мастерства: олень мог оказаться вертким или, будучи на окраине, ускользнуть. После очистки одного сектора всадникам надлежало перейти в следующий – и так несколько раз, пока Кола не решит, что достаточно.

В лесу оленей можно было и упустить, но по мере приближения к большой западне их шансы сбежать быстро сводились к нулю. Оглядевшись, Адела обнаружила, что от входа лучами расходятся другие ограды и валы, соответствующие числу секторов, чтобы все животные попадали в своего рода воронку, сужающуюся по направлению к входу. Трудно было не восхититься смекалкой строителей.

Протрубив в рог, Кола взошел на пригорок, словно полководец, наблюдающий за действом. Все всадники получили указания. К досаде Аделы, Эдгар ускакал, и она выехала в обществе Вальтера и еще четверых охотников.

Позиция не вдохновляла. Первый заезд происходил в юго-восточном секторе. Здешняя вересковая пустошь начиналась за ловушкой и простиралась мили на две на юго-восток, и темный лес с другой стороны указывал на нее лесополосами, словно длинными пальцами. Верховым предстояло гнать зверя из этих лесных массивов, а их задачей было рассредоточиться в линию, отходящую от загона, чтобы ни одно животное не ускользнуло в последний момент. Адела осознала, что, по всей вероятности, ничего и не произойдет. Когда отряды охотников скрылись в далеких лесах, она приготовилась к долгому ожиданию.

Она спросила Вальтера о разговоре с Мартеллом больше из желания хоть что-то сказать. Тот состроил гримасу:

– Ничего особенного. – После приличной паузы Вальтер добавил: – Если тебе и впрямь угодно знать, он спросил, зачем я взял на охоту женщину.

– Он не одобрил?

– Не особенно.

Правда это или Вальтер выдумывает, чтобы ей досадить? Пару секунд Адела хладнокровно всматривалась в его лицо, пока не пришла к выводу, что он может говорить правду, и испытала приступ негодования. Выходит, что выскочка-нормандец ее заметил, будь он проклят!

Время текло, но больше они не разговаривали. Раз или два из лесов донеслись слабые вопли и улюлюканье, затем – тишина. И вот наконец она заметила вдалеке на пустоши справа какое-то движение.

Стайка оленей совершила прорыв. Восемь штук. Даже на таком расстоянии она без труда их сосчитала. Они вырвались на пустошь и принялись петлять. Через секунду появились преследователи – трое верховых, потом еще двое; на полном галопе они устремились вправо, чтобы обойти оленей с фланга; потом с другой стороны понеслись еще два охотника. Олени, учуявшие тех и других, помчались прямиком на этот отряд.

Их скорость поражала воображение: при всех остановках и боковых маневрах казалось, что олени, гонимые охотниками, покрыли расстояние за пару минут. Они пересекли пустошь, отклонились и скрылись за пригорком так аккуратно, что было трудно не аплодировать им. Через несколько минут прибыла следующая группа, гнавшая стадо в два десятка голов; затем еще и еще. Только раз отряду Аделы пришлось кричать и махать руками, чтобы направить нескольких отклонившихся от курса оленей. Лучшей организации охоты не приходилось и желать. К моменту, когда их отозвали, в просторном загоне было больше семидесяти животных.

Вскоре после этого Кола объявил, что теперь они прочешут лес за Линдхерстом, и Адела пришла в восторг, когда через несколько минут появился Эдгар и с улыбкой сообщил:

– На этот раз вы с Вальтером едете в моем отряде.

Она не знала, как долго они ехали по лесу, пока не достигли опушки, где Эдгар распорядился ждать. Она слышала, как где-то шумят другие охотники, и заметила, как напрягся в седле Эдгар, но даже при этом была застигнута совершенно врасплох, когда небольшое стадо самок неожиданно, с треском, почти в тридцати ярдах перед ней вырвалось на опушку. На секунду она испугалась не меньше, чем они. Когда они бросились прочь, она лишь успела обратить внимание на самочку, которая была светлее других. Затем отряд со свистом и гиканьем устремился следом, гоня оленей перед собой, и через пару секунд влетел в рощу.

Адела слегка отстала, и потому ей удалось увидеть то, что случилось потом. Справа неожиданно выскочило несколько самцов, преследуемых охотниками под началом Хью де Мартелла. Самцы были молоды. Они замешкались.

Но кто, помилуйте, мог предвидеть их следующий ход? И до чего же растерялись охотники, когда самцы развернулись и помчались аккурат через их заслон! Даже Мартелл пришел в полное изумление и вытаращился с разинутым ртом. Гордого нормандца унизили какие-то молодые самцы! Адела натянула поводья и рассмеялась.

– Живее! – Сварливый окрик Вальтера вернул ее к обязанностям, и она быстро нагнала остальных.

Два отряда слились: Эдгар, Вальтер и Хью де Мартелл сообща пустились в погоню. Они, безусловно, все делали с удивительной точностью. Олени метались из стороны в сторону, но не могли надеяться на спасение. К ним дважды, пока они мчались то легким, то полным галопом к Линдхерсту, присоединились другие гонимые стада, так что в итоге Адела могла выделить свое, маленькое, только по светлой оленихе среди десятков других, несущихся вскачь. Милая самочка, подумала Адела. Быть может, разыгралось воображение, но ей почудилось, что эта олениха чем-то отличается от остальных. И хотя Адела понимала, что это вздор, ей невольно стало жаль, что такое очаровательное создание будет убито.

Несколько раз она заметила, что в ее сторону смотрит Эдгар, а однажды, в этом не было сомнений, взглянул и Хью де Мартелл. Неодобрительно? Но хотя она старалась не упускать его из виду, он как будто утратил к ней интерес. Тем временем погоня набирала скорость. Всадники перешли на галоп.

– У вас хорошо получается! – подбодрил ее Эдгар.

Следующие минуты были в числе самых волнующих в ее жизни. Все замелькало. Кричали охотники; возможно, и она кричала, но не была в этом уверена. Она едва осознавала бег времени и даже то, где находится, пока они мчались за быстроногими оленями. Раз или два ее взгляд выхватил напряженные, сосредоточенные лица Эдгара и Хью де Мартелла. Несмотря на потерю самцов, они должны были быть довольны собой. Это стадо наверняка будет самым крупным за сегодняшний день. Какими жесткими они стали!

Их славу разделила и она. Наверное, это и правда жестоко – забивать оленей, но иначе никак. Такова природа. Людей надо кормить. Для этого Бог послал им животных. Другого пути нет.

Среди деревьев справа мелькнул королевский охотничий домик. Аделе с трудом верилось, что они уже в Линдхерсте. Всадникам не удалось предотвратить разделение стада, и группа самок, ее светлая в том числе, метнулась влево на прогалину. Мартелл и с ним еще несколько человек помчались обходить их с фланга.

Только тут, посмотрев налево, она заметила Вальтера.

Должно быть, она обогнала его, сама того не поняв. Он несся во весь опор, стараясь обойти ее, когда в поле зрения появился загон. Вальтер поравнялся с ней, и Аделе стал отлично виден его профиль, и тут она при всем своем возбуждении неожиданно содрогнулась.

Вальтер был взволнован и сосредоточен. Каким-то образом – даже сейчас – его курносое лицо сохраняло напыщенное и самодовольное выражение. Но всерьез ее поразило нечто другое. Его жестокость. Это была не суровость, внезапно обозначившаяся на лице Эдгара, а скорее вожделение – вожделение смерти. Он выглядел сытым. На странный миг ей почти показалось, что его лицо в своем пылком желании, с усишками и всем прочим, уплыло вперед и торжествующе зависло над оленями.

Да, это было жестоко – по необходимости или нет. Правды о предстоящем не скрыть: травля, безупречно организованная Колой; огромная западня; суровая структура насыпей в лесу, сети, сортировка – умерщвление не одного животного, не десяти, но оленя за оленем, пока не наберется сотня. Это настоящее зверство – убить так много.

Думать об этом поздно. Деревья закончились. Адела увидела высокий пригорок, на котором ждал Кола. Внизу, почти впритык, выстроившиеся в ряд люди орали и размахивали руками, направляя оленей точно к входу в загон. Первые уже добежали, гонимые галопирующими всадниками, что мчались в нескольких ярдах позади. Слева от Аделы приближались отбившиеся самки, направляемые Мартеллом. Они пронеслись мимо. Она увидела светлую, та летела последней. Все уже заворачивали, минуя пригорок Колы. Сразу дальше она увидела, что на травянистой лужайке между пригорком и валом стоит лишь несколько человек. Ополоумевшие олени, направляемые охотниками с левого фланга, потоком текли мимо них. Светлая самка немного отстала. Свернув, она, казалось, на краткий миг заколебалась перед тем, как быть увлеченной навстречу гибели.

Тогда Адела сделала странную вещь.

Она не знала почему и вряд ли отдавала себе отчет в своих действиях. Пришпорив коня, она вдруг вырвалась вперед Вальтера, натянула поводья, бросилась наперерез и устремилась прямиком к светлой самке. Услышала, как выругался Вальтер, но не ответила. Вот она почти поравнялась с оленями; еще секунда – и она оказалась между светлой самкой и стадом. Сзади кричали. Она не оглянулась. Испуганная самка метнулась прочь. Понукая коня, Адела принялась теснить ее прочь от большой западни. До загона осталась всего сотня ярдов. Ей нужно удержать олениху левее.

И тут, совершив один безумный прыжок, светлая самка сделала то, что требовалось. Секунду спустя они, к удивлению зрителей, уже мчались вдвоем через лужайку между пригорком и валом на открытую пустошь.

– Ступай, – пробормотала она, – ступай.

Олениха влетела в вереск.

– Беги! Убирайся! – крикнула Адела, следуя по пятам, хотя знала, что один из охотников уже пустился в погоню, держа наготове лук.

Слишком испуганная и сконфуженная, чтобы оглянуться, Адела гнала маленькую самку вперед, пока та наконец не пересекла открытый участок и не достигла ближайшего лесного массива. Адела перешла на легкий галоп, следя за ней, и вот олениха достигла деревьев.

Но что делать дальше? Она была одна посреди вересковой пустоши. В конце концов Адела оглянулась и увидела, что погони нет. Участок перед загоном опустел, все находились по ту сторону. Не слышно было даже криков охотников – только слабый шелест ветерка. Адела развернула коня. Толком не зная, чего хочет, она поехала по пустоши. Ловушка находилась справа. Когда наметился ее поворот на запад, она тоже свернула, проехала по лесу вдоль вала около четверти мили и оказалась на обширной поляне. Почва была мягкая, мох и трава. Адела по-прежнему пребывала в одиночестве.

Или почти в одиночестве. Он стоял у выкорчеванного дерева. Не узнать его было нельзя – сутулые плечи, мохнатые брови. Та самая диковинная фигура, которую она уже видела, если только эти корявые люди не рождаются в Нью-Форесте одинаковыми. Но как он сюда попал? Загадка. Он спокойно следил за ней, хотя Аделе не удавалось понять, одобряет он ее поступок или нет.

Припомнив недавнюю сцену, Адела подняла руку и отсалютовала ему по примеру Эдгара. Но на этот раз кивка не последовало, и она вспомнила, что лесные жители, как ей говорили, не всегда жалуют чужаков.

Она ехала еще почти час. Возвращаться в Линдхерст не хотелось. Можно представить, как ее встретят: Вальтер – в бешенстве, охотники – наверное, с презрением. Хью де Мартелл – кто знает, что он подумал? Все это чересчур, она туда не вернется.

Адела осталась в лесу. Она не знала точно, где находится, хотя, судя по солнцу, направлялась на юг. Немного погодя она предположила, что где-то справа должна быть деревушка Брокенхерст, но ей не особо хотелось попадаться кому-нибудь на глаза, и она поехала по лесным тропам. Потом, подумала она, поеду в поместье Колы. Если повезет, ей удастся проскользнуть до возвращения охотников и не привлечь большого внимания.

А потому Адела, выбиравшая, которой тропой ехать, не поняла, радоваться ей или досадовать на бодрый оклик сзади. Повернувшись, она увидела статного и приветливого Эдгара, направившего к ней коня легким галопом.

– Разве вам не сказали, что вы не имеете права охотиться самостоятельно? – спросил он весело, и она осознала, что рада его появлению.

Его французский был не особо хорош, но сносен. Благодаря саксонской няньке и врожденной способности к языкам Адела уже убедилась, что может изъясняться с этими англичанами. Значит, худо-бедно друг друга они поймут. И в скором времени он помог ей расслабиться.

– Это Пакл, – ответил Эдгар на вопрос, как он ее нашел. – Он сказал, что вы поехали на юг, а в Брокенхерсте вас не видели, вот я и решил, что вы где-то здесь.

Выходит, корявого зовут Паклом.

– Он выглядит загадкой, – заметила Адела.

– Да, – улыбнулся Эдгар. – Так и есть.

Затем, когда она призналась, что боится вернуться, он утешил ее:

– Мы отбираем оленей. Вам надо было просто сказать отцу, и он бы с радостью пощадил вашу милую олениху. – Он усмехнулся. – Впрочем, пришлось бы попросить. – Она страдальчески улыбнулась, пытаясь представить, как просит перед охотниками за оленя, но Эдгар, угадывая ее мысли, мягко добавил: – Конечно, оленей приходится убивать, но мне это даже сейчас ненавистно. – Он выдержал короткую паузу. – Они так грациозно падают, и видно, как отлетают их души. Это знает любой, кто хоть раз убил оленя. – Он произнес это настолько просто и честно, что она была тронута. – Они священны, – закончил он, словно и обсуждать стало нечего.

– Интересно, испытывает ли то же самое Хью де Мартелл, – помедлив, сказала она.

– Как знать, – пожал плечами Эдгар. – Он мыслит иначе.

Да. Он грубее, живо представила она. У чванливого нормандского землевладельца нет времени на такие мысли.

– Он счел, что мне не место на охоте. Полагаю, ваш отец согласится.

– Отец и мать, пока она была жива, всегда выезжали на охоту вдвоем, – тихо ответил Эдгар.

И перед ней немедленно возникла картина: красивая чета грациозно скачет по лесным опушкам.

– Надеюсь когда-нибудь делать так же, – мягко произнес он и добавил со смехом: – Едем же! Вернемся через вересковую пустошь.


Так и вышло, что вскоре два всадника, легким галопом двигавшиеся вдоль края пустоши, приблизились к деревне Оукли и застукали Годвина Прайда, который средь бела дня незаконно переставлял изгородь.

– Проклятье! – чуть слышно пробормотал Эдгар, но избежать встречи было поздно: парня застукали на месте преступления.

Годвин Прайд выпрямился во весь рост; с широкой грудью и великолепной бородой, он выглядел как кельтский вождь, стоящий перед сборщиком податей. И, как положено хорошему кельтскому вождю, он знал, что, когда игра проиграна, остается лишь блефовать. А потому на вопрос Эдгара: «Что ты делаешь, Годвин?» – невозмутимо ответил: «Забор починяю, как видишь».

Наглость была столь вопиющей, что Эдгар чуть не расхохотался, но дело было, увы, такое, что не до смеха.

– Ты передвинул изгородь.

Прайд с серьезным видом задумался.

– Она стояла дальше, – спокойно ответил он, – но мы уж годы как сдвинули ее назад. Не было нужно столько места.

Его дерзость не имела границ.

– Вздор! – отрывисто возразил Эдгар. – Ты знаешь закон. Это незаконное огораживание. Ты можешь под суд отправиться.

Прайд уставился на него, словно на муху, перед тем как прихлопнуть ее.

– Это нормандские слова. Я не понимаю их смысла. В отличие, надеюсь, от тебя, – добавил он.

Удар достиг цели. Эдгар залился краской.

– Таков закон, – произнес он печально.

Годвин Прайд продолжал сверлить его взглядом. Он ничего не имел против лично Эдгара, но сотрудничество сакса-аристократа с нормандцами казалось ему доказательством того, что тот – изгой.

Нет, Кола не были чужаками. Но когда они прибыли в Нью-Форест? Двести лет назад, триста? Обитатели леса не помнили, однако пусть это случилось давно, но все же недостаточно давно. И Прайд напоминал себе о сем факте, когда, к его удивлению, заговорила нормандская девушка:

– Но эти порядки завели не нормандцы. Эта земля находилась под законом о лесе еще во времена короля Кнуда.

Адела достаточно хорошо владела англосаксонским, чтобы вести беседу. Ей не понравилась грубая манера, в которой этот парень общался с Эдгаром, и, будучи нормандской аристократкой, она решила поставить его на место. Вильгельм Завоеватель был суров, но ему хватало ума всегда показывать, что в своем новом беспокойном королевстве он неизменно блюдет его древние законы. И коли так, то этой деревенщине бессмысленно жаловаться. Она с вызовом вперилась взглядом в Прайда.

Но он удивил ее, лишь угрюмо кивнув:

– Ты так считаешь?

– Есть хартия, парень. – Она обратилась к нему с некоторой важностью.

– Рукописная, да?

Как смеет он изъясняться с такой насмешкой?!

– Да, письменная. – Она гордилась, что неплохо читала и получила некоторое образование. Если бы писец помог ей с чтением хартии, она сумела бы разобраться.

– Я читать не умею, – ответил с нахальной улыбкой Прайд. – Незачем.

Он был, разумеется, прав. Человек мог возделывать землю, работать на мельнице, управлять крупным поместьем – да что там, даже быть королем – и не иметь нужды ни в чтении, ни в письме. Для ведения записей всегда существовали бедные писари. У этого умника-арендатора нет ни малейшего повода к чтению. Но Прайд не закончил.

– Впрочем, я думаю, что многие воры умеют, – добавил он хладнокровно.

Бог свидетель, он оскорблял. Адела взглянула на Эдгара, ожидая защиты, но тот был смущен.

Прайд взялся за него:

– Я, Эдгар, не помню, чтобы слышал о какой-то хартии. А ты? – Он смотрел ему прямо в лицо.

– Меня еще на свете не было, – тихо ответил сакс.

– Да. Лучше спроси отца. Думаю, он-то уж знает.

Повисло молчание.

До Аделы начало доходить.

– Не хочешь ли ты сказать, – проговорила она медленно, – что король Вильгельм солгал насчет закона о лесе Кнуда? Что хартия – вымысел?

Прайд прикинулся удивленным:

– Да неужели? Разве они на такое способны?

Теперь она помолчала сама, потом кивнула:

– Прошу прощения. Я не знала.

Адела отвела от него взгляд, уперлась взором в полоску земли, которую он только что присвоил, и поняла: неудивительно, что он повел себя грубо, будучи застигнутым за попыткой – законно или нет – отвоевать несколько футов украденного у него, как он полагал, наследства.

Адела повернулась к Эдгару и улыбнулась:

– Я не скажу, если и ты промолчишь. – Она перешла на французский, но заподозрила, что наблюдавший за ними Прайд догадался о смысле.

Эдгар пребывал в замешательстве. Прайд следил за ним. Затем Эдгар покачал головой.

– Не могу, – буркнул он по-французски и обратился к Прайду на его родном языке: – Верни на место, Годвин. Сегодня же. Я проверю. – Он подал Аделе знак, что пора уезжать.

Ей захотелось что-нибудь сказать Прайду, но она поняла, что нельзя. Несколько минут спустя, когда арендатор и его семейство скрылись из виду, она заговорила:

– Я не могу вернуться в Линдхерст, Эдгар, ко всем этим охотникам. Можно нам в дом твоего отца?

– Есть спокойная тропка, – кивнул он в ответ.

И через пару миль они доехали по лесу до брода, пересели его и выбрались на вересковую пустошь, после чего перешли на шаг, следуя по тропе, уходившей на запад. Уже далеко за полдень они спустились в плодоносную тихую долину Эйвона.

Незадолго до того, как они достигли границы леса, Пакл, шедший по каким-то своим делам, оказался у деревушки Прайда и выслушал его рассказ.

– Кто она такая, эта нормандская девушка? – спросил арендатор.

Пакл как мог объяснил и рассказал о случае со светлой оленихой.

– Спасла олениху? – укоризненно улыбнулся Прайд. – Могла бы и мне принести. – Он вздохнул. – Как думаешь, мы с ней еще встретимся?

– Может быть, – пожал плечами Прайд.

– Полагаю, она не так уж плоха для нормандки, – произнес Прайд без особого чувства.

Однако участь Аделы, как она обнаружила на закате, решил гораздо более строгий суд, чем Прайда и Пакла.

– Бесчестье! Иного слова для того, что ты сделала, не сыскать! – Вальтер был в бешенстве. От заходящего солнца под его чуть выпученными глазами залегли багровые тени. – Ты выставила себя дурой перед всей охотой. Погубила свою репутацию. Ты опозорила меня! Если думаешь, что я смогу найти тебе мужа, когда ты ведешь себя так… – Он замолчал, ему просто не хватало слов.

Она почувствовала, что бледнеет – от потрясения и гнева.

– Возможно, – произнесла она холодно, – ты просто не в состоянии найти мне партию.

– Скажем лишь, что твое присутствие делу не поможет. – Его усики встопорщились, а темные брови сошлись, демонстрируя тихую ярость, угрозу. – Думаю, какое-то время тебе не следует бывать на виду, пока мы не будем готовы попытать счастья в другом месте. Согласись, что это наилучший выход. И я советую: хорошенько подумай над своим поведением.

– Не бывать на виду? – Ее охватила тревога. – Что это значит?

– Увидишь, – пообещал он. – Завтра.


Великая тишина летнего полдня, и все купается в солнечном свете. Наступил сезон, когда оленям позволяли спокойно принести потомство, а крестьянам запрещалось выгонять скот в Королевский лес. Казалось, что вернулись те далекие дни, когда по лесу рыскали только разрозненные охотничьи банды. Это была пора мира, яркого света, заливающего вересковые пустоши, и темно-зеленых, как водоросли, теней под дубами.

Самец шел крадучись, придерживаясь пестрой тени и с настороженно поднятой головой. Его красивая летняя шкура, кремово-бежевая с белыми пятнами, служила великолепной маскировкой. Но самец не ощущал себя красавцем. Он испытывал неловкость и стыд.

Изменение психологии оленя-самца в летнее время наблюдалось веками. Весной рога сбрасывают сперва благородные олени, а затем, спустя месяц, – лани-самцы. Отламывается сначала один отросток, потом другой, и на их месте остаются голые и обычно кровоточащие выросты, или ножки. После этого самцу лани недужится, а порой его атакуют другие самцы – такова природа животных. Новые рога уже растут, как новые зубы, но рост завершится лишь через три месяца. И вот, несмотря на летнюю шкуру, самец лишился своего украшения – рогов. Теперь он был беззащитен, а потому стыдился самого себя.

Неудивительно, что самец бродит по лесу в одиночестве.

Нет, он не пассивен. Первое, что природа безмолвно внушает ему сделать, – найти вещества, которые понадобятся для роста новых рогов, то есть кальций, который, совершенно очевидно, содержится в старых, сброшенных рожках. Поэтому самец грызет их резцами. Затем, напитавшись щедрой летней растительностью и ведя уединенную жизнь, он должен терпеливо ждать, пока не вырастут и не разветвятся новые рога, однако они нежны, да к тому же покрыты мягкой, полной кровеносных сосудов бархатистой кожицей, из-за чего в эти месяцы про оленя говорят, что он «в бархате». Прекрасно понимая, что драгоценные рога нельзя повредить, олень-отшельник ходит по лесу с поднятой и чуть откинутой к плечам головой, чтобы новые бархатистые рога не запутались в ветвях, – грациозная поза, в которой его часто изображали: от наскальных рисунков до средневековых гобеленов.

Самец остановился. Он все еще стеснялся показаться на глаза, но знал, что худший период ежегодного унижения миновал. Бархатистые рога уже наполовину отросли, и он чувствовал первые слабые возмущения, начало химических и гормональных изменений, которые за следующие два месяца преобразят его в великолепного самца – толстошеего героя гона.

Олень замер, так как что-то увидел. От границы леса, по которому он шел, отходила примерно полумильная полоса вересковой пустоши, тянувшаяся через пригорок, сплошь поросший серебряными березами и фиолетовым вереском, дальше открывалась зеленая лужайка, за которой вновь начинался лес. Там грелось на солнышке несколько самок. Одна была светлее других.

Он обратил на нее внимание в сезон последнего гона. Приметил вторично весной во время бегства от охотников и предположил, что ее убили, но вскоре снова увидел ее вдалеке, и знание того, что она жива, доставило ему странное удовольствие. Поэтому сейчас он стоял и смотрел.

Она подойдет к нему в гон. Он понял это нутром, как ощущал лучи солнца, льющиеся с бескрайнего неба; он понимал это благодаря тому же инстинкту, в силу которого знал, что рога отрастут, а тело будет готово к спариванию. Это было неизбежно. Несколько долгих минут он созерцал маленький светлый силуэт на далекой траве. Затем снялся с места.

Он не знал, что за светлой самкой следили и другие глаза.


Когда тем утром Годвин Прайд собрался уходить, жена внимательно посмотрела на него и попыталась удержать. Она прибегла к ряду доводов: дескать, надо починить крышу коровника, а возле курятника она видела лису, – но ничто не подействовало. В разгар утра он ушел, даже не взяв с собой собаку. Он и не сообщил, куда собрался. Узнай жена о его намерении, то, наверное, кликнула бы соседей, чтобы Прайда связали. Не заметила она и того, как через пару минут Прайд забрал из устроенного на дереве тайника лук.

Прайд ждал этого момента два месяца. После встречи с Эдгаром он постарался быть образцом благопристойного поведения: вернул на прежнее место изгородь, коров из леса вывел за два дня до наступления запретного сезона. Стоило Коле лишь подозрительно глянуть на его собаку, Прайд на другой же день явился в королевский охотничий домик в Линдхерсте. Там имелась металлическая петля, известная как стремя: если собака была слишком крупной, чтобы пролезть, то ей обрезали когти на передних лапах, чтобы не поранила королевского оленя. Прайд сам настоял, чтобы его собаку проверили стременем. «Да просто хочу убедиться, что все по закону», – заверил он лесничих с обворожительной улыбкой, когда собака прошла испытание. Он был осторожен. Ему пришлось дождаться и нужной погоды. Сегодня она была как раз такой, с легким ветерком, задувшим с необычного направления.

Поля он, может быть, и не вернет, но кое-что у этих нормандских воров отнимет. Он нанесет маленький личный удар во имя свободы – или собственного упрямства, как сказала бы жена. Втайне довольный собой, как мальчишка, предпринимающий нечто запретное, Прайд углубился в лес. Если схватят, последствия будут ужасны: он лишится конечности, а то и жизни. Но его не поймают. Он хохотнул про себя. Он все продумал.

Прайд занял позицию уже днем. Место было тщательно выбрано: обзорная точка за деревьями, с ямкой, в которой можно укрыться и спокойно лежать, высматривая, не приближается ли кто-нибудь. Он хорошенько изучил повадки своей добычи.

Как Прайд и рассчитывал, они появились вскоре после полудня, а поскольку направление ветра изменилось, то он оказался с подветренной стороны.

Он не шевелился, больше часа лишь терпеливо следил. Затем один из помощников Колы бесшумно пересек открытый участок примерно в полумиле от него. Прайд выждал еще час. Больше никто не явился.

Цель уже была выбрана: небольшая самка, которую он сможет отнести на спине в укромное место. Ночью он вернется за ней с тачкой. Лунного света будет достаточно, чтобы найти дорогу среди темных лесных тропок. В этом маленьком стаде было несколько таких самок. Одна была светлее остальных.

Прайд прицелился.


Первые дни Адела не могла поверить в то, как поступил с ней Вальтер.

Если деревни Фордингбридж и Рингвуд, находившиеся на реке Эйвон у западной границы Нью-Фореста, были немногим больше хуторов, то поселение у южного эстуария было крупнее. Здесь Эйвон, объединившись с другой рекой с запада, вливался в большую защищенную бухту – древнее место, где рыбачили и торговали больше тысячи лет. Саксы назвали его Тайнхэм. Луга, болота, леса и вересковые пустоши, растянувшиеся оттуда на многие мили вдоль юго-западной окраины леса, издавна были королевскими угодьями. В последние два столетия из-за ряда скромных религиозных миссий, созданных там саксонскими королями, селение чаще называли Крайстчерчем. Пять лет назад его развитию был дан новый толчок, поскольку королевский канцлер решил перестроить – увеличить – местную приорскую церковь, и работы на речном побережье уже начались.

Но тем дело и ограничивалось, а в остальном это было тихое поселение у моря с выделенным под церковь строительным участком.

В Крайстчерче Вальтер ее и оставил. Там не было ни за́мка, ни даже особняка. Не было рыцарей или хоть сколько-то важных особ. На время строительства в резиденции проживала лишь четверка дряхлых приорских священнослужителей. Вальтер поселил ее у простого купца, сын которого молол муку на приорской мельнице.

– Мне, знаешь ли, пришлось ему заплатить, – сварливо объяснил Вальтер.

– Но сколько же мне здесь находиться?! – вскричала она.

– Пока я не вернусь за тобой. Думаю, месяц или два. – С этими словами он уехал.

Жилье могло оказаться и хуже. Купец располагал несколькими деревянными зданиями, окружавшими двор, и Аделе выделили личные покои над складом возле конюшни. Там было безукоризненно чисто, и пришлось признать, что лучшей обители для нее в поместье бы не нашлось.

Ее хозяин был неплохим человеком. Николас из Тоттона – он прибыл из деревни с таким названием, которая находилась в пятнадцати милях на восточной окраине Нью-Фореста, – был свободным жителем боро, где владел тремя домами, кое-какими полями и фруктовым садом, а также промышлял лосося. Хотя ему явно было за пятьдесят, он сохранил стройное, почти юношеское сложение. Услышав, по его мнению, нечто жестокое или хвастливое, он лишь укоризненно смотрел добрыми серыми глазами. Он был немногословен, однако Адела отметила, что в общении с младшими детьми он проявляет тихое, даже игривое чувство юмора. Детей было семь или восемь. Адела подумала, что скучно, наверное, быть замужем за таким человеком, но его хлопотунья-жена казалась полностью довольной. Так или иначе, семейство Тоттон едва ли имело значение для Аделы.

Поговорить было не с кем, заняться – нечем. Участок под новую церковь, которой предстояло красиво возвышаться у реки, пребывал в полном беспорядке. Старую церковь снесли, и скоро, как сказали Аделе, на ее месте примутся за работу десятки каменщиков. Но пока там было безлюдно. Однажды она поехала на защищавший бухту мыс. Там царили тишина и покой. По водам скользили лебеди, на болотах паслись дикие лошади. По другую сторону мыса на западе раскинулся огромный залив, а на востоке низкие каменистые холмы побережья Нью-Фореста тянулись на многие мили, пока не обрывались у пролива Солент, где в пейзаж вклинивались высокие меловые скалы острова Уайт. Вид был прекрасный, но Аделу не порадовал. В другие дни она прогуливалась или сидела у реки. Делать было нечего. Вообще. Прошла неделя.

Потом прибыл Эдгар. Ее удивило то, что он знает, где она находится.

– Вальтер сказал отцу, что вы здесь, – пояснил он, но умолчал о том, что уже вся долина Эйвона до самого Фордингбриджа зовет ее «покинутой леди».

После этого визита жизнь показалась Аделе чуточку интересней. Эдгар навещал ее как минимум раз в неделю, и они совершали конные прогулки. В первый раз проехали пару миль по долине Эйвона до небольшой возвышенности, известной как холм Святой Катерины, откуда открывался великолепный вид на долину и южную часть Королевского леса.

– Там почти достроили новое приорство, – показал Эдгар. – В следующий раз возьму вас туда. А потом – и вон туда.

Он сдержал слово. Порой они объезжали долину Эйвона или же бродили вдоль береговой линии Нью-Фореста до самой деревни Хордл, где залегали соляные пласты. Куда бы они ни ехали, Эдгар обязательно что-нибудь рассказывал; так, остановившись у крошечного мутного ручейка, он сообщал: «Здесь нерестится сельдь. Вы бы и не подумали, но это так. Прямиком идет в Нью-Форест».

В его третий визит Адела встретила Эдгара близ Рингвуда, и они через вересковую пустошь отправились к мрачной деревушке под названием Берли.

– В этом месте есть нечто странное, – не смогла не отметить Адела.

– Поговаривают, что тут колдуют, но это постоянно слышишь о лесе.

– Да неужели вам знакомы и ведьмы? – со смехом спросила она.

– Жену Пакла считают ведьмой.

Она взглянула на него – шутит? Но вроде нет.

– В Форесте существует замечательное правило: не спрашивай, если сомневаешься, – улыбнулся Эдгар и пустил коня рысью.

Во время этих поездок он часто расспрашивал Аделу о ней самой: намерена ли остаться в Англии, чего ожидает от Вальтера, какого мужа ей хотелось бы, чтобы он нашел. Адела отвечала осторожно. В конце концов, она находилась в трудном положении. Но однажды, не без толики заносчивости, она призналась: «Меня привлекают нормандские рыцари, ведь и я нормандка». Эдгар немного приуныл, и Адела пожалела его, но ей хотелось сохранить свой статус.

Прошло два месяца, а от Вальтера так и не было ни слова.

Не будь Адела столь уверенной в себе после прогулок по Королевскому лесу с Эдгаром, тем летним днем она, наверное, не заехала бы так далеко в одиночку. Добравшись до центральной области леса, она о чем-то задумалась, и ее лошадь какое-то время неторопливо двигалась по лесным тропам, как ей было угодно. Потом Адела спешилась и устроилась отдохнуть на крохотной опушке, предоставив животному щипать траву. Ее вывел из грез внезапный шум, с которым стадо оленей вдруг ринулось через подлесок. Полная любопытства, она быстро вскочила в седло и пустила лошадь рысью, чтобы посмотреть, что их спугнуло. Резко выехав на открытый участок и увидев впереди фигуру, которая показалась ей знакомой, она устремилась вперед, едва ли думая, что делает. Человек обернулся. Она увидела. Но было уже поздно.

– Добрый день, Годвин Прайд, – сказала она.

Прайд уставился на нее. На миг он утратил привычное самообладание. У него даже челюсть отвисла. У Прайда не укладывалось в голове: как же он не услышал ее приближения? Ему понадобились считаные секунды, чтобы пересечь поляну, и еще несколько – чтобы взвалить на плечи подстреленную олениху. Очевидно, дело затянулось. Невезение превзошло всякую вероятность.

И эта девушка – именно она из всех возможных встречных. Нормандка. Еще хуже было то, что весь Нью-Форест знал о ее поездках с Эдгаром.

Худшее же то, что его поймали, как сформулировано в законе о лесе, с поличным: при олене и с окровавленными руками. Тут не выкрутишься. Это его работа. По закону ему отрубят конечность, а могут даже вздернуть. Кто их знает?

Он огляделся. Они были одни. Всего на миг он прикинул, не убить ли ее, но выбросил эту мысль из головы. Убитая олениха соскользнула с его спины, когда он выпрямился перед девушкой гордо, как лев. Если он и боится смерти, то не покажет этого.

А затем он подумал о близких. Что им делать, если он угодит в петлю? Все они вдруг предстали перед ним: четверо детей, а дочке всего три года; жена и ее горькие слова. Она будет права. Как ему объяснить это детям? Он услышал собственный голос: «Я совершил глупость». Не давая даже себе в этом отчета, он коротко охнул.

Но что ему делать? Умолять эту нормандку? С чего ей ему помогать? Она будет обязана доложить Эдгару.

– Правда, славный денек?

Он моргнул. Что она плетет?

– Я нынче выехала рано, – продолжила она невозмутимо. – Не хотела забираться в такую даль, но погода уж очень хороша. Если я поеду туда, – она показала, – то, видимо, попаду в Брокенхерст?

Слегка ошеломленный, он кивнул. Она говорила как ни в чем не бывало. Что за дьявольщина у нее на уме?!

И тут до него дошло. Она не смотрела на оленя.

Она глядела ему в лицо. Боже, она спрашивала о детях! Он промямлил что-то невразумительное. Она не видела оленя. Теперь он понял: она болтала так запросто, чтобы он четко уразумел. Не будет ни соучастия, ни общей вины, ни позора, ни долгов за услугу – для этого она была слишком умна. Выше этого. Олень не существовал.

Она поговорила еще немного, спросила, как лучше добраться до дому и наконец, так и не бросив ни единого взгляда на лежавшего перед ней оленя, объявила:

– Что ж, Годвин Прайд, мне пора ехать. – Произнеся это, она развернула лошадь, махнула рукой и скрылась.

Прайд сделал глубокий вдох.

Да, это стиль.

Олень был мигом надежно спрятан, и Годвин мог идти домой. На ходу ему пришла в голову еще одна мысль, и он мрачновато улыбнулся.

Хорошо, что он подстрелил не светлую самку.


Вернувшись вечером в Крайстчерч, Адела с удивлением обнаружила, что ее раздраженно ждет Вальтер Тирелл.

– Не явись ты так поздно, мы бы выехали сегодня, – попенял он ей; тот факт, что она не знала о его приезде, не имел, похоже, никакого значения. – Завтра с утра пораньше. Будь готова, – распорядился он.

– Но куда мы поедем? – спросила она.

– В Винчестер, – сообщил он таким тоном, как будто это было очевидно.

Винчестер. Наконец-то по-настоящему значимое место. Там будут королевские чиновники, рыцари, знатные люди.

– Разве что, – добавил он, как бы спохватившись, – до этого мы остановимся на несколько дней в здешнем поместье на западе. В Дорсете.

– В чьем поместье?

– Хью де Мартелла.


К утру погода переменилась. Когда они направились на запад к горам Дорсета, от горизонта поднялась огромная серая туча, закрывшая солнце; ее сияющие края отбрасывали тусклые отблески на окружающую местность.

Бóльшую часть пути Вальтер хранил свое обычное сердитое молчание, но, когда они достигли последнего длинного хребта, мрачно заметил:

– Я не хотел везти тебя сюда, но решил, что перед Винчестером следует заглянуть. Дать тебе пару дней отточить манеры. В частности, – продолжил он, – понаблюдай за женой Мартелла, леди Мод. Она умеет себя вести. Постарайся ей подражать.

Деревня находилась в вытянутой долине. Этот край разительно отличался от Нью-Фореста. С обеих сторон огромные пшеничные и ячменные поля, аккуратно разделенные на полосы, поднимались по склонам до гребня гряды и исчезали за ним. На лужайке у пруда расположилась каменная саксонская церквушка. Хижины были аккуратно огорожены и стояли более упорядоченно, чем в большинстве подобных мест. Даже деревенская улица выглядела ухоженной и словно выметенной какой-то незримой властной рукой. Наконец длинная тропа уперлась в сторожку привратника самой усадьбы. Дом стоял чуть дальше. Возможно, дело было в игре света, но Аделе, когда они миновали ворота и поехали по коротко подстриженным лужайкам, почудилось, что их зеленый цвет темнее, чем снаружи. Впереди слева сельскохозяйственные постройки образовывали большой квадрат – деревянные строения на каменном основании, а обособленно справа, за просторным, хорошо вычищенным двором, стоял красивый особняк с вспомогательными постройками – все облицованы камнем и с высокими соломенными крышами, где ни одна соломинка не выбивалась. Это не был дом заурядного сквайра. Это был центр крупного земельного владения. Его ничем не нарушаемая, довольно угрюмая упорядоченность негромко, но не хуже любого замка возвещала: «Сие земля феодального лорда. Склонись».

Грум с мальчиком вышли забрать лошадей. Дверь особняка отворилась, и Хью де Мартелл, в одиночестве переступивший порог, быстро направился к прибывшим.

Адела еще не видела его улыбающимся. Улыбка оказалась теплее, чем она ожидала. От этого он стал красив, как никогда. Он подал ей руку и помог спешиться. Адела приняла ее, заметив на миг темные волоски на кисти, и встала рядом с де Мартеллом.

Он спокойно отодвинулся и, не успел Вальтер сказать и слова, произнес:

– Хорошо, что ты прибыл сегодня, Вальтер. Вчера я весь день пробыл в Тарранте.

Затем непринужденно зашагал к дому и придержал для Аделы дверь.

Зал был огромным и высоким, как амбар, с толстыми дубовыми балками и плетеным тростниковым покрытием на полу. По бокам от большого открытого очага в центре стояло два здоровенных дубовых стола, старательно начищенных. Деревянные ставни были распахнуты; в высокие окна лился приятный свет. Адела огляделась в поисках хозяйки, и почти сразу из двери в дальнем конце вышла леди, которая направилась прямиком к Тиреллу.

– Добро пожаловать, Вальтер, – мягко сказала она, когда он поцеловал ей руку. – Мы рады вашему приезду. – После совсем короткой паузы она обратилась к Аделе: – Вашему приезду тоже, конечно. – Она улыбнулась, хотя с легчайшим сомнением, как будто слегка неуверенная в социальном статусе младшей женщины.

– Моя родственница Адела де ла Рош, – без воодушевления произнес Вальтер.

Но Аделу поразил не прохладный прием, а внешность женщины.

Какой она представляла жену Хью де Мартелла? Похожей на него? Вероятно, высокой, красивой; возможно, ближе к нему годами. Однако эта женщина была лишь немного старше ее самой. Невысокая. И вовсе не красивая. Аделе показалось, что лицо у нее не то чтобы уродливое, но неправильное; рот маленький, да к тому же его как бы немного вздернули с одной стороны. Платье, хотя и добротное, было слишком светлого зеленого оттенка и делало ее еще бледнее, чем в действительности. Неудачная партия. Она выглядела чахлой, никчемной. Такой себя и считает, решила Адела.

У нее не было возможности заметить больше. В особняке имелись две гостевые спальни: одна для женщин, другая для мужчин. Хозяйка, показав ей женскую, оставила Аделу в одиночестве. Но чуть позднее, вернувшись в зал и обнаружив там только Вальтера, Адела тихо спросила у него:

– А когда Мартелл женился?

– Три года назад. – Он огляделся и негромко продолжил: – Ты же знаешь, что первую жену он потерял. – (Она понятия об этом не имела.) – Потерял и ее, и единственного ребенка. Был в неописуемом горе. Долго не женился повторно, потом решил, как я полагаю, что лучше попытаться еще раз. Ему нужен наследник.

– Но почему на леди Мод?

– Да из-за приданого. – Он послал ей быстрый суровый взгляд. – У него два имения – это и в Тарранте. Она принесла ему еще три, в том же графстве. Одно граничит с его землями в Тарранте. Объединяет владения. Мартелл знает, что делает.

Она поняла жестокий намек на то, что у нее самой имений нет.

– И теперь он приобрел наследника?

– Пока нет.

Вскоре появилась леди Мод и отвела Аделу по лестнице в конце зала в солнечную милую комнату. Сидевшая там старая нянька учтиво приветствовала ее, и Адела села. Началась вежливая беседа, по ходу которой обе женщины занимались своим шитьем.

Разговор был вполне дружеским. Исправно следуя совету Вальтера, Адела пристально наблюдала за всем, что делала и говорила хозяйка. Госпожа, без сомнения, чувствовала себя здесь как рыба в воде. Она отлично разбиралась во всем, что касалось хозяйства. Кухня, где мясо уже сидело на вертелах; кладовка, где она держала припасы; ее сад с травами; ее вышивки, которыми она со старой нянькой вполне оправданно гордились – обо всем этом она говорила с теплом и вполне дружелюбно. Но стоило Аделе спросить о чем-нибудь вне этих границ – о поместье или политике графства, – как она с легкой кривой улыбкой отвечала: «О, я оставляю все это мужу. Разве вы не считаете, что это мужские дела?»

Но в то же время она явно знала всех окрестных землевладельцев, и Аделе было трудно поверить, что леди Мод не имеет никакого понятия об их делах. Однако, судя по всему, она не считала для себя подобающим признать такую осведомленность. Адела осознала, что леди Мод решила для себя, кем быть и что она обязана думать. Она поступает так, полагая, что это идет ей на благо. Нет сомнений, подумала Адела, что, несмотря на жеманную улыбочку, она считает меня дурой, коль скоро я не играю в ту же игру. Адела заметила и то, что по ходу мирного вышивания леди Мод почти ни о чем не спросила ее саму, хотя не могла сказать почему – из-за отсутствия интереса или из нежелания смущать бедную родственницу Вальтера.

Днем все отправились на конную прогулку. При огромных полях, ухоженных фруктовых садах, изобилующих рыбой прудах имение выглядело образцовым. Не приходилось сомневаться, что Хью де Мартелл отлично знает свое дело. Достигнув длинного отрога, восходившего к вершине хребта, мужчины пустили коней легким галопом. Адела предпочла бы последовать за ними в том же темпе, но леди Мод была непреклонна:

– Полагаю, нам следует ехать шагом. Пусть мужчины скачут галопом.

В итоге Аделе пришлось остаться в ее обществе, и они одолели лишь половину подъема, когда возвращение мужчин вынудило их повернуть назад.

– Прекрасный вид, – заметил при этом Вальтер.

Вернувшись в дом, они обнаружили, что слуги поставили в зале столы на козлах, застелили их тканью, и в скором времени хозяева и гости сели трапезничать. Поскольку в этот день они еще ничего не ели, был подан полноценный обед. Все было сделано спокойно и красиво. Небольшая процессия слуг доставила хлеб и бульон, лосося и треску, три вида мяса. Хью де Мартелл управлялся самостоятельно; леди Мод обслуживала Вальтера, подкладывая ему еду с собственной тарелки. Вино – подлинная редкость – было прозрачным и добрым, чуть приправленным специями. Были поданы свежие фрукты, сыры и орехи. Тирелл делал леди Мод учтивые комплименты при каждой перемене блюд, а Мартелл взял на себя труд развлечь Аделу забавной историей о купце из Нормандии, который не знал английского. Наверное, она выпила самую малость лишнего.

Но откуда ей было знать, что она совершает ошибку, упоминая Нью-Форест? Поскольку, по мнению Вальтера, она выставилась там такой дурой, он, видимо, предполагал, что она не коснется темы оленьей охоты. Кто его знает. Так или иначе, она всего лишь спросила хозяйку, бывала ли та в Нью-Форесте.

– В Нью-Форесте? – Вид у леди Мод стал слегка ошарашенный. – Не думаю, что мне туда хочется. – Она послала Вальтеру свою кроткую улыбочку, как будто Адела сказала нечто недопустимое в обществе. – Там живут чрезвычайно странные люди. Вы бывали там, Вальтер?

– Только раз или два. С королевской охотой.

– Ах, ну так это другое дело.

Адела перехватила неодобрительный взгляд Вальтера. Он явно хотел, чтобы она сменила тему. Но этим и привел ее в раздражение. Почему с ней постоянно обращаются как со слабоумной? Он в любом случае унизит ее.

– Я ездила по Королевскому лесу одна, – сообщила она небрежно. – Я там даже охотилась. – Она выдержала паузу, чтобы ее слова дошли до всех. – С вашим мужем. – И послала Вальтеру бодрую, вызывающую улыбку.

Но какой бы реакции она ни ждала, полученная стала неожиданностью.

– Хью? – Леди Мод нахмурилась, затем чуть побледнела. – Ты охотился в Нью-Форесте? – Она смотрела на него вопрошающе. – Это правда, дорогой? – спросила она странно тонким голосом.

– Да-да, – поспешно ответил тот, тоже хмурясь. – С Вальтером. И с Колой. Весной.

– Мне кажется, я об этом не знала. – Она смотрела на него с тихим укором.

– Уверен, что знала, – твердо ответил он.

– Вот как… Что ж, – кротко отозвалась она, – теперь знаю. – И криво улыбнулась Аделе, после чего с напускной игривостью добавила: – Охота в Королевском лесу истощает мужчин.

Вальтер смотрел в тарелку. Что до Мартелла, то не промелькнуло ли на его лице раздражение? Легкое движение плеча? Почему он ей не сказал? Не было ли у поездки в Нью-Форест какой-то другой причины? Первый ли это случай? Адела не находила ответа. Если он время от времени сбегал от жены, то Адела сомневалась в ее гневной реакции, чем бы он ни занимался.

На помощь пришел Вальтер.

– Кстати, о делах королевских, – хладнокровно заметил он, словно не вышло никакого казуса, – вы слышали…

И мигом позже он уже рассказывал о последнем скандале при королевском дворе, который был вызван оскорбительными словами, брошенными королем каким-то монахам. Нетерпимый к религии, Руфус редко удерживался, когда представлялся случай подразнить церковников. Кроме того, как обычно, нормандский король ухитрился быть грубым и в то же время потешным. Несмотря на несомненное потрясение, леди Мод вскоре уже смеялась так же, как и ее муж.

– Откуда ты это знаешь? – осведомился Мартелл.

– Да как же, от самого архиепископа Кентерберийского, – признался Вальтер, чем вызвал новый взрыв хохота.

Аделу весьма позабавил факт, что Тирелл каким-то образом сумел втереться и в окружение святого архиепископа Ансельма.

Приободренный успехом, Вальтер принялся их развлекать. Истории так и сыпались. Остроумные, смешные, преимущественно о великих мира сего, часто сопровождавшиеся наказом не повторять никому. Вальтер был хорошим рассказчиком. Такой придворный любого приведет в восторг, польстит ему, околдует. Для Аделы это стало откровением. Она никогда не думала, что Вальтер может быть таким очаровательным. Но только не по отношению к ней. Но он искусен, этого не отнять. Желанию вопреки, это произвело на нее впечатление.

Дошло до нее и другое: если она раздражает его, то так ли уж он виноват? Этот умный Вальтер Тирелл породнился с могущественными Клэрами и дружит с сильными мира сего. Так вправе ли она сетовать на то, что он стыдится ее, Аделы, совершающей глупость за глупостью?

Когда спустя какое-то время довольная компания распалась и собралась пораньше лечь спать, Адела подошла к нему и пробормотала:

– Прости. Я продолжаю делать глупости, да?

К ее удивлению, он ответил вполне доброй улыбкой:

– Я тоже виноват, Адела. Не очень-то хорошо я с тобой обходился.

– Это верно. Но я была не особо желанным бременем.

– Что ж, поглядим, получится ли у нас что-нибудь в Винчестере, – сказал он. – Доброй ночи.


Адела проснулась рано утром, чувствуя себя замечательно отдохнувшей. Отворила ставни. День только начинался, и чистое синее небо уже окрасилось розовым светом зари. Прохладный влажный воздух щекотал лицо. Тихо чирикали птицы, но в остальном стояла полная тишина. Где-то пропел петух. Ей показалось, что она уловила слабый запах ячменя. В доме еще все спали, но на холме Адела увидела одинокого крестьянина, который шел по тропе. Она сделала глубокий вдох.

Ей было невмоготу ждать в своих покоях, пока не встанут другие. День настойчиво звал. Она слишком разволновалась. Надев на камизу верхнее платье из льна, завязав пояс и убрав распущенные волосы за спину, она быстро вышла из дому, обутая в тапочки. Подумала, что выглядит диковато, но не беда. Никто ее не увидит.

Сразу за домом находился обнесенный стеной сад с воротами. Адела вошла. Пройдет еще какое-то время, прежде чем в это безмолвное место вторгнется солнце. Там росли травы и жимолость. На лужайке стояли три яблони; плоды, наполовину созревшие, еще были жесткими, хотя и начали краснеть. В траве виднелась земляника – крохотные алые пятнышки, усыпавшие зелень. По углам стены наросла паутина. Все было покрыто росой. Адела приоткрыла рот от восторга. С тем же успехом она могла бы находиться в каком-нибудь саду замка или монастыря в родной Нормандии.

Адела упивалась миром и покоем окружающей природы.

Наконец она решила выйти, но, похоже, никто еще так и не встал. Она прикинула, куда бы пойти: к конюшням, которые располагались там же, где и сельскохозяйственные постройки, или, может быть, дальше, в поле, куда на ночь вывели нескольких лошадей. Но, проходя мимо особняка, она обратила внимание на маленькую, низко расположенную дверь в боковой стене, к которой спускались три каменные ступени. Она рассудила, что там подвал и он будет заперт. Но, такова уж была ее натура, Адела спустилась проверить, и дверь, к ее удивлению, отворилась.

Помещение было просторным, с низким потолком; погреб тянулся на всю длину здания. Потолок поддерживался по центру тремя массивными каменными столбами, делившими помещение на отсеки. Свет, проникавший в дверь, которую Адела оставила открытой, дополнялся тем, что лился в зарешеченное оконце, расположенное высоко на противоположной стене.

Глазам понадобилось несколько секунд, чтобы привыкнуть к сумраку, но вскоре Адела смогла разглядеть предметы, которые, как она и ожидала, здесь находились. Все было складировано по порядку, в отличие от хаоса, обычно свойственного таким местам. Здесь были сундуки и мешки; один отсек был занят бочонками с вином и элем; в другом висели мишени для упражнения в стрельбе, распущенные луки, стрелы, с полдюжины рыбацких сетей, собачьи ошейники, сокольничьи рукавицы и клобучки. Лишь дойдя до дальнего левого угла, где пол был усыпан стружкой, она увидела нечто странное – в полутьме слабо поблескивала высокая фигура, настолько похожая на человека, что Адела подпрыгнула.

Это была деревянная кукла. Блестела она потому, что была одета в длинную кольчугу и металлический шлем. За ней Адела теперь различила вторую куклу, облаченную в кожаную рубаху, которую надевают под кольчугу. На стойке лежало седло с высокими луками; к нему был прислонен длинный шипастый щит; рядом, на раме, – огромный, с широким лезвием меч, два копья и булава. Адела чуть задохнулась. Должно быть, это амуниция Хью де Мартелла.

Она не собиралась ничего трогать. Кольчуга и оружие были тщательно смазаны маслом, чтобы их не поразила ржавчина; при слабом свете Аделе было видно, что все пребывает в совершенной готовности. Ни одно звено кольчуги не было смещено. В воздухе стоял смешанный запах масла и кожи, металла и смолистой стружки, который она нашла странно возбуждающим. Инстинктивно она подалась к одетой в доспехи кукле, вдыхая ее запах, почти прикасаясь к ней.

– Мой дед пользовался боевым топором.

Голос раздался так неожиданно, буквально в дюйме от уха, что Адела чуть не закричала. Она подпрыгнула и резко повернулась, едва не коснувшись при этом груди Хью де Мартелла.

Тот не шелохнулся, но издал смешок:

– Я напугал вас?

– Я… – Она попыталась перевести дух и почувствовала, что сильно покраснела; сердце бешено колотилось. – О mon Dieu! Да.

– Мои извинения. Я умею ходить бесшумно. Сперва, при этом свете, я принял вас за вора. – Он так и не сдвинулся с места.

Она вдруг осознала, что одета только наполовину. Что ей сказать? Мысли разбегались.

– Боевой топор? – Это были последние слова, которые отпечатались в ее памяти.

– Да. В конце концов, мы, нормандцы, все до единого – викинги. Дед был человек дюжий, рыжеволосый. – Он улыбнулся. – Темные волосы достались мне от матери. Она была родом из Бретани.

– Вот как… Я вижу. – Она не видела ничего, кроме его кожаного джеркина. Знала только, что он сделал паузу, прежде чем заговорил.

– Ведь вы постоянно что-то исследуете? Сначала в Нью-Форесте, теперь здесь. В вас живет дух авантюризма. Это весьма по-нормандски.

Она подняла к нему лицо. Он улыбался, глядя сверху.

– А вы не авантюрист? – спросила она. – А может, вам и незачем им быть.

Его улыбка исчезла, но он не показался разгневанным – лишь задумчивым. Конечно, он понял ее: обустроенные поместья, богатая жена; жалкий и вызывающий намек на утрату духа предков-викингов.

– Как видите, у меня много дел, – спокойно ответил он, и слова эти прозвучали с хладнокровной властностью, с силой, которую он излучал.

– Я поставлена на место, – сказала она.

– Хотелось бы понять, где ваше место. – На его лицо вернулось веселое выражение. – В Нормандии? В Англии?

– Полагаю, что здесь.

– Вы направляетесь в Винчестер. Это хорошее место для поиска партии. Туда прибывает множество людей. Возможно, мы снова встретимся в этой части страны.

– Возможно. Вы бываете в Винчестере?

– Иногда.

Теперь он на шаг отступил. Она поняла, что его глаза автоматически вобрали ее целиком. Он собрался уйти. Ей захотелось что-то сказать – что угодно, только бы задержать его. Но о чем говорить? О том, что он женился на богатой женщине, недостойной его? Что с ней ему было бы лучше? Куда, куда на Божьем свете заведет их связь?

– Идемте.

Он предлагал сопроводить ее наружу. Конечно, ей надо пойти и подобающе одеться. Она повиновалась и пошла впереди него на свет, проникавший в дверь. У самого порога он взял ее руку, уверенно поднял и нежно коснулся губами.

Жест вежливости в полутьме. Неожиданный. Она повернулась к нему. Грудь словно перехватило нечто похожее на боль. Всего на секунду у нее прервалось дыхание. Он наклонил голову. Она как лунатик вышла в яркий наружный мир, едва не ослепнув от света. Он повернулся запереть дверь. Она, не оглядываясь, направилась к дому.

День прошел спокойно. Бóльшую часть его Адела провела в обществе леди Мод. При встречах Хью де Мартелл держался учтиво, но несколько холодно и отстраненно.

И утром следующего дня, когда они с Вальтером отбыли в Винчестер, де Мартелл вел себя официально и был неприступен. Но на вершине хребта она оглянулась и увидела его высокую темную фигуру, которая смотрела им вслед, пока они не скрылись из виду.


Осень приходит в Королевский лес милостиво. Долгие летние световые дни захватывают сентябрь; раскидистые дубы по-прежнему зелены; торфянистый гумус вересковых пустошей хранит ласковое приморское тепло; воздух пахнет остро и сладко.

За пределами леса собирают урожай. Жатва завершена, яблоки готовы упасть, туманы в голых полях напоминают сыростью, что надо собрать все до того, как солнце начинает убывать с приближением конца года.

Но в Королевском лесу природа выступает в иной ипостаси. Это пора, когда дубы роняют зеленые желуди, которые сплошь покрывают землю. Люди вроде Прайда выводят свиней кормиться этими желудями и буковыми орешками – плодокормом, как его называют. Это древнее право, на которое не посягнул даже нормандский король Вильгельм Завоеватель. Местные лесники напомнили ему: «Олень заболевает, если съедает слишком много зеленых желудей. Но свиньи их любят». Идут дни, и буки начинают желтеть, но с первым появлением этого признака мягкого упадка наблюдается другое, почти противоположное преобразование. Остролист бывает мужского пола и женского, и вот теперь, словно приветствуя приближение зимы, женские особи буквально взрываются алыми ягодами, густые грозди которых блестят на фоне кристально синего сентябрьского неба.

После равноденствия, когда вся природа осознаёт, что ночи становятся чуть дольше дней, происходят дальнейшие перемены. Цветы вереска уже превратились в крошечные белые точки, напоминая в совокупности изморозь, и пустошь меняет летний лиловый цвет на осенний бурый. Как и высыхающие листья папоротника, стебли орляка такие же коричневые, пока на них не падет осеннее солнце, на котором они блестят, словно начищенная бронза. Желуди, лежащие в палой листве, освободились от шапочек и тоже становятся коричневыми. Вечерние туманы приносят промозглую сырость. Холодные рассветы бодрят. Однако в Нью-Форесте все это признаки не конца, а начала. Если солнце уходит, то только с тем, чтобы уступить место еще более древнему божеству. Зима на пороге: это время серебряной луны.

Пора оленьего гона.


Самец горделиво вышел на середину брачной поляны. Был рассвет. Землю чуть подморозило. Вокруг поляны на почве, испещренной следами раздвоенных копыт, ожидали внимания восемь или девять самок. Некоторые двигались, производя звук, напоминающий свист плетки. В воздухе висело напряжение. Пришла и светлая самка. Она ждала смирно.

Рога у самца были великолепны, и он это знал. Тяжелые полированные лопасти вырастали из черепа фута на два с половиной, и на них было страшно смотреть. Они полностью выросли с августа, когда начало отшелушиваться бархатистое покрытие. Он много дней чесал их о мелкие деревца и побеги, оставляя метины на коре. Было приятно чувствовать, как гнутся под их весом молодые деревья; он ощущал свою растущую мощь. У этого трения была двойная цель: не только счистить остатки бархата, но и обработать кость – она, кремово-белая при созревании, приобрела оболочку, отполировалась, затвердела и стала блестяще-коричневой.

К сентябрю его начало охватывать беспокойство. Шея раздулась. Кадык увеличился; щекочущее ощущение силы, казалось, заполнило все тело, от крупа до широких плеч. Он принялся ходить важно, с притопом; его тянуло доказать действием свою мощь. Ночами он в одиночку бродил по лесу, наведываясь то туда, то сюда, как рыцарь в поисках приключений. Однако постепенно он начал двигаться в ту часть Нью-Фореста, где годом раньше его увидела светлая самка. Поскольку самцы, когда намерены спариться, инстинктивно уходят от изначального дома, генетический код оленей постоянно перетасовывается. К концу сентября самец был готов выделить свою брачную поляну. Но перед этим надлежало состояться еще одной древней церемонии.

Кто может знать, когда в Королевском лесу впервые появились благородные олени? Они были там с незапамятных времен. Если у самца лани рога росли широкими лопастями, то у благородных оленей большая корона ветвилась острыми отростками. Поголовье благородных оленей никогда не бывало значительным. Лишенных проворства и смышлености ланей, их было легче убить, и лани уже намного превзошли их числом. В то время как лани облюбовали лесные поляны, благородные олени остались верны вереску и, лежа в пустошах, даже при свете дня почти сливались с землей. С приближением осеннего гона казалось естественным, что их, первобытных и нордических, в отличие от изящных французских пришельцев, превзойдут даже крупные самцы лани и добьются превосходства над этими древними существами, которые, весьма возможно, обитали в тиши пустошей с ледникового периода.

Обычно спустя несколько дней после осеннего равноденствия благородный олень, набрав себе самок, которые составят его личный гарем, вскидывает могучую голову и издает навязчивый клич на несколько нот выше коровьего мычания, который в сумерках разносится над пустошью, заставляя людей прислушиваться и говорить: «Самцы заревели!»

И пройдут еще дни, прежде чем на лесных полянах самцы лани добавят к звукам осени свой собственный призыв.

Брачная поляна была не из важнейших – те удерживали старшие и более могучие самцы; как-никак это был его первый гон. Она достигала ярдов шестидесяти в длину и около сорока в ширину. Он тщательно готовил ее на протяжении дней. Сперва, прокладывая путь по периметру, крушил рогами молодую поросль и кустарник. По ходу дела он метил кусты и деревья как свою территорию пахучими выделениями из желез, расположенных под глазами. Затем, когда момент приблизился, принялся рыть почву передними ногами, в которых тоже имелись железы, местами даже рыхлил ее рогами. В проделанные борозды помочился, затем извалялся во влажной земле. Это породило едкий запах пребывающего в гоне самца, который изнывает по самкам. В отличие от благородных оленей, у ланей именно самки приходят к самцу.

И вот, как перед неким волшебным рыцарским турниром, которому предстояло разыграться на лесной поляне, молодой красавец-самец был готов отвадить всех чужаков, претендующих на его брачную территорию. Его гон продлится много дней, на протяжении которых он не будет есть, живя той энергией, что обеспечивается феноменально активной выработкой тестостерона. Его пыл постепенно уменьшится, к концу он выдохнется. Но его будут охранять самки; они начнут патрулировать границы поляны, вслушиваясь и всматриваясь. Да и вся природа примет в этом участие: птицы дадут знать об опасности и даже лесные пони, обычно тихие, предупреждающе заржут, если заметят людей вблизи от места тайной церемонии пятнистых существ.

Самец расхаживал по поляне часами. Утаптывал траву, ломал орляк, давил вкусные коричневые желуди. За ним наблюдали не только самки, но и два годовалых оленя и один двухлетка, который пытался изобразить, будто может вступить в круг. Между деревьями просачивался слабый свет. Время от времени самец останавливался, чтобы исторгнуть призывный клич.

Слегка пригнув напряженную голову, самец запрокидывает набухшую шею и издает этот звук. Описать его трудно – он причудливый, трубный, хриплый, отчасти похожий на сильный скрип. Услышав раз, его уже не забудешь.

Он прокричал трижды – прекрасный, могучий, стоящий посреди поляны.

Но к этому моменту из леса уже приблизился новый участник. Раздался треск: это самки убрались с его пути. Пришелец преспокойно пересек черту и как ни в чем не бывало направился через поляну к хозяину.

То был другой самец и, судя по рогам, совершенная ровня первому.


Светлая самка задрожала. Ее избранник собирался драться.

Незваный гость медленно шел через поляну. Он был темнее. Она чувствовала его запах – едкий, кислый, напоминающий об иле в жесткой воде. Пришелец выглядел крепким. Он прошел мимо хозяина поляны, который двинулся в ногу с ним – таков был боевой ритуал – непосредственно сзади. Они шли почти небрежно. Она видела игру могучих плечевых мышц, их рога медленно покачивались вверх и вниз. Она заметила, что у темного самца один из двух маленьких кривых рожек, находившихся перед основанием лопастей, сломан и превратился в зазубренный шип. Внезапное движение головой – и ее избранник лишится глаза. Другие самки наблюдали, не издавая ни звука. Замолкли, казалось, даже птицы в ветвях. Она же осознавала лишь шорох медленных шагов двух самцов по палой листве и орляку.

Вся природа знала, что решается судьба выбранного ею самца. Олень может бросить вызов сильнейшему и проиграть с честью. Возможно, пришелец именно так и сломал себе рог. Но в поединке равных один должен пасть. Он может быть ранен, иногда убит, но главное – проигрыш, его попранная гордость. Самки знают, весь лес видел. Побежденный крадучись убирается восвояси, а поляна и самки достаются победителю.

Светлая олениха смотрела, как самцы достигают края поляны, разворачиваются и идут назад. Неужели после столь долгого ожидания победит этот темный, едко пахнущий, с коварным шипом, который уничтожит ее избранника и овладеет ею? Она пришла на брачную поляну. Она по праву принадлежит победителю. Так положено. Затем она увидела, что ее избранник подает знак.

Толчок. Это был сигнал. Самец выдвинулся вперед самую малость – так, чтобы толкнуть плечом круп пришельца.

Темный самец резко развернулся. Секундная пауза: оба отпрянули на задних ногах, затем с треском, разнесшимся по лесу, сшиблись огромные рога.

Поединок зрелых самцов – жуткое зрелище. Светлая самка невольно попятилась, когда могучие тела с раздувшимися шеями с хрипом сошлись. Они вдруг показались такими огромными, опасными. Если один из них вырвется, если они устремятся в ее сторону… Силы были равны. Долгие секунды они медленно наступали и отступали, низко сцепившись рогами и вкапываясь задними ногами в почву; их мышцы грозили лопнуть от натуги. Казалось, ее избранник одерживает верх.

Затем она увидела, что его задние ноги скользят. Чужак толкал вперед – на фут, на ярд. Хозяин поляны пытался врыться в землю, но скользил по мокрым листьям. Он проигрывал. Она увидела, как он сцепил ноги. Он все скользил назад, напрягшись всем телом и не меняя позы. Пришелец совершил последний толчок. Сейчас он сделает выпад и повергнет ее избранника.

Но что-то вдруг изменилось. Выбранный ею самец попал на твердую почву. Его ноги вдруг уперлись в траву. Дрожа крупом, он врылся в землю, поднял плечи и пригнул шею. Теперь по мокрой листве скользил чужак. Медленно, осторожно, сцепившись рогами, два напрягшихся самца начали поворачивать. Теперь оба оказались на траве. Внезапно пришелец высвободился и крутанул головой. Зазубренный шип был нацелен в глаз ее избранника. Чужак сделал выпад. Она увидела, как ее самец отшатнулся, затем метнулся вперед. Весь его вес пришелся на рога противника. Послышались скрежет и хруст. Из-за коварного маневра пришелец стоял не совсем прямо. Его шея была изогнута. Он уступал.

А дальше все произошло очень быстро. Самец толкал пришельца назад фут за футом. Чужак потерял равновесие. Пытаясь его сохранить, он повернулся и был атакован сбоку. Ее избранник теперь дал волю гневу, бодая противника, беря его на рога и толкая вперед. У того на боку была кровь. Ее самец вновь с чудовищной силой врезался своими рогами в рога чужака. Тот издал полный страдания звук, повернулся и шатко похромал с поляны. Он проиграл.

Величественно и картинно пройдя по поляне, которой он теперь был бесспорным хозяином, самец повернулся к светлой самке.

Почему он вдруг показался ей чужим? Огромные рога, треугольник морды, похожие на черные ямы глаза, тупо таращившиеся на нее: ее избранник как будто исчез, превратившись в какое-то другое создание под именем «просто олень» – образ, дух, ужасный и быстрый. Он сделал скачок в ее сторону.

Она повернулась. От нее ждали этого, то был инстинкт, но страшно ей тоже стало. Весь год она прождала. Теперь ее очередь. Она побежала прочь от поляны, в лес, через кустарник. Она ждала весь год, однако сейчас, увидев его таким огромным, могучим, таким чужим и ужасным, дрожала от страха. Сделает ли он ей больно? Да. Обязательно. Но так и должно быть. Она знала, что должно. У нее было странное чувство, будто все тепло, всю кровь в ее теле гнало назад, в основание хребта и заднюю часть, которая подрагивала на бегу. Он приближался. Он находился прямо сзади, она его слышала, чувствовала. Внезапно почуяла его. Едва понимая, что делает, она резко остановилась.

Он явился. Она почувствовала, как он громоздится на нее; ее тело зашаталось и просело под тяжким грузом. Ей пришлось напрячься, чтобы встать. Его запах окутал ее облаком. Голова непроизвольно запрокинулась. Над ней возникли его чудовищные рога. И вот он вошел в нее. Жгучая красная боль, а затем ее полностью затопило нечто огромное.


Аделе понравился Винчестер. Находящийся в меловых скалах севернее большого пролива Солент, он был когда-то провинциальным римским городом. В последующие столетия он являлся главной резиденцией западносаксонских королей, которые в итоге стали королями всей Англии. И хотя в последние десятилетия фактической столицей королевства стал Лондон, в Винчестере осталась старая королевская сокровищница, а король по-прежнему время от времени перевозил двор в здешний королевский дворец.

От него было недалеко до Нью-Фореста. Дорога уходила на юго-запад и через восемь миль достигала городка Ромси, где находился женский монастырь. Еще четыре мили – и вот он, Королевский лес. Однако, как быстро обнаружила Адела, казалось, что он за тридевять земель.

Винчестер, расположенный на склоне холма с видом на реку и в окружении хребтов, покрытых дубовыми и буковыми лесами, по сути представлял собой обнесенный стеной город площадью акров сто сорок с четырьмя старинными воротами. В южном конце находились прекрасный новый нормандский собор, дворец епископа, приорство Сент-Свитун, казначейство и королевская резиденция Вильгельма Завоевателя, а также еще несколько красивых каменных зданий. Остальная часть города была под стать: рыночная площадь, несколько купеческих особняков, дома с садами и голубятнями, шумные улицы с мастерскими и лавками. Возле одних ворот находилась богадельня для нищего люда. Великолепные виды на скалы, бодрящий воздух.

Город во многом сохранил старинный колорит. Названия всех улиц остались саксонскими – от Голд-стрит и Таннерс-стрит до звучащей даже на германский манер Флешмонгерс-стрит. Но уэссекский двор был просвещенным местом. Даже до Нормандского завоевания город изобиловал священниками, монахами, королевскими чиновниками, богатыми купцами и джентльменами; в особняках Винчестера звучали латынь и даже французский язык, равно как и саксонский.

Условия, которые Вальтер обеспечил Аделе, были, бесспорно, лучше, чем у купца из Крайстчерча. Хозяйкой была вдова лет пятидесяти, дочь саксонского аристократа, вышедшая замуж за одного из нормандских хранителей винчестерской сокровищницы и ныне проживавшая в симпатичном каменном доме у западных ворот. При первом визите Вальтер долго беседовал с ней за закрытыми дверями, а когда ушел, леди ободряюще улыбнулась Аделе со словами: «Я уверена, нам удастся что-нибудь для вас сделать».

Чего-чего, а недостатка в общении у Аделы не было. В первый день, когда они прошлись до Сент-Свитуна и через рынок обратно, хозяйку одинаково приветствовали священники, королевские чиновники и купцы.

– У мужа было много друзей, и в память о нем они не забывают меня, – обронила леди, но после пары дней знакомства Адела, оценившая доброту и здравомыслие этой женщины, сделала вывод, что вдову любили саму по себе.

Адела почувствовала, что ей стало легче.

– Это кузина Вальтера Тирелла, из Нормандии, – объясняла хозяйка, и по почтительной реакции Адела видела, что ее немедленно представляли молодой аристократкой с могущественными связями.

Не прошло и дня, как настоятель Сент-Свитуна пригласил обеих женщин на обед.

Наедине с ней новая подруга вела обнадеживающие, но приземленные речи:

– Вы красивая девушка. Любой аристократ будет гордиться союзом с вами. Что же касается отсутствия приданого…

– Я не нищая.

– Нет, разумеется, нет, – ответила подруга, хотя в ее тоне, пожалуй, было больше доброты, чем убежденности. – Не следует говорить неправду, – продолжила она, – но равно и отталкивать людей ни к чему. Поэтому я думаю, что лучше нам просто… не говорить ничего. – Ее голос увял. Она уставилась в пустоту. – В любом случае, – добавила она энергично, – если вы угодите вашему кузену Вальтеру, то он, вероятно, сможет вас чем-нибудь обеспечить.

– Вы имеете в виду… деньги? – с удивлением спросила Адела.

– Что ж, он не беден. Если он сочтет вас полезной…

– Я не думала об этом, – призналась Адела.

– О мое дорогое дитя! – Вдова помедлила, приходя в себя. – С этого момента, – заявила она твердо, – мы обе будем стараться сделать все, чтобы ваш кузен считал вас важнейшим подспорьем для себя.

Если хозяйка побудила Аделу быть чуть мудрее в отношении своего положения, то винчестерское общество отчасти просветило ее насчет происходящего во внешнем мире. Так, она знала, что у короля существуют разногласия с Церковью, но была глубоко потрясена, когда высший церковный сановник, запросто беседовавший с ними во дворе собора, открыто сказал про него «этот рыжий дьявол».

– Однако подумай, что сделал Руфус, – позднее сказала вдова. – Во-первых, он насмерть поссорился с архиепископом Кентерберийским. Архиепископ собирается нанести визит папе, а Руфус запрещает ему возвращаться в Англию. Далее: здесь, в Винчестере, умирает епископ, и Руфус отказывается поставить нового. Разве вам не понятно, что это значит? Все доходы чрезвычайно богатой Винчестерской епархии пойдут королю, а не Церкви. А сейчас, чтобы добавить к причиненному ущербу оскорбление, он сделал епископом Даремским своего закадычного друга, отъявленного негодяя. Духовенство не просто ненавидит короля. Многие желают ему смерти.

Вскоре Адела столкнулась еще с одним вопросом, и он касался ее родины. Несколько раз люди, узнававшие, что она из Нормандии, замечали: «А, осмелюсь сказать, скоро мы снова окажемся под одним королем». Она знала, что, когда герцог Нормандский Роберт три года назад отправился в Крестовый поход, он занял на это огромную сумму у своего брата Руфуса, предложив Нормандию в залог. Чего она не понимала, но в Винчестере знали практически все, так это того, что Руфус не имел ни малейшего намерения узреть возвращение брата в его герцогство. Друзьям своим он, несомненно, ликующе заявил: «Если его не убьют в походе, вернется он без гроша. Ему не расплатиться вовек. Тогда я получу Нормандию и стану таким же великим человеком, каким был мой отец Вильгельм Завоеватель».

– Вероятно, он прав, – сказала Аделе вдова, – но существует опасность. Несколько лет назад кое-кто из друзей Роберта пытался убить Руфуса. Кто-то из Клэров, говоря откровенно. Они, знаете ли, все боятся Руфуса. Но невозможно предугадать…

– А что же третий брат, молодой Генрих? – рискнула спросить Адела. – Ему нечем править, ничего не досталось.

– Так оно и есть. Вы, между прочим, можете его увидеть. Время от времени он здесь появляется. – Подруга немного помолчала. – Думаю, он, вероятно, умен, – наконец сказала она. – Вряд ли он примкнет к кому-нибудь из братьев, потому что закончится это лишь тем, что он окажется между молотом и наковальней. По-моему, он сидит тихо и не причиняет хлопот. Наверное, это самое мудрое решение. Вам так не кажется?

Какое бы веселье ни затевалось в Винчестере – прибудет ли отряд рыцарей или хранитель сокровищницы устроит пирушку для королевского чиновника и его свиты, – не приходилось сомневаться, что там будут вдова и Адела. За несколько недель Адела познакомилась с десятком подходящих юношей, которые могли упомянуть о ней другим, коль скоро не увлеклись сами.

На одном из таких застолий она встретилась с сэром Фулком.

Он был средних лет, но очень мил. Она с сожалением услышала, что он только что потерял четвертую жену; каким образом – не сказал. У него были имения в Нормандии и Гемпшире, буквально рядом с Винчестером. И он сказал, что однажды встречался с ее отцом. Адела невольно пожелала, чтобы он, с усиками и круглым лицом, поменьше напоминал ей Вальтера, но постаралась отогнать эту мысль. О всех своих женах он говорил с любовью.

– Все они, – сказал он ей сердечно, – были весьма милы, весьма послушны. Мне исключительно повезло. Вторая, – добавил он ободряюще, – была похожа на вас.

– Вы думаете жениться снова, сэр Фулк?

– Да.

– Вы не ищете приданого?

– Вовсе нет, – заверил он ее. – Меня вполне устраивает мое положение. Я не честолюбив. И знаете, – произнес он с искренностью, которой явно рассчитывал тронуть ее, – беда с этими богатыми наследницами в том, что они часто придают слишком большое значение собственному мнению.

– Их следует наставлять.

– Истинно так.

Покидая пир, ее хозяйка чуть задержалась, но как только присоединилась к Аделе, сообщила ей:

– Вы покорили сердце.

– Сэра Фулка?

– Он говорит, что был поощрен.

– Я в жизни не видела столь скучного человека.

– Наверное, это так, но он солиден. Он не причинит вам хлопот.

– Зато я причиню ему хлопоты! – воскликнула Адела.

– Этого делать нельзя. Держите себя в руках. По крайней мере, сначала выйдите замуж.

– Но он же вылитый Вальтер! – с жаром сказала Адела.

Ее спутница чуть вздохнула и покосилась на нее:

– Ваш кузен недурен собой.

– Для меня – дурен.

– Вы собираетесь отказать сэру Фулку, если он попросит вашей руки? Ваши родные могут настоять. Я имею в виду Вальтера.

– О, достаточно расписать ему мою истинную натуру, и его как ветром сдует.

– Боюсь, вы поступаете глупо.

– Вы мне не сочувствуете?

– Я этого не сказала.

– По-вашему, я должна принести себя в жертву? – Адела вперила в старшую подругу обвиняющий взгляд. – А вы пожертвовали собой, когда выходили замуж?

Какое-то время та молчала.

– Хорошо, я скажу вам, – тихо проговорила она. – Если и так, мой дорогой покойный муж ничего об этом не знал.

Адела молча переварила услышанное, потом уныло кивнула:

– Достаточно ли я умна для замужества?

– Нет, – ответила вдова. – Но умны очень немногие девушки.

Предложение было сделано на следующий день. Адела отвергла его. Вальтер Тирелл прибыл через неделю и отправился прямиком к вдове.

– Она отказала сэру Фулку?

– Он, может быть, не тот, кто нужен, – добродушно предположила вдова.

– Без моего разрешения? Чем он плох? У него два хороших имения.

– Вероятно, дело было в чем-то другом.

– Он весьма красивый мужчина.

– Без сомнения.

– Я воспринимаю этот отказ как личное оскорбление. Это возмутительно!

– Она молода, Вальтер. Мне она нравится.

– Тогда потолкуйте с ней. Я не буду. Но передайте ей вот что, – продолжил рассвирепевший рыцарь, – если она откажет еще одному хорошему человеку, я отвезу ее в аббатство Ромси и пусть живет монашкой всю жизнь. Так и скажите. – И, небрежно поцеловав старой приятельнице руку, он ушел.

– Итак, вы видите, – сказала вдова Аделе часом позже, – что он угрожает вам аббатством Ромси.

Аделе пришлось признать, что она потрясена.

– Что это за место? Вы знаете там кого-нибудь? – спросила она в тревоге.

– Оно весьма благородное. Там находятся в основном аристократки. И да, я знаю монахиню оттуда. Она саксонская принцесса по имени Эдит, одна из последних представителей нашего старого королевского дома. Я очень близко знала ее мать. Эдит примерно ваших лет.

– Ей нравится там?

– Когда аббатиса не видит, она снимает свое облачение и прыгает на нем.

– Вот оно как.

– Думаю, не следует идти в монастырь, если вы не хотите стать монахиней.

– Не хочу.

– По-моему, вам лучше во что бы то ни стало выйти замуж, но мы можем капельку выждать. Просто будьте осторожны и не давайте больше надежд сэрам Фулкам. – Затем, пожалев ее, вдова добавила: – Мне кажется, Вальтер вряд ли исполнит именно эту угрозу.

– Почему?

– Потому что статус аббатства Ромси таков, что ему, вероятно, придется платить за то, чтобы вас туда взяли.

Однако осенью в Винчестере жизнь замирала. Наступил ноябрь, все листья осыпались, небо стало серым, а ветер, лизавший голые скалы, был зачастую пронизывающе холодным. Поклонников больше не было. Адела иногда вспоминала Нью-Форест и почти хотела вновь очутиться в Крайстчерче на конной прогулке с Эдгаром. Она часто думала о Хью де Мартелле, но ни разу не заговорила об этом, даже с хозяйкой. Пришел декабрь. Говорили, что скоро выпадет снег.

Однажды холодным декабрьским днем она, выходя из собора, не смогла бы удивиться сильнее, чем при виде кузена Вальтера, в стильной охотничьей шляпе с пером, стоявшего подле красиво укрытой повозки, из которой, приняв его руку, осторожно высаживалась леди, закутанная в плащ с меховой оторочкой.

Это была леди Мод.


Адела поспешила вперед и окликнула их. Они обернулись.

Вальтер выглядел слегка раздосадованным. Возможно, он решил, что Адела будет мешать леди Мод. Он не прислал ни весточки о том, что будет в Винчестере, но это было не так уж странно. Он же никак не мог проехать через город и не проведать ее? Вальтер кивнул Аделе, словно говоря, что она может присоединиться к ним. Вместе с ними она вошла в королевскую резиденцию, где привратник и слуги явно знали ее кузена.

Леди Мод, подумала она, могла бы быть более дружелюбной, но, видно, устала от путешествия. Когда леди Мод ненадолго покинула их, Вальтер объяснил, что это лишь остановка в пути. Леди Мод собиралась навестить кузена, который жил за Винчестером, и Хью де Мартелл, у которого Вальтер как раз гостил, попросил его сопровождать жену в этой поездке.

– Потом я вернусь в Нормандию, – сообщил Вальтер, угрюмо расхаживая взад-вперед, что не облегчало беседу.

Вскоре появилась леди Мод, пребывавшая явно в лучшем расположении духа. У нее, как обычно, был немного болезненный вид, но обходительность не исчезла, пусть даже содержала уже знакомый Аделе налет настороженности. Когда Адела спросила, в добром ли она здравии, леди Мод ответила «да».

– Хочется верить, что и супруг ваш тоже, – заставила себя произнести Адела, понадеявшись, что это прозвучало учтиво, но бесстрастно.

– Да.

– Вальтер сказал, вы едете к родственнику.

– Да. – Затем, подумав, добавила: – Это Ричард Фицуильям. Возможно, вы с ним встречались.

– Нет. Но слышала о нем, конечно. – Слышала часто. Тридцатилетний, владелец одного из красивейших поместий в графстве, жил милях в пяти от Винчестера, если не меньше. Холост. – Насколько я понимаю, он очень красив, – вежливо добавила Адела.

– Да.

– Не знала, что вы в родстве.

– Он мой кузен. Мы очень близки.

Адела отлично помнила, что во время ее летнего визита леди Мод не сказала об этом ни слова. Интересно, предложит ли она познакомить их сейчас?

Не предложила. Вальтер молчал.

Возникла пауза.

– Наверное, вам угодно немного отдохнуть перед дорогой, – заметил Вальтер.

– Да.

Он повернулся к Аделе и чуть кивнул. Придворный знак, означавший, что ей пора удалиться.

Она поняла намек, но ей хотелось, чтобы Вальтер проводил ее до двери.

– Вальтер, увижу ли я тебя в ближайшее время? – спросила она, поворачиваясь.

Он кивнул, но так, что показал: Аделе следует уйти немедленно, и, прежде чем ей удалось собраться с мыслями, она очутилась на выстуженных улицах Винчестера.

Аделе не хотелось домой, и она решила пройтись. Вскоре она вышла за ворота. Небо было серым. Казалось, что голые бурые леса на противоположном хребте насмехаются над ней. Я отверженная, подумала она. Пусть бедна, но почему кузен так обращается с ней и отсылает, как прислугу? Она ощутила прилив гнева. Будь он проклят! Будь они оба прокляты!

Она принялась расхаживать перед воротами. Поедут ли они этим путем? Сказать им что-нибудь? Нет. Что за дурацкий вид у нее, беспомощно стоящей на обочине! Она почувствовала себя раздавленной.

Затем Аделу осенило: ее хозяйка и Вальтер дружны. Что может быть естественнее, чем вернуться уже с вдовой, которая хочет поздороваться с ним, коль скоро он здесь проездом. Вдова – аристократка. Леди Мод придется ее признать. И если вдова обмолвится, что Адела – предмет всеобщего восторга и полезна кузену… Эта прекрасная идея еще не успела оформиться, а Адела уже неслась к своему дому.

Подруга была на месте. Без задержки на особо унизительных моментах встречи Аделе понадобилась пара минут, чтобы объяснить ситуацию, и вдова охотно согласилась пойти, если Адела даст ей немного времени на сборы.

Правда, когда она еще укладывала волосы, Адела подумала о другом. Что, если Вальтер и леди Мод уедут до их прихода? Надо бы это предотвратить. Вальтер вряд ли уедет, если сказать ему, что вдова хочет с ним поговорить.

– Я встречу вас у входа в королевскую резиденцию! – крикнула Адела и поспешила по улице обратно, молясь, чтобы не было поздно.

На ее счастье, привратник заверил Аделу, что они еще не уехали. Она осталась ждать у входа, но вскоре замерзла, к тому же ей показалось, что стоять там глупо. Она спросила у привратника, нельзя ли войти. Тот не стал возражать и согласился направить к ней вдову, как только та придет.

– Она давняя приятельница моего кузена Тирелла, – объяснила Адела, чувствуя себя намного лучше.

Между наружной дверью и большим залом имелся зал поменьше. Там и решила их ждать Адела. Она тщательно подготовилась. Если они неожиданно покинут большой зал и натолкнутся на нее, она непринужденно улыбнется и скажет, что вернулась лишь потому, что сюда идет вдова. Она не сомневалась, что справится. Отрепетировала не раз. Но они не вышли. Она начала нервничать. Не могли ли они выйти каким-то другим путем? Она прислушалась у тяжелой двери, ведущей в зал, но ничего не услышала. Походила, прислушалась снова, помялась. И начала осторожно открывать дверь.

Они стояли рядом. Оба уже закутались в плащи, Вальтер надел шляпу с пером – они явно приготовились к выходу, но задержались перед картиной со сценой охоты.

Вальтер, перегнувшись через плечо леди Мод, указывал на какую-то деталь. Их щеки почти соприкасались, но в этом не было ничего странного. Он чуть отстранился, и она подалась к нему. В этом жесте было что-то знакомое и дразнящее. Он опустил руку, леди Мод наполовину повернулась. И – ошибиться было нельзя – его рука всего на пару секунд, но задержалась на ее груди. Леди Мод улыбнулась. Затем увидела Аделу.

Они отскочили друг от друга. Леди, отвернувшаяся, чтобы плотнее запахнуть плащ, сделала шаг или два к картине. Вальтер взирал на Аделу с видом столь свирепым, будто всерьез ожидал, что земля под ней разверзнется и поглотит ее.

Что это значило? Они любовники или просто флиртовали по заведенному, как знала Адела, в придворных кругах обычаю? Что это говорило о чувствах леди по отношению к мужу? Последняя мысль, внезапно вспыхнувшая в мозгу, заставила Аделу не двигаться и тупо смотреть на обоих.

– Какого дьявола тебе понадобилось в королевском особняке?! – Вальтер был слишком умен, чтобы выказать что-нибудь, помимо гнева.

Даже в смятении Адела отметила, как быстро он ухитрился превратить ее в преступницу, посягнувшую на собственность короля.

Она выпалила, что его пожелала видеть вдова, что они пришли вместе. Прозвучало это почему-то глупо, особенно когда Вальтер поинтересовался:

– И где же она? – (А вдовы все не было.) – Леди Мод уезжает, – бросил он лаконично.

Адела так и не поняла, поверил ли он в скорый приход вдовы.

Леди Мод, восстановившая достоинство, направилась прямо к двери, словно Аделы не существовало, но вдруг, словно ей в голову пришла некая мысль, остановилась и взглянула на нее.

– Все графство знает, что вы ищете мужа, – сладко пропела она, – но я сомневаюсь, что вам повезет. Сама не понимаю почему.

Это было уже слишком. Сначала презрительное обхождение, затем сцена измены, а теперь – бесстыдное оскорбление. Что ж, пусть уяснит, что она способна дать сдачи.

– Если я выйду замуж, – ответила Адела хладнокровным тоном, которым гордилась, – то непременно буду почитать мужа. И подарю ему дитя.

Это был сокрушительный ответный удар. Она понимала это, но ей было все равно. Она следила за лицом противницы в ожидании реакции.

Однако, к ее удивлению, леди Мод лишь растянула красные губы и послала Вальтеру короткий победоносный взгляд.

– Боюсь, скоро вы прославитесь вашим поганым языком, – заметила она. – И лживым, – добавила она.

Затем продолжила путь к двери, которую Вальтер придерживал открытой. Адела думала, что сейчас уйдет и он, но Вальтер остался и держал дверь для нее – дескать, пусть выйдет с ним. Через несколько секунд она, слегка огорошенная, обнаружила, что идет на холод за леди Мод с Вальтером. Леди помогли подняться в повозку, Вальтер приготовился сесть в седло, но перед тем знаком подозвал Аделу.

– Думаю, тебе следует знать, – произнес он негромко, – что, когда на днях я приехал к Хью де Мартеллу, он сообщил мне приятную новость: леди Мод ждет ребенка. – Он сурово посмотрел ей в глаза. – Ты только что нажила двух врагов: ее саму и ее мужа. Можешь не сомневаться, что она наговорит ему про тебя много неприятного. Я бы на твоем месте поберегся. – Он вскочил в седло, и повозка тронулась.

Они выехали в ворота, когда появилась вдова. Слишком поздно!

Той ночью ударил мороз. Адела плохо спала. Она снова наделала глупостей. Обеспечила себе вечную ненависть леди Мод и, вероятно, неприязнь Хью де Мартелла. Чаша терпения Вальтера наконец переполнилась – это наверняка. Она была одна-одинешенька на свете, у нее не было друзей. Но даже эти ужасы могли улетучиться, когда бы не один жестокий факт, который осознавался снова и снова, разгоняя облака сна. Жена подарит Мартеллу ребенка.

Утром с холмов налетел северный ветер, занесший город снегом, и Аделе показалось, что мир сковало холодом.


Эдгар любил зиму. Суровая, конечно, пора. Травы высохли и превратились в крошечные бледные пучки. Пришел мороз, а с ним и снег. Олени питались преимущественно остролистом, плющом и вереском. Крепкие дикие пони, способные жевать почти все, что угодно, объедали колючий утесник. К концу января многие животные тощали; пони, экономя энергию, двигались меньше. В природе наступало время испытаний, и не все животные переживут суровые месяцы.

Но многие выжили. Даже когда птицы летали низко над бесплодной заснеженной пустошью в тщетных поисках еды, а одинокая сова – среди деревьев в поисках добычи, не находя ее, Эдгару все же казалось, что торфянистая почва сохранила тепло. Покрывшая ее ледяная корка ломалась под копытами грациозных оленей. Жаворонки и певчие птицы находили кое-какое пропитание, а лисы обворовывали фермы. Белки, сойки, сороки – все жили своими припасами; арендаторы кормили скот. И в самых разных частях Нью-Фореста местные жители выставляли еду для оленей, чтобы гарантировать их выживание.

Однажды, проезжая через Королевский лес, Эдгар увидел пасущуюся светлую самку, и она вновь напомнила ему об Аделе.

Он хотел навестить ее в Винчестере. Отец, как обычно, его остановил. «Оставь ее в покое, – посоветовал он. – Она хочет нормандца». Потом Кола сообщил, что ей уже сделали предложение. В ноябре он уведомил сына, что у Аделы почти нет приданого, а в декабре довольно грубо заявил: «Бессмысленно жениться на женщине, которая всегда будет смотреть на тебя свысока, потому что ты всего-навсего сакс-охотник». Но даже эти доводы не удержали бы Эдгара, если бы не одно соображение.

Эдгар никогда толком не знал, откуда черпает сведения отец. Может быть, его просвещают друзья, которых он завел во время королевской охоты? Время от времени появлялись незнакомцы с посланиями. Или дело было в ежемесячных визитах к старому другу из замка Сарум? Или в других источниках? Отец периодически куда-то уезжал, причем без всяких объяснений. Как знать? «Может, с ним говорят лесные совы», – предположил однажды брат Эдгара. Как бы то ни было, старик был в курсе событий, и этой зимой Эдгар видел, что в нем нарастает беспокойство. В ноябре он послал старшего сына по делам в Лондон, и тот задержался там на несколько месяцев. Эдгару старик буркнул: «Ты остаешься здесь. Нужно, чтобы ты был при мне».

Когда Эдгар один или два раза рискнул спросить, что тревожит отца, Кола уклонился от ответа, но после прямого вопроса, не боится ли он очередного заговора против короля, не стал этого отрицать. «Опасные времена, Эдгар», – пробормотал он и отказался продолжить разговор.

Возможностей для интриг было столько, что Эдгар теперь едва ли мог угадать, откуда нанесут удар. Существовали, конечно, сторонники Роберта, и один из них владел землями на южном лесном побережье. Но был и французский король, боявшийся нападения на свои территории в том случае, если агрессивный Руфус станет его соседом в Нормандии. Или могло быть нечто менее очевидное. Всего четыре года назад заговорщики планировали убить Руфуса и посадить на трон мужа его сестры, французского графа Блуа. В этом заговоре участвовали родственники Тирелла, могущественные Клэры, которые неожиданно переметнулись на другую сторону и предупредили Руфуса об опасности. А поскольку ранее они бывали вовлечены и в другие заговоры, Эдгару казалось ясным, что Клэрам, включая их прихвостней вроде Тирелла, нельзя доверять. Да и Церковь, не имевшая причин любить Руфуса, вряд ли огорчилась бы при его падении.

Но почему эти великие дела так тревожат отца? Кто бы ни стал следующим королем, он, вероятно, будет рад услугам опытного егеря, а Коле всегда удавалось держаться подальше от неприятностей. Откуда же это беспокойство? Замешан ли он? Это оставалось загадкой.

Эдгар был послушным сыном. Он не поехал в Винчестер, остался с отцом, объезжал Нью-Форест и старался, чтобы большинство оленей благополучно пережили зиму.

К концу сезона до Англии дошел новый слух. Роберт Нормандский, возвращавшийся из Крестового похода, в котором воевал довольно неплохо, остановился в Южной Италии. Там он не только был принят со всем гостеприимством как герой-крестоносец, но и нашел, похоже, невесту с баснословным приданым.

– Достаточным, чтобы погасить заем и вернуть Нормандию, – заметил Кола.

Итальянцы почему-то величали Роберта королем Англии.

– Бог знает, что это значит, – продолжил Кола, – но даже если он выплатит долг, Руфус не пустит его в Нормандию. Он применит силу. И тогда друзья Роберта возжаждут крови Руфуса.

– Я все-таки не понимаю, чем это опасно для нас, в Нью-Форесте, – заметил Эдгар.

Но отец лишь покачал головой и отказался от объяснений.

Прошел еще месяц, новостей не было. За исключением, конечно, тревожных от Хью де Мартелла.


Когда Адела увидела Хью де Мартелла на пороге своего дома, то на миг не поверила глазам.

Прошел очищающий ливень, и улицы сверкали на бледном солнце. От колючего ветерка ранней весны у нее зарумянились и слегка онемели щеки, пока она совершала быструю прогулку вокруг собора и через рынок.

Невольно она чуть ахнула. Рослая, красивая фигура была точно такой, какой неизменно представала перед ее мысленным взором. Адела считала, что узнала бы его, даже находись он на полпути через Нью-Форест. Однако он выглядел иначе, а когда повернулся к ней, она была еще сильнее потрясена переменой.

– Мне сказали, вы скоро вернетесь. – Он будто испытал облегчение при виде ее.

Что это значило? Зачем он приехал? Вальтер уверенно заявил, что леди Мод настроит Мартелла против нее, но было непохоже, что это так.

Он улыбнулся, но в лице безошибочно угадывалось напряжение.

– Не угодно ли пройтись?

– Разумеется. – Она указала на дорогу к Сент-Свитуну, и он пошел рядом. – Надолго ли вы в Винчестере?

– Полагаю, всего на час или два. – Он посмотрел на нее с высоты своего роста. – Вы не слышали. Да и откуда, конечно, и с какой стати? Моя жена больна. – Он покачал головой. – Очень больна.

– Ох, мне очень жаль.

– Возможно, из-за ребенка, которого она носит. Я не знаю. Никто не знает. – Он жестом подчеркнул свою беспомощность.

– И вы приехали, чтобы…

– Здесь есть лекарь. Опытный еврей. Он пользовал короля. Мне сообщили, что он в Винчестере.

Она слышала об этой личности и даже однажды видела – довольно внушительный чернобородый мужчина, последнюю неделю гостивший у хранителя королевской сокровищницы.

– Он уехал с людьми короля, – продолжил Мартелл. – Но их ждут обратно через час-другой. Надеюсь, вы не в претензии за мой визит. Я никого не знаю в Винчестере.

– Нет. – Она не находила нужных слов; он нервно шагал рядом, старательно обуздывая свою широкую поступь, чтобы ей не пришлось спешить. – Я рада вас видеть.

Почему он пришел к ней? Бросив взгляд на его лицо, такое встревоженное и расстроенное, она вдруг поняла. Конечно, этот сильный человек был обычным мужчиной с такими же чувствами, как у всех. Он мучился. Он был одинок. Он пришел к ней за утешением. Ее захлестнула волна нежности.

– Говорят, еврейские врачи чрезвычайно искусны, – сказала она; нормандцы высоко ценили учение иудеев, которое восходило к античной эпохе, и именно Вильгельм Завоеватель основал в Англии еврейскую общину, а его сын Руфус особо привечал их при дворе. – Я уверена, он ее вылечит.

– Да. – Мартелл с отсутствующим видом смотрел перед собой. – Будем надеяться.

Они немного прошли в молчании. Впереди высился собор.

– Винчестер – красивый город, – заметил Мартелл в отважной попытке поддержать беседу. – Вам он нравится?

Адела ответила, что да. Рассказала о недавних мелких городских событиях, о тех, кого они встретили по дороге, – обо всем, что могло ненадолго его отвлечь. И она видела, что он благодарен. Но чуть позднее она заметила, что ему хочется вернуться к своим мыслям, а потому замолчала, и они обошли Сент-Свитун в тишине.

– Ребенок ожидается в начале лета, – сообщил он вдруг. – Мы ждали так долго.

– Да.

– Моя жена – замечательная женщина, – добавил он. – Отважная, нежная, добрая. – (Адела молча кивнула и на это. Что ей было сказать? Что ей известно: его жена робка, скудоумна и порочна?) – Она верна. Она предана мне.

В сознании Аделы с ужасающей живостью всплыло воспоминание о леди Мод, стоящей рядом с Тиреллом; зрелище того, как его рука касается ее груди.

– Разумеется.

Какой он добрый! По ее мнению, так он слишком хорош для леди Мод! Однако деваться Аделе было некуда, и она молча потакала его самообману.

На обратном пути к ее дому они сказали немногим больше и подходили к городским воротам, когда увидели конный отряд и среди всадников безошибочно узнаваемую внушительную фигуру еврея.

Мартелл устремился вперед, но резко остановился и обернулся.

– Моя дорогая леди Адела, – он взял ее руки в свои, – благодарю, что разделили мое общество в такое время. – Он с подлинной нежностью заглянул ей в глаза. – Ваша доброта так много значит для меня.

– Это был сущий пустяк.

– Что ж… – Он замялся. – Я знаю вас совсем немного, но чувствую, что могу говорить с вами.

Говорить с ней… Взглянув на его мужественное лицо со следами печали, она еле удержалась, чтобы не сообщить правду. Ей ужасно хотелось сказать: «Вы беспокоитесь о женщине, которая вас совершенно недостойна». О небеса, подумала она, будь я на месте леди Мод, то любила бы вас, чтила бы вас! Она была готова прокричать это.

– Я всегда буду рада помочь вам в любое время, – ответила она просто.

– Благодарю вас. – Он улыбнулся, почтительно наклонил голову и решительно зашагал по направлению к всадникам.

Больше она не увидела его. Еврейский врач уехал с ним и вернулся неделей позже, обязанный, как она узнала, оставаться в Винчестере до Пасхи, на которую ожидали прибытие короля. Адела порасспросила и выяснила, что, хотя леди Мод была еще жива и чудом до сих пор не потеряла дитя, еврейский врач не сумел сказать, выживет она или нет.

Прошли еще дни. Слегка потеплело. Адела все размышляла и размышляла.

Затем рано утром, оставив хозяйке письмо, она в одиночестве выехала из Винчестера. В письме, намеренно расплывчатом, она умоляла подругу молчать и обещала вернуться к завтрашним сумеркам, но не сообщила, куда направляется.


Годвин Прайд был весьма доволен собой. Он стоял у своего дома, держа в руках веревку, к которой была привязана бурая корова. На это взирали его жена и трое детей. С интересом смотрела и сидевшая на изгороди малиновка.

Семья Годвина Прайда перезимовала довольно неплохо. В конце осени он забил бóльшую часть свиней, которых откормил желудями, и засолил мясо. От кур были яйца, от нескольких коров – молоко; имелись сушеные овощи и яблочное варенье. Как член общины Нью-Фореста, он также мог пользоваться правом добычи торфа, и это обеспечивало его семью топливом. Прайды уютно устроились в своем домике, их немногочисленное поголовье скота пережило зиму, и весну Годвин Прайд встретил в хорошем настроении.

А еще он купил новую корову.

– Приобретение было выгодным, – заявил Прайд, вернувшись из Брокенхерста.

– Да ну? Сколько же ты заплатил? – спросила жена.

– Не переживай. Это было выгодно.

– Нам не нужна еще одна корова.

– Она знатно дает молока.

– А ходить за ней придется мне. Так откуда ты взял деньги?

– Не думай, забудь.

Она сохраняла подозрительный вид. Дети молча глядели. Малиновка на изгороди тоже казалась слегка озадаченной.

– И куда мы ее денем?

Зимой, имела она в виду. Он что, построит новый коровник? Для еще одной коровы на их маленьком участке действительно не было места. Поскольку в прошлом году его поймали на незаконном огораживании, она надеялась, что муж не попытается увеличить его вновь.

– Тебе нельзя расширять участок, – сказала жена.

– Не тревожься. У меня есть еще кое-что на уме. Я все это обдумал. Все.

И хотя Прайд отказался откровенничать, он выглядел как никогда довольным собой. Даже малиновка, казалось, пребывала под впечатлением.

И ему не причинял ненужного беспокойства тот факт, что он приобрел корову, повинуясь порыву, что плана не было, не было и никакой идеи, где разместить ее на следующую зиму. Впереди были слишком долгие весна и лето, чтобы думать об этом. Иногда, как отлично знала жена, он вел себя как маленький мальчик. Но если она собиралась спорить дальше, то шанс ей не представился.

Так как именно в этот момент появилась Адела, которая направила к ним свою лошадь.

– Ну и какого дьявола ей нужно?! – воскликнул Годвин Прайд.


Было далеко за полдень, когда две фигуры спустились с плато равнины Уилверли – огромной приподнятой вересковой пустоши протяженностью почти в две мили, на которой под открытым небом паслись пони. Адела ехала следом за Годвином Прайдом, указывающим направление. Он делал это с крайней неохотой.

Облака расходились, чтобы обнажить в синеве серебряный серп убывающей луны. В воздухе уже ощущалось весеннее тепло. Адела была рада вернуться в Нью-Форест, пускай и слегка боялась своих действий.

Они двигались на запад от центральной части Королевского леса, вверх через пустошь, и теперь были милях в четырех от Брокенхерста. Впереди виднелась дубовая роща. Прямой путь привел бы их в большую лощину, где находилась мрачная деревушка Берли, поэтому они свернули направо – немного лесом и вниз по склону, известному как Берли-Рокс. Они пересекли большой пустынный и заболоченный луг и выехали на тропу, которая вела по краю какого-то торфяника.

– Справа от нас торфяник Берли, – пояснил Прайд. – Впереди – еще один, Уайт-Мур. А это, – он указал на пригорок с одиноким деревом, которое, казалось, отрешенно махало руками, – Блэк-Хилл.

Тропа вдруг свернула влево, ведя вниз к ручью с быстрым течением и крутым изгибом, напоминающим крюк в руке.

– Протока, – сказал Прайд.

Справа вдоль ручья тянулась болотистая местность, поросшая мелкими дубами, остролистом, березками и непроходимыми зарослями кустарника. А сразу за ними на отшибе находилось неряшливое скопище хижин и лачуга с крышей, сооруженной из веток, прутьев и мха, сквозь которые просачивались струйки дыма.

Они добрались до жилища Пакла.

Прайд не хотел сюда ехать, но Адела настояла.

– Я не знаю, где он живет, и не хочу спрашивать. Никому нельзя знать, что я туда отправилась. По-моему, – добавила она, жестко глядя на него, – ты мне должен.

Олениха. Этого он не мог отрицать.

– К тому же, – продолжила она с улыбкой, – если попросишь ты, она скорее поговорит со мной.

Вот потому-то Прайд и упирался. Адела хотела видеть не Пакла, а его жену. Ведьму.

Адела осталась ждать у ручья, а Прайд подъехал к лачуге и вошел. Чуть погодя Адела увидела, как вышел Пакл с детьми и внуками и занялся своими делами на участке.

Затем появился Прайд и направился к ней:

– Она вас ждет. Лучше бы вам войти.

Через несколько мгновений Адела осознала, что пригибает голову, входя через маленькую дверь в домик ведьмы.

Внутри было довольно сумрачно. В единственную комнату свет проникал через окно, ставни которого были лишь приоткрыты. В центре в сложенном из камней очаге мерцал слабый огонь. У очага в низком деревянном кресле сидела женщина, в ее ногах грелся серый кот.

– Садись, моя милочка, – сказала женщина, указав на трехногий стул рядом с очагом.

Хотя у Аделы не сложилось никакого определенного образа, жена Пакла выглядела совсем не так, как она ожидала. Когда ее глаза привыкли к сумраку, она увидела спокойную женщину средних лет, с широким лицом, довольно курносым носом и широко расставленными серыми глазами.

Она рассматривала Аделу с легким любопытством.

– Славная юная леди, – теперь негромко продолжила она. – И ты приехала из самого Винчестера?

– Да.

– Воображаю. Что же я могу для тебя сделать?

– Я так понимаю, – тупо произнесла Адела, – что вы ведьма.

– О?

– Так говорят.

– И правда, что ли?

Похоже, жена Пакла воспринимает эту информацию с тихим весельем. Не то чтобы обвинение было таким уж страшным: хотя ведьмовство, конечно, не одобрялось Церковью, систематическое преследование было в нормандской Англии редкостью, особенно в глубинке, где всегда сохранялась древняя народная магия.

– А если и так? – продолжила она. – Чего ищет такая молодая леди? Лекарства? Может быть, любовного зелья?

– Нет.

– Ты хочешь, чтобы тебе предсказали будущее. Многие девушки мечтают об этом.

– Не совсем так.

– Чего же тогда, моя милочка?

– Мне нужно кое-кого убить, – ответила Адела.

Прошла пара секунд, прежде чем жена Пакла заговорила:

– Боюсь, я не могу тебе помочь.

– А раньше доводилось?

– Нет.

– Смогли бы?

– Даже пробовать не буду. – Она помотала головой. – Такие вещи случаются, лишь когда суждено. – Она сурово взглянула на Аделу. – Будь осторожна. Пожелай добра или зла – то и другое вернется к тебе втройне.

– Это ведьмы так думают?

– Да. – Выждав, пока Адела усвоит сказанное, она продолжила уже добрее: – Впрочем, я вижу, что ты в тревоге. Не хочешь рассказать, что стряслось?

Так Адела и поступила. Она объяснила насчет Мартелла и леди Мод, рассказала обо всем, что видела, об ужасном характере леди Мод, ее неверности, о способе, которым обманывали Хью де Мартелла.

– А ты считаешь, что будешь ему намного лучшей женой?

– О да! И вот поэтому, если его жена, которая в любом случае тяжело больна, умрет, то это будет только к лучшему.

– Это ты так считаешь, милочка. Вижу, ты все обдумала.

– Я и говорю, что уверена в своей правоте, – ответила Адела.

Жена Пакла вздохнула, но ничего не сказала. Она принялась взад и вперед раскачиваться в кресле, тогда как кот приподнял голову и смерил Аделу долгим взглядом, а затем снова задремал.

– Думаю, – наконец проговорила жена Пакла, – я могу тебе помочь.

– Вы можете сделать так, чтобы что-то случилось? Можете предсказать?

– Возможно… – Ведьма помедлила. – Но это может оказаться не тем, чего ты хочешь.

– Мне нечего терять, – просто ответила Адела.

Еще раз задумчиво кивнув, жена Пакла встала и вышла. Она отсутствовала несколько минут, затем вернулась.

– Ведьмовство, как ты это называешь, – сказала она негромко, – не связано с заклинаниями. То есть не только с ними. Итак, – она кивнула на свое кресло, – сядь в это кресло и расслабься.

С этими словами она подошла к сундуку в углу комнаты и принялась рыться в нем, что-то бормоча себе под нос. Тем временем ее кот поднялся с насиженного места и устроился возле сундука, откуда бросил, как показалось Аделе, многозначительный взгляд и заснул.

Жена Пакла начала расставлять на полу возле кресла разнообразные предметы. Адела заметила маленькую чашу, крошечный горшочек соли, еще один – с водой; блюдо с овсяными, судя по виду, лепешками, небольшой кинжал и еще пару странных вещиц. По ходу дела в дверях на миг появился Пакл и протянул жене дубовый прут, который та с поклоном приняла и положила к другим предметам. Когда все было готово, она немного молча посидела на стуле, очевидно в размышлениях. В комнате стало очень тихо.

Подавшись вперед, она взяла блюдо с овсяными лепешками и протянула Аделе:

– Возьми одну.

– Они особенные? В них какой-то волшебный ингредиент? – с улыбкой спросила Адела.

– Спорынья, – бесхитростно ответила ведьма. – Получается из зерна. Некоторые добывают ее из грибов или жаб. Но все едино, однако спорынья лучшая.

Адела съела маленькую лепешку, довольно обычную на вкус. Аделе было страшно, но в то же время она чувствовала некоторое возбуждение.

– Теперь, моя милочка, – наконец сказала жена Пакла, – я хочу, чтобы ты сидела совершенно спокойно, прочно поставив ноги на пол. Руки положи на колени, а спиной упрись в спинку кресла. – (Адела повиновалась.) – Сейчас, – продолжила ведьма, – я хочу, чтобы ты трижды очень медленно вдохнула, а когда будешь выдыхать – не спеша, – хочу, чтобы ты расслабилась так полно, как только сможешь. Сделаешь это для меня?

Адела выполнила просьбу ведьмы. Чувство расслабленности вкупе с нервозностью выдавило из нее смешок.

– Вы унесете меня в волшебное царство? В другой мир? – спросила она.

Ведьма лишь спокойно смотрела в пол.

– Что вверху, то и внизу, – заметила она тихо. – Волшебное царство – это мир между мирами. – Вновь подняв взор, она продолжила: – Теперь я хочу, чтобы ты вообразила себя деревом. Из ног твоих в землю врастают корни. Можешь это представить?

– Наверное, да.

– Хорошо… – Она секунду помедлила. – Теперь корень растет из твоего хребта, прямо сквозь кресло и дальше в почву. Глубоко в почву.

– Да. Я чувствую.

Ведьма медленно кивнула. Аделе показалось, что она и впрямь, словно дерево, укоренилась в этом пространстве. Сперва это было странно, затем принесло глубокое расслабление. Только тогда ведьма встала и принялась неторопливо двигаться.

Первым делом она взяла маленький кинжал и, вытянув его, описала им в воздухе круг, который вместил их обеих и все предметы на полу. Кот остался вне круга.

Затем она, что-то бормоча, коснулась острием кинжала воды в чаше и трижды брызнула в четыре участка воображаемого круга, которые, как поняла Адела, являлись четырьмя сторонами света. Ведьма вынула из огня крохотный светящийся черепок и задула его, следя за потянувшимися вверх струйками дыма. После этого заново обошла четыре точки, рисуя на каждой странные знаки.

– Вы всегда перемещаетесь именно так, с севера на восток и потом на юг? – отважилась спросить Адела.

– Да. Двигаться в обратную сторону – мы называем «против солнца» – дурная примета. Не разговаривай.

Сейчас жена Пакла в третий раз обходила стороны света по кругу, держа кинжал, и на каждой творила в воздухе странные начертания. Сперва Адела решила, что это произвольный знак, но потом поняла: рисунок ведьмы представлял собой пентаграмму – пятиконечную звезду, воздушные линии которой не прерывались и не заканчивались. И хотя четвертый был начертан за ее головой, она не усомнилась, что он такой же. Наконец ведьма изобразила пентаграмму в центре круга.

– Воздух, Огонь, Вода, Земля, – произнесла она тихо. – Круг завершен.

Взяв прут, она прошлась кругом еще раз, повторяя пентаграмму, затем, удовлетворенная, встала в центре круга, глядя не на Аделу, а, очевидно, на точки по краю. Ведьма тихо обратилась к каждой, после чего села на стул и принялась ждать, словно хозяйка – гостей.

Адела тоже сидела тихо и ждала – она не знала, как долго. Не очень, решила она.

Сначала, когда жена Пакла велела ей представить себя деревом, Адела ощутила смутное давление на тело, направленное вниз. Немного позже она, к своему удивлению, обнаружила, что может не только вообразить себя в этом преображенном состоянии, но и действительно почувствовать корни, вырастающие из пяток, а потом из хребта, отыскивающие путь вниз, в темную землю. Она ощущала ее, как будто обрела новые кисти рук и пальцы ног: она была прохладной и сырой, заплесневелой, но питательной. И это ощущение не проходило. Она осознала, что если захочет встать, то корни удержат ее на месте. Сперва это показалось чуть утомительным. «Я больше не свободное животное, – подумала она, – я дерево, я в ловушке, я пленница земли».

Но постепенно она стала привыкать. Пусть тело укоренено в земле, но разум, похоже, приобрел новую свободу. Ощущение покоя и умиротворения. Ей казалось, она плывет.

Прошло какое-то время. Она осознавала сумрачную комнату, мягкое свечение огня, безмолвие ведьмы. Но затем произошли странные вещи. Серый кот начал расти. Он увеличился примерно вдвое и стал превращаться в свинью. Адела нашла это весьма забавным и рассмеялась. Дальше свинья выплыла из окна, что показалось достаточно разумным, поскольку свинье явно полагалось находиться снаружи.

Чуть позже Адела осознала еще кое-что. За окном стемнело, но сквозь крышу хижины она видела небо и звезды. Это было замечательно. Ветви, прутья и мох оставались на месте, но Адела обнаружила, что способна видеть прямо сквозь них. Еще лучше было то, что она, похоже, будучи деревом, теперь прорастала сквозь крышу, открывая ночи сень своей листвы.

А далее Адела отправилась в полет. Это было так просто. Она летела в ночном небе под лунным серпом. Ее одежда исчезла, да Аделе она и не требовалась. Девушка ощущала прохладу и капли росы на коже. Она была высоко над Королевским лесом, и звезды роились вокруг нее, касаясь кожи и сверкая подобно алмазам. В течение короткого чудесного времени она облетала леса, которые чуть колыхались, как волны. Наконец Адела увидела дуб крупнее других, устремилась к нему, по ходу смутно сознавая, что это дерево – она сама.

Она удобно опустилась на мшистую почву. Очутившись там, увидела многочисленные пути, расходившиеся из-под изогнутых дубовых ветвей, но ее внимание привлек один, потому что это был длинный, почти бесконечный туннель, светившийся зеленоватым светом. Она осознала и еще кое-что: издалека по этому туннелю к ней движется какое-то проворное создание. Казалось, что оно очень далеко, но за какой-то пустячный отрезок времени существо значительно приблизилось. На самом деле оно скакало, неслось к ней.

Это был олень, великолепный благородный олень с ветвистыми рогами. Все ближе и ближе. Он мчался к ней. Она была напугана. И рада.


Тишина. Мрак. Может быть, Адела ненадолго вздремнула. Она снова находилась в лачуге. Серый кот сидел в углу. Жена Пакла чертила пентаграмму, хотя теперь ее рука двигалась в противоположном направлении. Закончив, она посмотрела на Аделу и негромко бросила:

– Готово.

Пару секунд Адела оставалась неподвижной, затем пошевелила руками и ногами. Все получилось легко.

– Что-нибудь произошло?

– О да.

– Что?

Жена Пакла не ответила. Слабое мерцание огня в очаге мягко освещало комнату.

Глянув на окно, Адела увидела, что света почти нет. Она смутно прикинула, как долго здесь пробыла. Час или больше, если уже сумерки. Она собиралась переночевать у Прайдов, предполагая, что Прайд все же доставит ее обратно и после заката.

– Я должна идти. Скоро ночь, – сказала она.

– Ночь? – Жена Пакла улыбнулась. – Всю ночь ты провела здесь. За окном ты видишь рассвет.

– Ох! – Как странно! Адела постаралась собраться с мыслями. – Вы сказали, что-то произошло. Расскажете? Леди Мод…

– Я немного увидела твое будущее.

– И?..

– Я увидела смерть, которая принесет тебе мир. И счастье тоже.

– Так… Значит, это случится.

– Не будь столь уверена. Это может быть не то, что ты думаешь.

– Но смерть… – Адела взглянула на жену Пакла, однако та больше ничего не сказала, а лишь подошла к двери и кликнула Прайда.

Адела встала. Жена Пакла явно ждала, что сейчас Адела уйдет. Размышляя о том, дать ведьме денег или просто поблагодарить, девушка пошла к выходу. Из поясного кошелька она извлекла два пенни. Жена Пакла приняла их с безмолвным кивком. Очевидно, почла это за должное. Из темноты возникла фигура Прайда, который вел лошадь Аделы.

– Благодарю вас, – сказала Адела. – Может быть, мы еще встретимся.

– Может быть. – Жена Пакла смотрела на нее задумчиво, без неприязни. – Помни, – предупредила она, – что в Нью-Форесте вещи не всегда бывают тем, чем кажутся. – С этими словами она вернулась в лачугу.

Занимался рассвет, когда они выехали на огромный луг у Берли-Рокс. Луна скрылась. В чистом небе кротко гасли звезды, а на восточном горизонте забрезжил золотой свет.

В вышине запел жаворонок – взрыв звука на фоне уходящей ночи. Знал ли и он, что она собралась замуж за Мартелла?


В тот день на пути в Винчестер Адела была довольна собой. Они с Прайдом неспешно ехали через Королевский лес, минуя Линдхерст с севера, и Прайд отказывался покинуть ее, пока в самой близи от Ромси они не повстречали почтенного купца, которому было с ней по пути.

Адела гадала, говорить ли по возвращении своей подруге-вдове, где она побывала в действительности, и решила, что не стоит. Взамен она сочинила историю о друге из Нью-Фореста, попавшем в беду и попросившем о помощи, и даже уговорила упирающегося Прайда подтвердить ее слова, если понадобится. В целом она сочла, что очень неплохо справилась с делом.

А потому поразилась, когда, едва она вернулась и начала свою сказку, вдова подняла руку, останавливая ее:

– Простите, Адела, но я не хочу слушать. – Лицо вдовы было спокойным, но холодным. – Я лишь рада, что вы живы и здоровы. Я бы послала людей на поиски, но вы не дали мне ни малейшего представления, куда направились.

– В этом не было нужды. Я сказала, что вернусь.

– Я отвечаю за вас, Адела. Такая ваша отлучка непростительна. Так или иначе, – продолжила она, – боюсь, вам придется уйти. Я не могу больше мириться с вашим присутствием. Прошу простить меня, но близится Пасха. – (На Пасху в городе ждали короля и двор. Отличная возможность найти мужа.) – Но я не возьму на себя ответственность за вас. Вам придется вернуться к кузену Вальтеру.

– Но он в Нормандии.

– Через несколько дней казначей отправляет в Нормандию гонца. Он вас сопроводит. Все устроено.

– Но я не могу ехать в Нормандию! – вскричала Адела. – Не сейчас!

– Неужели? – Вдова лишь взглянула на нее и пожала плечами. – Кто же вас приютит? У вас есть другие предложения?

Адела молчала, лихорадочно соображая.

– Возможно, – сказала она нерешительно.


Эдгар часто выезжал за Берли к другу-леснику. Тем весенним утром он доехал до темной лощины, где находилась деревня, и не застал его на месте, а потому продолжил путь на восток через огромный луг и дальше, в лес, где обнаружил товарища стоящим на поляне и беседующим с Паклом. При виде Эдгара лесник помахал ему и знаком пригласил спешиться.

– Что такое? – спросил Эдгар.

Лесник выглядел взволнованным. Было ясно, что Пакл принес ему какие-то новости, поскольку оба явно намеревались куда-то пойти вдвоем. В ответ его друг лишь приложил палец к губам и сделал приглашающий жест, предлагая Эдгару пойти тоже.

– Увидишь.

Трое мужчин тихо пошли между деревьями, ни слова не говоря и стараясь не наступать на сучки. Один раз лесник лизнул палец и поднял, определяя направление ветра. Так они одолели почти полмили. Затем Пакл и лесник стали двигаться медленнее, иногда приседая и хоронясь в кустах. Эдгар делал то же самое. Они прошли еще ярдов сто. Тогда Пакл кивнул и указал на участок среди деревьев.

Это была небольшая поляна, всего шагов двадцать в ширину, с древним пнем и маленьким падубом в центре. Если бы не темное кольцо следов в палой листве, то даже Пакл не взглянул бы на это место вторично. Но нынче оно было занято.

Их было пять, все самцы, готовые к гону в следующий сезон, если пропустят нынешний. У всех еще сохранились рога. Они были очень красивы. И они танцевали в кругу.

Иначе описать это было поистине нельзя. Они двигались по кругу, взбрыкивая копытами. Время от времени один, за ним другой становились на задние ноги, разворачивались и бились друг с дружкой совсем как боксеры. Хотя не всерьез, а играючи. Это была одна из редчайших и милейших из многочисленных церемоний Королевского леса. Эдгар улыбнулся от удовольствия. Прошло десять лет с тех пор, как он видел оленей, танцующих в игровом круге.

И зачем самцам танцевать в кругу? Почему люди занимаются тем же? Трое мужчин долго смотрели, испытывая радость и почтение, столь свойственные лесным жителям, прежде чем бесшумно уползти прочь.

Сердце у Эдгара пело, когда он въехал в долину Эйвона. Ему не терпелось рассказать об увиденном отцу.

Однако дома он обнаружил, что мысли отца заняты другими вещами. Старик был мрачен.

– К нам прибыл гонец, – сообщил Кола сыну, ведя его в зал; по дороге Эдгар заметил юношу, который ждал у амбара подле своего коня. – Из Винчестера.

– Да? – Это ничего не означало для Эдгара, хотя он сознавал, что отец пристально за ним наблюдает.

– Та девушка. Родственница Тирелла. Она хочет приехать сюда. В Винчестере у нее возникли какие-то проблемы, но она не говорит какие.

– Понимаю.

– Ты ничего об этом не знаешь?

– Нет, отец. – Он не знал, но ум его работал быстро.

– Мне это не нравится. – Кола помедлил, вновь бросив взгляд на Эдгара.

– У нее могущественная родня.

– Гм… Уверен, им нет до нее дела, но ты прав. Я не хочу оскорблять Тирелла. А Клэры… – Он умолк, погрузившись в раздумья; как часто бывало, у Эдгара возникло чувство, что отец знает больше, чем говорит. – Думаю, эта девушка – одно сплошное беспокойство, – наконец сказал он. – Возможно, именно поэтому она покидает Винчестер. Наверное, угодила в какую-то беду. А мне здесь такого не надобно. Вдобавок… – Он хмуро посмотрел на Эдгара.

– Вдобавок?..

– Ты вроде бы ею увлекся.

– Я помню.

– Может ли это повториться?

– Возможно.

– Это меня и тревожит. – Старик покачал головой. – Тебе, знаешь ли, не будет от нее никакой пользы, – проворчал он. – Как и мне, – добавил он чуть слышно.

– Ты считаешь ее дурной?

– Нет. Не совсем так. Но… – Кола пожал плечами. – Она не та, кто нам нужен.

Эдгар кивнул. Он понимал. Им был нужен кто-то зажиточный. Кто-то, кто не доставит забот. Но было ли дело в зрелище танцующих оленей, весеннем воздухе или воспоминании о поездках с ней, он испытал потребность сказать:

– Мы должны предоставить ей кров, отец.

– Я боялся, что ты это скажешь, – кивнул Кола и вздохнул. – Ладно, пусть остается здесь, пока я не переговорю с Тиреллом. Спрошу, что мне делать с ней, чего он хочет. Я лишь молю Бога, чтобы он забрал ее, как только узнает, что она здесь.


Адела поселилась ближе к Мартеллу. Это было предрешено. Правда, она находилась в неловком положении, но, к счастью, винчестерская вдова, по крайней мере, достаточно смягчилась, чтобы дать ей легенду. Коле сказали, что Аделу преследовал нежеланный ухажер и ей пришлось на время бежать из Винчестера. Она не была уверена, поверил ли ей старик, но лучшего варианта не нашлось. Она поблагодарила его за доброту, пробормотала, сколь признательны будут Тирелл и ее нормандские родственники, продолжала держать голову высоко и всячески старалась быть милой.

Через день-другой Аделе стало ясно, что Эдгара, несмотря на его вежливое и почтительное отношение, все еще влечет к ней, а поскольку юный красавец-саксонец Аделе нравился, она стала получать от жизни удовольствие.

Когда Эдгар спросил, не хочет ли она с ним проехаться, Адела с радостью согласилась. Она не обманывала его. Она была уверена, что – нет. Но быть предметом восхищения так приятно.

И было легко узнать новости о леди Мод. Она рассказала Коле, как встретилась в Винчестере с Мартеллом. Казалось естественным, что она озабочена здоровьем леди, с которой делила общество. Егерь время от времени слышал о Мартелле, и так Адела узнала, что леди Мод все еще сильно хворала, а некоторые говорили, что родов ей не пережить. Адела терпеливо ждала.

Почти месяц не было ответа от Тирелла. Наконец прибыло письмо, написанное на нормандском французском. Можно сказать, маленький шедевр.

Кола отнес его к одному старому монаху в Крайстчерче, чтобы убедиться, что правильно понял смысл.


Вальтер Тирелл, лорд Пуа, шлет приветствия Коле Егерю.

Благодарю Вас, друг мой, к благодарностям присоединяется и ее семья, за Вашу доброту к леди Аделе. Ваша забота о даже столь дальней моей родственнице не будет забыта.

Я приеду в Англию в конце лета, заберу ее и возмещу все расходы, в которые Вы могли быть ввергнуты.


– Хитрый дьявол, – буркнул Кола. – Заставляет меня держать ее три месяца. А если причинит неприятности, то она всего лишь дальняя родственница. Он ни при чем.

Тем временем Кола с растущей тревогой наблюдал за Аделой и сыном. Как будто у него не было других забот.


Король Вильгельм II, прозванный Руфусом, проводил в Винчестере Пасху и пребывал в заметно хорошем настроении, которое по прошествии недель только укрепилось.

Брат Роберт вел себя так, что лучшего и желать нечего. Для герцога Нормандского, удачно женившегося в Италии, очевидным шагом было бы поспешить домой с невестой и ее деньгами и выкупить Нормандию. Ничего подобного. После довольно героического Крестового похода герцог возвращался к своему обычному бездеятельному состоянию. Они с невестой продвигались неспешно, останавливаясь везде и беззаботно расточая средства. Раньше конца лета в Нормандию они не попадут.

– Дайте ему время! – потешался Руфус перед своим двором. – Он растранжирит все приданое. Вот увидите.

Тем временем сам он не только удерживал Нормандию, но и ни разу не отказался от планов украсть любой клочок соседней Франции, какой получится.

Однако в начале лета события приняли даже еще более благоприятный оборот. Вдохновленный видом того, как столь многие другие христианские правители завоевывают славу в Крестовых походах, герцог Аквитанский, правитель огромной, солнечной, полной виноградников области на юго-западе Нормандии, решил, что тоже должен быть святым крестоносцем. И что ему оставалось делать, как не попросить Руфуса о крупном займе для финансирования кампании в точности так, как поступил Роберт Нормандский?

– Он предлагает в залог всю Аквитанию, – объявили его эмиссары.

Руфус, который, вероятно, не имел вообще никаких религиозных убеждений, лишь рассмеялся.

– Этого достаточно, чтобы восстановить веру в Бога! – заметил он.

И вскоре по Европе пошел гулять слух: «Руфус хочет прибрать к рукам не только Нормандию, но и Аквитанию». Для тех, кто не любил или боялся его, это были скверные новости.


Эдгару нравилось знакомить Аделу с Королевским лесом. В конце концов, он знал его лучше всего. А поскольку его брат все еще был в Лондоне, Эдгар совершал прогулки только с Аделой.

Он научил ее читать следы лани.

– Смотрите, копыто расщеплено. Когда лань идет, две половинки сведены и след похож на отпечаток копытца. Когда бежит рысью, копыто расходится и вы видите щель. Когда галопирует, оно раскрывается совсем и вы видите на земле букву «V». – Он радостно улыбнулся. – Вот кое-что еще. Видите эти следы – ноги развернуты наружу? Это самец. Следы самок смотрят прямо вперед.

В другом случае, когда они доехали от Берли до Линдхерста и углубились в самую чащу, он спросил:

– Известно ли вам, как определить, в какую сторону вы направляетесь в Нью-Форесте?

– По солнцу?

– А если пасмурно?

– Не знаю.

– Найдите отдельно стоящее прямое дерево, – сказал он. – Понимаете, лишайник всегда растет на сырой стороне дерева. Именно туда приносит влагу преобладающий ветер с моря. В этой части Англии – с юго-запада. Поищите лишайник: где он, там и юго-запад. – Он усмехнулся. – Так что, если заблудитесь, деревья подскажут вам, где я живу.

Адела понимала, что он влюбляется в нее, и к июню ее начала мучить совесть. Она сознавала, что должна держать Эдгара на некотором расстоянии, но это было трудно, поскольку она нашла его общество таким приятным. Они ездили верхом, они смеялись, они гуляли вдвоем.

На несколько дней она решила отказаться от прогулок и взялась за большую и красивую вышивку в подарок его отцу. Это представлялось меньшим, что она могла сделать. Вышивка была похожа на картину со сценой охоты, которую она видела в королевской резиденции Винчестере, но Адела надеялась, что выйдет даже лучше. На вышивке она изобразила деревья, оленя, собак и охотников, причем в одном из них отчетливо угадывался сам Кола. Она хотела расположить в углу и статную, златовласую фигуру Эдгара, но передумала. Этот великий труд был хорошим поводом какое-то время избегать его общества и притом не обидеть. А сам Кола довольно часто приходил и наблюдал за ее работой с очевидным одобрением. Недели шли, и, несмотря на то что его спокойные манеры не изменились, Аделе стало казаться, что вопреки себе старик тоже начинает ее любить.

Как раз в такой день, во вторую неделю июня, когда она вышивала под косым светом, лившимся в открытое окно зала, Кола подошел к ней с улыбкой:

– У меня есть новости, которые порадуют вас.

– О?

– У Хью де Мартелла сын. Здоровый мальчик. Родился вчера.

У нее бешено забилось сердце.

– А леди Мод? – Адела держала иглу, тупо глядя, как та блестит в луче солнца.

– Она выжила. И кажется, чувствует себя вполне неплохо.


В тот день в Королевском лесу родилось еще одно создание.

Светлая олениха, тяжелая плодом, уже какое-то время искала в лесу уединения. Лани рожают в одиночестве и почти всегда одного детеныша. После долгих поисков светлая олениха остановилась на небольшой поляне в чаще, укрытой от взглядов кустами остролиста. Здесь она устроила ложе в густой траве.

Необходимо было соблюдать осторожность. В первые дни жизни детеныш будет абсолютно беззащитным. Если собака или лиса застанут его без матери, то малыш неминуемо погибнет. Таково ограничение, которое природа в своей суровой мудрости наложила на оленей. Однако лисы предпочитали жить на краю Королевского леса, возле ферм. Олениха тщательно принюхалась, но не уловила никаких признаков того, что этой тропой проходила лиса.

И там, в густой зеленой тени, в великой теплой тишине июня, она родила детеныша – маленький, липкий, костлявый комок, – вылизала его дочиста и улеглась рядом. Детеныш был самцом, у него будет отцовский окрас. Они лежали вдвоем, и светлая олениха надеялась, что огромный лес будет к ним добр.


К концу июня произошло два события. Ни одно не было неожиданным.

– Руфус собирается вторгнуться в Нормандию, – сообщил Кола.

Теперь ожидалось, что его брат Роберт прибудет в свое герцогство в сентябре. Руфус намеревался встретить его там.

– Большое ли будет вторжение? – спросил Эдгар.

– Да. Огромное. – (Брат Эдгара прислал из Лондона весточку об идущих там приготовлениях. Собирались огромные суммы в уплату наемникам. Из винчестерской казны подводами везли золотые слитки. Рыцарей созывали со всей страны.) – И он требует, чтобы большинство портов на южном побережье предоставили транспортные суда, – объяснил Кола. – Роберт прибудет выплатить долг и обнаружит, что заперт и домой хода нет. У Руфуса есть все, что нужно. Если Роберт даст бой, то проиграет. Скверное дело.

– Но разве не этого все ждали? – спросила Адела.

– Да. Полагаю, что так. Но одно дело – предвидеть событие, считать его вероятным, а другое – когда оно действительно начинает происходить. – Кола вздохнул. – В известном смысле Руфус, конечно, прав. Роберт не годится в правители. Но поступать таким образом…

– Не думаю, что это понравится всем нормандцам, – заметила Адела.

– Нет, моя дорогая леди, не всем. В частности, друзья Роберта… – Он помедлил, подбирая слово. – Возмущены. – Старик покачал головой. – А если он поступает так с родным братом в Нормандии, то можешь представить, что он сделает с Аквитанией? Все будет так же. Герцог Аквитанский отправляется в Крестовый поход. Руфус одалживает ему деньги и машет: Бог в помощь! Затем, пока его нет, присваивает его земли. Как по-твоему, это нравится людям? Как по-твоему, это нравится Церкви? Могу сказать тебе, – прорычал он, – что напряжение в христианском мире нарастает.

– Хвала Небесам, что эти вещи не затрагивают нас, – обронил Эдгар.

Отец лишь мрачно на него посмотрел.

– Это Королевский лес, – буркнул он. – Нас затрагивает все. – С этими словами он вышел.

Через неделю после этого разговора приехал человек в черном и какое-то время провел наедине с Колой. После его ухода старик был в бешенстве. Адела никогда не видела его таким. В последующие дни озлобленность Колы ничуть не уменьшилась. Адела отмечала, что Эдгар тоже обеспокоен, но когда спросила, известно ли ему, в чем дело, он лишь покачал головой:

– Отец не скажет.

Второе событие произошло спустя несколько дней. Они с Эдгаром выехали на прогулку, и Эдгар спросил, выйдет ли она за него замуж.

На западном краю темной лощины Берли земля поднимается, образуя внушительный лесистый гребень, который достигает пика примерно в милю высотой к северу от деревни на возвышенности, известной как Касл-Хилл. Там не было никакого нормандского замка – лишь контуры постройки под растущими там ясенями и падубом. Скромный земляной вал в зарослях папоротника-орляка. И никто не знал, чем были эти канавы и низкие земляные стены: остатками загона для скота, наблюдательного поста или небольшого форта, и кем были здешние обитатели – далекими предками жителей Нью-Фореста или людьми из эпохи, от которой не осталось свидетельств. Но какие бы духи здесь ни покоились, это было приятное, мирное место, с которого, глядя на запад, можно было любоваться панорамой коричневатой полосы вереска от края Королевского леса до долины Эйвона, уходившей вдаль, к иссиня-зеленым хребтам Дорсета.

Искрящимся летним утром здесь было очаровательно. Эдгар выбрал удачное место, чтобы сделать предложение. Солнце ловило его золотистые волосы. Он спросил ее спокойно, почти весело, и вид имел исключительно благородный. Какая бы женщина отказала? Она пожелала превратиться в другую.

И в самом деле, зачем отказывать? Какой в этом смысл? Как будто завоеватели-нормандцы никогда не вступали в брак с побежденными саксами из благородных. Вступали все-таки. Она чуть потеряет лицо, но ненамного. Он был прекрасен. Она была очарована.

Но перед ней – там, далеко на западе, – находилось имение Хью де Мартелла. Оно стояло в одной из долин между хребтами, на которые она смотрела. А позади нее, примерно в миле, бежал ручей, где жена Пакла узрела будущее.

Она выйдет за Мартелла. Она все еще верила в это. После потрясения от известия, что леди Мод благополучно родила, Адела какое-то время гадала, что это значит. Но потом ей вспомнились осторожные слова ведьмы: «Вещи не всегда бывают тем, чем кажутся». Ей пообещали счастье, и она верила. Что-то произойдет. Она знала, что так и будет. Ей казалось ясным, что леди Мод каким-то непредвиденным образом не станет.

Если так, то она сделается матерью его сыну. Отличной. Это будет добрым деянием, ее оправданием за то, что должно случиться.

Так что сказать Эдгару? Она ни в коем случае не хотела быть нелюбезной.

– Я благодарна, – медленно произнесла она. – Думаю, я могла бы быть счастлива как ваша жена. Но я не уверена. Сейчас я не могу ответить «да».

– Я спрошу еще раз в конце лета, – сказал он с улыбкой. – Поехали?


Хью де Мартелл пристально смотрел на жену и ребенка. Они находились в залитых солнцем покоях. Его сын мирно спал в плетеной колыбели. Из-за пряди темных волос все говорили, что он уже похож на отца. Мартелл взирал на младенца с удовлетворением. Затем перевел взгляд на леди Мод.

Она полулежала – почти сидела – на специально установленной для нее маленькой кровати. Ей нравилось сидеть с младенцем, и она ежедневно проводила с ним долгие часы. Она была довольно бледна, но сейчас сумела послать мужу слабую болезненную улыбку:

– Как поживает нынче гордый отец?

– Полагаю, неплохо, – коротко ответил он, и на некоторое время в солнечной комнате воцарилась тишина.

– Думаю, мне скоро станет лучше, – нарушила молчание леди Мод.

– Не сомневаюсь, что станет.

– Прости. Тебе, должно быть, тяжко оттого, что я так долго болела. Жена из меня никудышная.

– Вздор! Мы должны поставить тебя на ноги. Это главное.

– Я хочу быть тебе хорошей женой.

Он ответил дежурной улыбкой, после чего в задумчивости отвернулся к открытому окну.

Он больше не любил ее и в то же время не винил себя. Никто не мог упрекнуть его за поведение в долгие месяцы ее болезни. Он был заботливым, любящим мужем, лично ухаживал за ней. Он был при ней, держал за руку, дал ей все утешение, на какое был способен, в двух случаях, когда она думала, что умирает. Насчет всего этого его совесть была чиста.

Но он больше не любил ее. Он не желал с ней близости. Он подумал, что это даже не ее вина. Он слишком хорошо ее знал. Рот, который он целовал и который даже выдыхал слова страсти, был все-таки маленьким и противным. Мартелл не мог разделить мелкую ограниченность ее чувств, оценить чистенькую комнатушку ее воображения. Она была так застенчива. Однако не слаба. В противном случае необходимость защищать ее, какой бы ни была утомительной, могла бы удерживать его. Но леди Мод была поразительно сильной женщиной. Она могла болеть, но коль скоро жила, ее воля представлялась ему ниточкой, бегущей через сокровенные тайники души – достаточно тонкой, чтобы пролезть в игольное ушко, но прочной как сталь и абсолютно неразрываемой.

В чем заключалась ее любовь к нему? В необходимости, простой и чистой. Понятной, разумеется. Она решила, какой должна быть ее жизнь, и обладала для этого средствами. Скромная крепость ее владений была построена. А для этого она нуждалась в нем. Возможен ли другой брак?

Поэтому стоит ли удивляться тому, что в такое время его мысли обратились к Аделе.

В последний год это случалось часто. Одинокая девушка, свободный дух: она заинтересовала его с самого начала. С какой еще стати он разыскал ее в Винчестере? И с тех пор довольно часто, словно на его рассудок оказывалось некое влияние, она являлась ему или незримо присутствовала рядом в его мыслях. Недавно он встретил Колу, и егерь сообщил, где она, а также то, что она спрашивала о нем и его семье. В последнее полнолуние он испытал внезапную тоску по ней. Три ночи назад она явилась ему во сне.

Сейчас, какое-то время поглядев в окно, он резко объявил:

– Пойду проедусь.


Хью де Мартелл прибыл в особняк Колы в начале дня. Старика не оказалось на месте, но его сын Эдгар там был. И Адела.

Он оставил лошадь Эдгару и пошел с Аделой через лужайку к Эйвону, где плавали лебеди и мерно колыхались длинные зеленые речные водоросли. Он разговаривал с Аделой, хотя едва ли понимал о чем. Какое-то время спустя он предложил прислать весточку, чтобы им встретиться снова, наедине.

Она согласилась.

По возвращении к Эдгару он позаботился довольно официально поблагодарить ее за интерес к его семье в трудные дни, после чего, учтиво кивнув юноше, уехал.

По дороге домой он испытывал жгучее возбуждение, которого не ведал давно. Он не сомневался, что преуспеет в этом романтическом приключении. Ему и раньше случалось заниматься подобным.


Письмо от Вальтера пришло спустя неделю. Оно было кратким и по делу. Он возвращался в Англию. Он собирался встретиться с родственниками жены, затем – присоединиться к королю. В начале августа рассчитывал освободиться, приехать и забрать ее. Письмо заканчивалось уведомлением:

Кстати, я нашел тебе мужа.

Прошло три недели. От Мартелла не было ни слова. Хотя Адела старалась сдержать возбуждение, она была бледна и напряжена. Что это значило?

Почему он не пришел? Снова захворала леди Мод? Адела попыталась узнать. Ей удалось выяснить лишь то, что леди с каждым днем становится крепче.

Адела не знала, что будет, когда они с Мартеллом встретятся. Отдастся ли она ему? Она не ведала, да и вряд ли ей это было важно. Она желала лишь увидеть его. Ей отчаянно хотелось поехать к нему, но она понимала, что нельзя. Она хотела написать, но не осмелилась.

Новости от Вальтера сделали ситуацию еще более острой. Он заберет ее и выдаст замуж. Можно ли отказаться с ним ехать? Можно ли отказать новому поклоннику? Казалось, ничто не имело смысла.

Тем временем король прибыл в Винчестер. Армия и флот скоро будут готовы. Говорили, что в винчестерскую казну вливаются новые средства. Руфус был так занят, что даже не имел времени на охоту.

Добрался ли до Винчестера Вальтер, Адела не знала. В равной мере не было у нее и желания связываться с ним, если он уже в городе.

В последнюю неделю июля она отправилась повидать жену Пакла. Адела нашла ее в маленькой хижине, но когда попросила помощи и совета, ведьма отказала.

– Разве нельзя повторить заклинания? – спросила Адела.

Женщина лишь хладнокровно покачала головой:

– Жди. Наберись терпения. Что будет, то будет.

Аделе пришлось уйти несолоно хлебавши.

Атмосферу в доме Колы не улучшал тот факт, что Эдгар выглядел мрачным. О его предложении не прозвучало больше ни слова. Адела не могла себе представить, что Эдгар имеет какие-то подозрения насчет ее тайных чувств к Мартеллу, однако известие о том, что ожидается Вальтер, который ее заберет, едва ли могло его обрадовать. Их отношения с виду оставались прежними, но в глазах Эдгара стояло горе.

Кола тоже продолжал угрюмо молчать. Адела не знала, сказал ли Эдгар отцу о своем предложении. Если тот знал, то одобрил или нет? У нее не было желания ни спрашивать, ни вообще поднимать эту тему. Но она гадала, с чем связана его мрачность – с этим или с опасными событиями внешнего мира.

В последние дни июля напряжение в доме как будто выросло. Визит Вальтера не мог быть делом далекого времени. Кола был мрачен, а Эдгар находился в заметном возбуждении. Пару раз он вроде как был готов снова заговорить об их свадьбе, но сдержался. Адела чувствовала, что такое положение вещей не может длиться долго.

Нарыв наконец лопнул в последний день июля, когда Кола призвал их к себе.

– Мне сообщили, что король со своими приближенными завтра прибывает в Брокенхерст, – объявил он. – На следующий день он желает поохотиться в Нью-Форесте. Я обязан присутствовать. – Он глянул на Аделу. – Ваш кузен Вальтер прибудет с королем, поэтому нет сомнения, что скоро мы увидим его здесь. – Сказав это, он удалился по каким-то делам, оставив ее наедине с Эдгаром.

Молчание не затянулось надолго.

– Вы уедете с Тиреллом, – негромко произнес Эдгар.

– Не знаю.

– Да? Означает ли это, что у меня есть надежда?

– Не знаю. – Это был глупый ответ, но она пребывала в слишком разобранных чувствах, чтобы говорить осмысленно.

– Тогда что это означает? – внезапно взорвался он. – Вальтер нашел жениха? Вы его приняли?

– Нет. Нет, не приняла.

– Тогда что? Есть кто-то еще?

– Кто-то еще? Кого вы имеете в виду?

– Я не знаю. – Казалось, он мнется, затем гневным тоном произнес: – Человека с луны – почем мне знать! – И в ярости ушел.

Адела, понимая, что обошлась с ним скверно, могла утешиться лишь тем, что ее собственные гнев и страдание были, наверно, еще сильнее. Весь оставшийся день она избегала Эдгара.

На следующее утро она была предоставлена самой себе. Кола был занят приготовлениями. Зачем-то он отправился к Паклу. В Брокенхерсте запасали лошадей, местный лесник готовился принять короля. Эдгара послали с рядом поручений, и она радовалась, что его нет.

Днем, не имея занятия лучше, она пошла прогуляться через лужайку к реке. Она только повернула обратно к дому, когда парень в одеянии слуги шагнул к ней и что-то протянул:

– Вы леди Адела? Я должен передать вам вот это.

Она почувствовала, как в руку ей что-то скользнуло, но не успела и слова сказать, как парень умчался.

Это был маленький кусок пергамента, сложенный и запечатанный. Сломав печать, Адела увидела короткую записку, изящно написанную по-французски.

Утром я буду в Берли-Касле. Хью.

Сердце Аделы скакнуло. На миг будто замер весь мир, даже речной поток. Затем, крепко стиснув пергамент в кулаке, она пошла назад к дому Колы.

Как ни была Адела занята собственными делами, она с любопытством отметила, что у егеря посетитель. В этом не было ничего необычного, и она вряд ли заинтересовалась бы посетителем, но узнала в нем незнакомца в черном плаще, которого видела раньше и после чьего визита старик так расстроился. Когда она пришла, он был глубоко погружен в беседу с Колой, однако вскоре Адела увидела, что незнакомец уезжает. Вплоть до вечерней трапезы, когда за столом собрались все, Кола не попадался Аделе на глаза.

Но вечером ее поразила перемена, произошедшая с Колой. Смотреть было страшно. Если раньше он выглядел злым, то теперь уподобился грому. Но даже это, как быстро уловила Адела, являлось прикрытием для чего-то еще. Впервые за все время знакомства ей показалось, что старик, возможно, напуган.

Когда она положила ему оленины, он лишь отсутствующе кивнул. Когда наливал ей в кубок вина, она обратила внимание, что у него дрожит рука. Что такого сказал ему гонец, чтобы вызвать столь необычную реакцию? Эдгар тоже, что бы ни было еще у него на уме, смотрел на отца с тревогой.

В конце их короткой трапезы Кола заговорил:

– Завтра вы оба должны остаться в доме. Никому не выходить.

– Но отец… – У Эдгара был потрясенный вид. – Я ведь должен сопровождать тебя на королевской охоте.

– Нет. Ты останешься здесь. Ты не должен покидать Аделу.

Оба смотрели с ужасом. Желал ли Эдгар ее общества сейчас или нет, Адела не знала. Ей было точно известно, что значило для юноши его положения охотиться с королем. Что касалось ее самой, то последнее, что ей было нужно, – быть заточенной с ним завтра.

– Разве может он не сопровождать вас? – отважилась спросить она. – Он увидит короля.

Но если она надеялась помочь делу, то вызвала только бурю.

– Он не сделает ничего подобного, мадам! – взревел старик. – Он подчинится отцу! И вы тоже сделаете, как вам сказано! – Он оперся о стол и поднялся. – Таковы мои приказы, и вы, сэр, – он просверлил Эдгара пылающими голубыми глазами, – им подчинитесь!

Ощетинившийся великолепный старик, который все еще мог быть страшным, и молодые люди благоразумно промолчали.

Позднее вечером, уже лежа в постели, Адела размышляла, как улизнуть с утра. Поскольку была обязана ослушаться.


Незадолго до рассвета ее разбудил шум – людские голоса. Говорили негромко, хотя ей почудилось, что во сне она слышала ссору.

Осторожно встав, она пошла к двери в холл и заглянула.

Кола и Эдгар сидели за столом, и тонкая свеча едва освещала их лица. Старик был полностью одет для охоты. На Эдгаре была только длинная ночная рубашка. Было ясно, что они беседуют давно, и в этот миг Эдгар вопрошающе смотрел на отца, который, в свою очередь, уставился в стол и выглядел усталым.

Наконец, не поднимая глаз, старик произнес:

– Ты же понимаешь, что если я не велю тебе принимать участие в охоте, то у меня есть причина?

– Да, но считаю, что ты должен ее назвать.

– Пойми, тебе лучше не знать. Для твоей же безопасности.

– По-моему, ты должен мне доверять.

Старик немного поразмыслил.

– Если со мной что-нибудь случится, – медленно сказал он, – то, я полагаю, будет лучше, если ты поймешь чуть больше. Мир – опасное место, и мне, наверное, не следует тебя оберегать. Ты взрослый мужчина.

– По-моему, да.

– Скажи, ты когда-нибудь задумывался, как много людей обрадовались бы, если бы Руфус исчез?

– Порядочно.

– Да. Добрая половина. Особенно сейчас. – Он помолчал. – А потому, если с Руфусом случится несчастье на охоте, те люди, кем бы они ни были, сочтут это добрым знаком.

– Несчастье с королем?

– Ты забываешь. Королевская семья весьма подвержена несчастным случаям в Нью-Форесте.

Это была правда. Годами раньше четвертый сын Вильгельма Завоевателя, Ричард, погиб молодым, въехав в дерево в Нью-Форесте. А совсем недавно один из племянников Руфуса, бастард его брата Роберта, был убит в Форесте случайной стрелой.

Но пусть даже так. Король! Эдгар был как громом поражен.

– Ты хочешь сказать, что с Руфусом произойдет несчастный случай?

– Возможно.

– Когда?

– Может быть, сегодня.

– И ты знаешь?

– Возможно.

– А если ты знаешь, то должен принимать в этом какое-то участие.

– Я этого не сказал.

– Ты не мог отказаться? От знания, я имею в виду.

– Они могущественные люди, Эдгар. Очень могущественные. Наше положение – мое, когда-нибудь твое – трудное.

– Но ты знаешь, кто за этим стоит?

– Нет. Я не уверен. Могущественные люди говорили со мной. Но вещи не всегда таковы, какими кажутся.

– И это случится сегодня?

– Возможно. Но может быть, нет. Помни, Руфуса уже собирались убить в лесу, но один из Клэров в последний момент передумал. Ничто никогда не бывает наверняка. Это может случиться. А может, и нет.

– Но отец… – Теперь Эдгар смотрел на него пристально и с тревогой. – Я не буду спрашивать, какая роль в этом отведена тебе, но ты уверен, что, как бы дело ни повернулось, не обвинят тебя? Ты всего-навсего егерь-сакс.

– Верно. Но я так не думаю. Я слишком много знаю, и… – он улыбнулся, – через твоего брата в Лондоне принял определенные меры предосторожности. Думаю, что буду в безопасности.

– Разве им не понадобится в таком случае обвинить кого-нибудь еще?

– Молодец. Вижу, у тебя есть голова на плечах. Они обвинят. По сути говоря, этот человек уже выбран. Это я знаю. И выбрали они очень удачно. Умный дурак, который считает себя частью заколдованного круга, но в действительности знает очень мало.

– Кто же это?

– Вальтер Тирелл.

– Тирелл? – Эдгар негромко присвистнул. – Ты хочешь сказать, что родная семья, Клэры, принесут его в жертву?

– Разве я сказал, что Клэры участвуют?

– Нет, отец. – Эдгар улыбнулся. – Ты ничего не сказал.

Тирелл. Адела похолодела. Ее кузена Вальтера подставляли, как мишень. Бог знает, в какой он опасности. У нее пересохло в горле при мысли, что она оказалась посвящена в столь ужасный секрет. Дрожа, страшась, что ее выдаст громко бьющееся сердцу, Адела ускользнула прочь.

Что ей делать? Голова шла кругом. Но в серой холодной тьме ее обязанности начали проступать перед ней подобно призракам. Они замышляли убить короля. Это преступление перед Богом. Ничего ужаснее нет. Но был ли он ее королем? Она так не считала. В действительности она была верна Роберту до тех пор, пока не выйдет за вассала английского короля. Но Вальтер был ее родственником. Она могла не любить его. Он мог быть не очень расположен к ней. Но он приходился ей родней, и она была обязана его спасти.

Очень тихо Адела начала одеваться. Чуть погодя она увидела в открытое окно Колу, который в одиночестве выехал в полутьму. За спиной у него были лук и колчан.

Адела дождалась, когда он скроется из виду. В доме было тихо. Адела осторожно выбралась из окна и спрыгнула на землю.

Нервничая, она не заметила, что, пока шла к окну, письмо Мартелла упало на пол.


Заря едва занялась, когда Пакл выехал в своей повозке. Кола велел ему прибыть в охотничий дом в Брокенхерсте, где будут даны дальнейшие указания, и быть готовым доставить всякого убитого оленя, куда прикажут.

Жена увидела, что он уезжает. Прощаясь, она заметила:

– Сегодня вечером не вернешься.

– Не вернусь?

– Нет.

Он наградил ее озадаченным взглядом и уехал.


Адела была осторожна. Заседлав во тьме коня, она не стала садиться, а осторожно вывела его по придорожной траве, чтобы уменьшить шум, и шла так, пока не удалилась от особняка Колы на приличное расстояние. Затем верхом медленно пересекла долину и въехала в Королевский лес.

Ужасно, что она не увидится с Мартеллом, но что оставалось делать? Она не могла послать ему весточку. Не могла она и предоставить Вальтера его судьбе. Достигнув замка в Берли, она прождала, сколько осмелилась, пока солнце не поднялось высоко над горизонтом, в надежде, что Хью де Мартелл выйдет рано. Но он не вышел. Затем ей пришло в голову попросить Пакла или кого-нибудь из его близких подождать там с посланием, и она поехала к ручью в надежде разыскать их. Однако необъяснимым образом никого не оказалось на месте, а она не рискнула отправиться в Берли, чтобы попросить какого-нибудь незнакомца из темной деревни доставить ее сообщение.

Поэтому Адела сдалась. Возможно, молилась она, найди она Вальтера быстро, ей удалось бы даже попасть к Касл-Хилл, когда Мартелл еще будет там. Поэтому она погнала во весь опор, боясь опоздать.


Оказалось, что спешить ей было незачем.

Перемещения короля Вильгельма II Руфуса в начале августа 1100 года от Рождества Господа нашего известны достаточно хорошо. Первого числа месяца он издал хартию, находясь в охотничьем доме в Брокенхерсте. Он трапезничал с друзьями, а после отправился в постель.

Но спал он скверно. В итоге, вместо того чтобы отправиться на охоту на рассвете, король поднялся с постели, чтобы присоединиться к своим придворным, когда солнце стояло уже высоко и озаряло верхушки деревьев близ Брокенхерста.

Это была маленькая компания избранных. В нее входили Роберт Фицхамон, старый друг; Уильям, винчестерский казначей; еще два нормандских барона, а также три представителя могущественного семейства Клэр, которое однажды чуть не предало его. И был младший брат Генрих, темноволосый, энергичный, но сдержанный. Безжалостный, как отец, говорили некоторые. И наконец, присутствовал Вальтер Тирелл.

Когда рыжеволосый король сел на скамью и начал натягивать сапоги, явился оружейник с дюжиной свежевыкованных стрел в подарок королю.

Руфус взял их, осмотрел и улыбнулся:

– Красиво сделаны. Идеального веса. Гибкое древко. Хорошая работа! – поздравил он оружейника. Затем, взглянув на Тирелла, заметил: – Вальтер, возьми две. Ты лучший стрелок. – И когда Тирелл, сияя, принял их, добавил с резким смешком: – Лучше бы тебе не промахнуться!

Последовало обычное подобострастное подшучивание, чтобы король продолжал развлекаться. Затем появился монах. Это не особенно понравилось Руфусу, который в лучшем случае еле терпел церковников. Но поскольку скорбный малый настаивал, что у него срочное письмо от его аббата, король пожал плечами и взял послание.

Прочтя, он рассмеялся.

– Гляди, Вальтер, не забудь, что я тебе сказал. Лучше тебе не промахиваться моими стрелами, – заметил он Тиреллу, а затем обратился ко всей компании: – Представляете, что пишет этот глостерский аббат? Один его монах видел сон. Ему было видение. Меня, если угодно. В адском пламени, несомненно. – Он осклабился. – Я полагаю, что в Англии половина монахов грезит о моих муках. – Он помахал письмом. – И вот он садится, пишет письмо, чтобы уведомить меня, и посылает его через пол-Англии – предупреждает меня быть осторожным. И этот человек, помоги нам Бог, аббат! Казалось бы, ума должно быть побольше.

– Давайте поедем на охоту, сир, – сказал кто-то.


Было уже позднее утро, когда Хью де Мартелл выехал из своего имения. По каким-то причинам его жена именно этим утром задерживала его то одним мелким делом, то другим, так что в итоге он был вынужден покинуть ее весьма резко. Это наполнило его чувством вины и привело в дурное настроение. Легким галопом он пустил коня по длинному лугу, тянувшемуся поверх мелового хребта.

Впрочем, он не особенно беспокоился. Он был уверен, что Адела будет ждать.


Эдгар крайне удивился, когда слуга доложил, что конь Аделы отсутствует. Стояла середина утра, и он был занят, а потому не заметил Аделы, но предположил, что она где-то поблизости. Казалось странным, что он не видел, как она выехала. Когда кто-то еще заверил его, что ее конь исчез до рассвета, Эдгар пошел прямо в ее покои. Там он нашел послание Мартелла.

Ему было незачем знать нормандский французский, чтобы понять его. Он сумел прочесть «Берли-Касл» и «Хью». Через несколько минут он уже выезжал.

Она ослушалась его отца, а он должен был за ней присматривать. Это во-первых. Но был еще Мартелл. Именно о нем говорили письмо и ее отсутствие. Она поехала на встречу с ним.

У него возникли подозрения, когда Мартелл пожелал увидеть ее, но сказать что-либо стало бы оскорблением. Кола давно говорил ему, что Мартелл охоч до женщин и время от времени заводит интрижки на границах Нью-Фореста. Это его не потрясло. Лорды феодального мира привыкли добиваться своего, поскольку обладали властью. Эдгар предполагал, что с учетом опасного состояния жены Мартелл немного воздержится. Теперь он предположил, что при виде неприкаянной Аделы богатый лендлорд сумел не упустить такой шанс. То обстоятельство, что жениться на ней хотел он, Эдгар, ни в коем случае не могло его оттолкнуть. Небось еще и подстегнуло, чтобы доказать свое превосходство, подумал Эдгар.

Но что он сделает? Едва ли он знал. «Сначала послежу за ними, – подумал он. – Попробую выяснить, что происходит». Выйти к ним? Сразиться? Он не был уверен.

Долину Эдгар пересек быстро. Осталось только сделать небольшой крюк примерно в милю, чтобы пробраться незамеченным к северу от места их встречи. Чувствуя себя шпионом, он, подобравшись ближе, привязал коня к дереву и двинулся пешком.

Их не было и следа. Не было и лошадей. Эдгар высунулся, осматривая пустошь внизу, и не заметил никакого движения. Может быть, они где-нибудь рядом, укрылись в папоротнике или высокой траве? Он поискал. Никого.

Они ушли. Уехали вдвоем. И что тогда? Он понимал, что не должен давать волю воображению, но это было невозможно. При тошнотном чувстве в желудке ему казалось, что он знает: они были вместе.

Его нервы натянулись до предела, пульс бешено бился. Эдгар поехал в Берли, где принялся расспрашивать жителей, не видели ли они Мартелла. Осмотрел ближайшие холмы. Ничего. Он медленно вернулся в долину, намереваясь перепроверить в доме. Возможно, сказал себе Эдгар, он ошибался. Но если нет, то вернется в Форест и повторит попытку.


Адела со всей осторожностью приблизилась к Брокенхерсту. С одной стороны, ей было нужно найти Вальтера, а с другой – избежать встречи с Колой. Она, разумеется, не могла сказать старику, почему не подчинилась его приказам, и он, вероятно, отошлет ее домой, прежде чем она выполнит свою миссию.

Однако близ королевского охотничьего дома ей вроде бы немного улыбнулась удача. Она увидела Пакла, который в одиночестве стоял возле своей повозки. Когда она спросила, где королевский отряд, он задумчиво посмотрел на нее, после чего сообщил, что все поехали на север, куда-то выше Линдхерста.

Поистине добрые вести! Местность была лесистой. Быть может, ей удастся перехватить Вальтера и остаться незамеченной. Попросив Пакла не говорить, что он видел ее, она уже с более легким сердцем устремилась на север.


Прошло какое-то время после отъезда мужа, когда леди Мод покинула свое обычное место отдыха в солярии. А потом она удивила всю челядь, потребовав не только одежду для выхода, но и оседлать лошадь.

– Вы же не поедете верхом, моя госпожа? – тревожно осведомилась служанка.

– Именно поеду.

– Но, госпожа моя, вы так слабы!

Это была правда. После столь долгого бездействия леди Мод едва держалась на ногах. Но несмотря на все увещевания служанки, она настояла на своем. Возражать не имело смысла. Один отважный слуга дерзнул заметить, что господину это не понравится, но был одернут таким строгим взглядом, что прижался к стене.

– Это наше дело, а не твое! – бросила она холодно и велела подвести лошадь к двери.

Через несколько минут, пока грум держал поводья, ей помогали сесть в седло.

– Помилуйте, моя госпожа, вы можете упасть. – Теперь молил уже грум. – Позвольте хотя бы сопровождать вас.

– Нет!

Резко развернув лошадь, она двинулась шагом. Так она и ехала, шатнувшись пару раз, с бледным лицом, глядя прямо перед собой, по длинной деревенской улице, а местные жители выходили смотреть, как она проезжает. Она направилась по тропе, которой уехал муж. Ее качало из стороны в сторону, казалось, вот-вот она упадет, но леди Мод держалась.

Она следовала за ним. Поездка была предпринята инстинктивно. Знала ли она, что лишилась его любви? Она это чувствовала. Знала ли, что он отправился к другой женщине? Она догадывалась. И что-то в ней, животное знание, велело встать с потели, поехать и вернуть его. Поэтому в тот августовский день лишь сила воли удерживала ее в седле. На вершине подъема она пустила лошадь легким галопом, и те, кто увидел это, ахнули и пробормотали: «Господи Боже, она убьется!»


Королевский охотничий отряд весело выехал из Брокенхерста, сопровождаемый Колой.

– Мой верный егерь! Я всегда могу довериться тебе, и ты все сделаешь безупречно. – Руфус находился в хорошем настроении и, пробуравив старого егеря острым взглядом, рассмеялся. – Сегодня, мой друг, я не хочу загонять оленей в твою огромную ловушку. Я желаю охотиться в лесу.

Вывели собак двух пород: шустрые охотничьи псы, задачей которых являлось выследить оленей и выгнать их из густого укрытия, и гончие, которых нынче предполагалось использовать лишь для того, чтобы завалить вырвавшегося на простор раненого оленя.

Сперва они отправились в леса под Брокенхерстом, но после охоты в тех лесах король настоял на том, чтобы ехать на восток, через огромную открытую пустошь, невзирая на предупреждение Колы: «Сир, вы найдете там благородных оленей, но мало ланей».

В полдень король решил сделать привал и отдохнуть, потребовал освежающих напитков. Затем, уже за полдень, согласился, чтобы Кола отвел их в место получше, хотя даже теперь как будто никуда не спешил.

– Давай, Тирелл! – крикнул он. – Мы все будем смотреть на тебя.


Светлая олениха снялась с места. Секунду она дрожала, затем прислушалась.

Мертвая тишь августовского дня показалась ей ложью, как и бескрайнее теплое синее небо. Ее олененок, находившийся рядом, уже мог сделать несколько шагов. Нескладный, хрупкий, еще питающийся ее молоком, драгоценный для нее, он выжил в первые опасные дни. Но достаточно ли он взрослый, чтобы бежать, если появятся псы?

Олениха повернула голову. Она была уверена, что теперь слышит их. При взгляде на малыша ее сердце наполнилось страхом. Идут ли охотники этим путем?


Хью де Мартелл прождал достаточно долго. Он не привык к вынужденному ожиданию. Он знал от гонца, что Адела получила его письмо. Быть может, ей что-то помешало прийти? Возможно. Но он сомневался в этом. Приехала, прождала его и ушла? Не исключено. Но в его послании говорилось о встрече утром, а он объявился до полудня. Он был уверен, что она осталась бы. И теперь прождал уже час, а может, и два.

Нет. Она передумала. Он сожалел об этом. Она ему нравилась.

Он гадал, что делать. Отправиться к Коле? Пожалуй, не стоит. Слишком рискованно. Повернуть и поехать домой? Это вызывало у него чувство досады, ибо казалось признанием поражения. День, так или иначе, был погожий. Можно с тем же успехом понаслаждаться им. Покинув Касл-Хилл, он обогнул Берли и лениво направил коня вверх, на высокую пустошь. Через пару миль откроется великолепный вид на восток и вниз, на море. Когда-то там, на побережье, у него была девушка, дочь рыбака. Он быстро устал от нее, но нынче воспоминание показалось приятным.

К моменту, когда Мартелл достиг этой возвышенности, его настроение улучшилось. В конечном счете Аделе могли помешать. Он наведет справки. Она еще может принадлежать ему.


Тем утром Годвин Прайд достроил новую изгородь сразу после рассвета и был тем чрезвычайно горд. Теперь она охватывала намного больший участок. На самом деле он сместил ее меньше чем на ярд. Но – вот в чем была хитрость – он сделал это не в одном месте, а в двух. В итоге пропорции загона остались в точности прежними. Если не проверять сам участок, то невозможно обнаружить никаких изменений.

– Но зачем? – поинтересовалась жена. – Для лишней коровы все равно места нет.

– Не переживай на сей счет, – ответил он.

Это было главным в задумке. И днем, когда Прайд в пятый, наверное, раз обозревал результат своего труда, он глянул вверх и увидел занятную фигуру.

Это была Адела. Но как она выглядела! Она казалась измученной, почти сокрушенной. Ее конь едва плелся, бока блестели от пота. Адела послала Прайду отчаянный взгляд.

– Ты видел их? Королевский отряд? – (Он не видел.) – Я должна их найти.

Зачем – не сказала. Повезло, что он стоял достаточно близко, чтобы поймать ее, когда она покачнулась и упала с коня.

Она часами рыскала вокруг Линдхерста, пока в итоге не заключила, что королевский отряд отправился каким-то другим путем. Вернувшись по своему следу в Брокенхерст, она узнала от слуги, каким именно, и обыскала леса в южном направлении. Меняя курс так и сяк, объезжая тропы, пересекая поляны, прислушиваясь хоть к слабому эху в бесконечно отступающих деревьях, она получала в ответ лишь мертвую тишину, иногда нарушаемую копошением птиц в листве.

Адела вела поиски в состоянии, близком к панике, почти в отчаянии. И все-таки не могла сдаться. Она навела справки в нескольких деревушках, но никто ничего не знал. Сейчас ей было понятно, что конь выдыхается, и это добавило ощущение безнадежности. Тогда она наконец подумала о Прайде.

Понадобилось некоторое время, чтобы привести ее в чувство. Когда это удалось, Адела была полна решимости продолжить поиск.

– Только не на этом коне, – пришлось сказать Прайду.

– Пойду пешком, если придется, – ответила она.

С улыбкой он вывел ее наружу.

– Из этих подойдет? – спросил он.


Адела чувствовала спиной тепло позднего дневного солнца, косые золотистые лучи которого огромными столбами ложились на лесной массив.

Крепкий маленький пони, на котором она ехала, был на удивление резв. Она не осознавала, насколько уверенна и тверда поступь этих животных по сравнению с ходом ее высокородного мерина.

Прайд ехал рядом. Сперва они решили еще раз обыскать леса близ Брокенхерста, но повстречали крестьянина, который сообщил им, что видел всадников на пустоши в восточной стороне. Так и вышло, что уже после полудня Адела очутилась на огромном тракте Нью-Фореста, где раньше никогда не бывала.

Это была открытая местность – широкая, низкая, умеренно холмистая прибрежная равнина. Видневшиеся вдали продолговатые иссиня-зеленые холмы острова Уайт, до которых не было и семи миль, подсказали Аделе, что она находится неподалеку от пролива Солент, выходящего в открытое море. Пустошь перед ней, лиловая и пурпурная в августе с меньшим числом кустов утесника, чем на западном краю Королевского леса, простиралась от хутора Прайда до самого пояса лесистых болот и лугов, маскировавших береговую линию. В старину ее называли Итен: это был край, куда перебрались хозяйничать юты с острова Уайт.

Адела радовалась обществу Прайда. Она, конечно, не могла сказать ему, чем они заняты, но его хладнокровное присутствие вернуло ей силы. Она напомнила себе, что, в конце концов, коль скоро королевский отряд еще на охоте, то пока ничего не случилось. Вальтер, по-видимому, еще в безопасности. Возможно, замысел и отвергли. Но пока светло, она обязана его искать, чтобы передать свое сообщение, а до момента, когда солнце скроется за Королевским лесом, еще оставались часы.

Возможно, из-за усталости, возможно, из-за жары, но переход через пустошь в великом безмолвии августовского дня приобрел оттенок нереальности. Редкие птицы, порхавшие над ними, как бы теряли вещественность, словно в любую секунду могли раствориться в необъятных голубых небесах или в лиловом вересковом море.

Но где охотники? Они с Прайдом проехали милю, затем другую, пересекли какую-то заболоченную местность, снова поднялись на сухую пустошь, увидели в отдалении заросли остролиста и дубы, но никаких всадников. Только все то же синее небо и лиловый вереск.

– Они могут быть в двух местах, – наконец заявил Прайд. – Вон там. – Он указал на восток, где Адела различила лесополосу. – Или внизу, в болотах. – Он сделал размашистый жест на юг. – Выбирайте.

Адела подумала. Сейчас ей было не до встречи с Колой или даже самим королем, но если она хочет доставить свое послание сегодня, то это следует сделать в ближайшее время.

– Нам лучше разделиться, – сказала она.

Поскольку тропы в прибрежных дубравах отличались коварством, она быстро согласилась, что туда отправится Прайд, тогда как она двинется на восток.

– И что мне сказать, если я найду вашего кузена? – поинтересовался он.

– Скажи ему… – Она замялась.

Что мог сказать лесной человек? Встреть она Вальтера сама, то при всей малости его уважения к ней смогла бы отвести его в сторону и выложить ему достаточно из того, что знала, чтобы заставить осознать опасность. Но какое послание отправить с Прайдом, чтобы он принял его во внимание? Она порылась в памяти. И тут ее осенило.

– Скажи ему, что ты прибыл от леди Мод. Передай, что она все объяснит, но он под любым предлогом должен лететь к ней во весь опор.

Возможно, это сработает. Через несколько секунд они разъехались. Она крикнула вслед:

– Как называется место, куда ты едешь?

– Там ферма, – откликнулся он, – известная как Трухэм. – С этими словами он поскакал прочь.

В течение еще почти часа она проехала вдоль всей восточной окраины леса, но никого не нашла. Снова и снова озиралась Адела на пустошь и ничего не находила. Наконец она решила, что если они вообще еще находятся в этой части Нью-Фореста, то должны быть где-то в лесах, куда уехал Прайд, и поскакала через пустошь обратно в том же направлении, но вдруг в отдалении приметила странную картину.

К лесам Трухэма с невероятной скоростью неслось через пустошь животное. Солнце на западе слепило Аделу яростным золотом, и она прикрыла рукой глаза. Но даже в этом сиянии, всему сообщавшем красноватый оттенок, ей показалось, что она достаточно четко различает это создание, и Адела ошеломленно поняла, что узнала его.

Светлая олениха. Светлая олениха мчалась через лиловый жар вереска, подобная стремительному световому пятну. Ее преследовали два всадника, охотники. И две собаки. Олениха была одна. Находились ли поблизости другие? Возможно, детеныш, дрожащий в зарослях и смотрящий, как охотники травят мать? Светлая олениха передвигалась быстрее их – почти лётом, спасая жизнь и рассчитывая укрыться в лесах и болотах.

Едва ли думая, что делает, почти позабыв о Вальтере, Адела поймала себя на том, что понукает своего пони, направляя его за оленихой. Она махнула охотникам, но те как будто не заметили ее. Светлая олениха уже почти достигла деревьев. Теперь двое охотников перешли на галоп. Как ни старалась Адела, она не могла их отсечь и все еще отставала на полмили, когда они последовали за жертвой в лес.

Достигнув леса, Адела не нашла там ни охотников, ни собак, ни светлой оленихи – ничего, кроме тишины. Все они могли быть призраками. Она объезжала тропу за тропой, но видела лишь дубовые леса, опушки и заболоченные луга.

Она только-только ступила на лесную тропу, уходившую на юг, когда услышала стремительно приближающийся топот копыт. Остановилась. Прайд? Кто-то из охотников? Мигом позже показался всадник. Она издала слабый возглас облегчения.

Это был Вальтер, но таким она еще не видела его. Глаза дикие, он задыхался, был смертельно бледным, чуть ли не зеленым, как будто его вот-вот стошнит. Аделе казалось, что при виде ее он вряд ли сможет выразить удивление, но, приблизившись, он хрипло выкрикнул:

– Беги! Беги и спасайся!

– Значит, ты получил мое сообщение? – крикнула она в ответ. – О короле?

– Сообщение? Никакого сообщения не было. Король мертв.


Хью де Мартелл проснулся. Возможно, он совершил глупость, когда, насладившись видами Королевского леса, вернулся в Касл-Хилл. Должно быть, его сморило на солнышке. Он моргнул. Был поздний день. И он, быть может, задержался бы на месте чуть дольше, если бы в тот самый миг не заметил одинокого всадника, который пересекал хребет, двигаясь с севера от Рингвуда. Де Мартелл узнал Эдгара.

Нормандец пробормотал проклятие. С одной стороны, юнец мог поведать ему, что случилось с Аделой, но де Мартеллу не хотелось его расспрашивать. Не исключал он и возможность того, что Кола с семейством прознали о тайном свидании и даже удержали Аделу от встречи с ним. Эдгар мог ехать в Касл-Хилл на его поиски. Так или иначе, он не желал его видеть.

Существовала тропа, которая вела от подножия холма через открытую пустошь точно на запад, а затем уходила в лес на небольшой возвышенности, известной как Кроу-Хилл, откуда круто спускалась в долину Эйвона. До Кроу-Хилл – убежища – было меньше мили. На своем могучем скакуне он будет там в мгновение ока. Через несколько секунд де Мартелл уже был в седле.

Пустил коня легким галопом. Ехать по твердой торфянистой тропе было легко. Впереди, на западе, солнце начинало спускаться к долине Эйвона, купая ее в розовато-золотом свете. Вереск с обеих сторон казался сверкающим пурпуровым озером. Момент был настолько волшебный, что он, вопреки желанию, едва не рассмеялся от его незамутненной красоты.

Он одолел треть пути, когда с досадой понял, что Эдгар избрал дорогу, которая пересекала маленькую пустошь по диагонали. Докучливый юнец мчался ему наперерез. Тем не менее он улыбнулся про себя. Сакс обнаружит, что это труднее, чем ему кажется. Хью придержал своего великолепного скакуна и прикинул расстояние, выгадывая время.

На полпути он перешел на галоп. Глянув вправо, увидел, что Эдгар делает то же самое. Он хохотнул. У юного сакса не было ни единого шанса. Его собственный конь летел во весь опор, поедая землю и высекая копытами искры там, где они касались белых камней в торфянистой почве.

Но к своему удивлению, он осознал, что Эдгар выдерживает темп. Парень намеревался перехватить его до того, как он достигнет леса. Однако слева от де Мартелла показался небольшой подлесок, перед которым, подобно указателю, рос одинокий ясень.

Поэтому нормандец вдруг резко свернул влево. Скакун рассекал вереск. Прямо впереди Хью заметил, что какой-то болван из Фореста заготовил штабеля бревен. Он почти поравнялся с ясенем, который скрыл бы его от сакса, будь он проклят! Погнал коня вперед, забывая, что здесь земля не тверда и не надежна, как вокруг его имения, но мягка, податлива и коварна к тем, кто пытается ее игнорировать. Поэтому ничто не предупредило его об опасности, и вот нога могучего коня нырнула в потайной заболоченный карман, а наездник полетел головой в штабель.


– Но что произошло? – Она никогда не видела Вальтера растерянным.

Он взирал на нее как на пустое место.

– Это был несчастный случай.

– Но кто? Как?

– Несчастный случай. – Он смотрел прямо перед собой.

Она пригляделась к нему. Был ли он просто потрясен? Описывал то, что видел, или повторял, что ему сказали? Теперь они ехали через вереск быстрой рысью.

– Куда ты собрался? – спросила она.

– На запад. Я должен ехать на запад. Прочь от Винчестера. Мне нужно найти лодку. Подальше на побережье.

– Лодку?

– Неужели не понимаешь? Я должен скрыться. Покинуть королевство. Помоги мне Господь найти дорогу через этот проклятый лес!

– Я знаю ее, – сказала она. – Я проведу тебя.

Время летело с удивительной скоростью. Но больше Адела не искала и не плутала; она направлялась в знакомое место: к маленькому пустынному броду севернее хутора Прайда. На пустоши никого не было. Ни единой души. Они не разговаривали. Объехав крошечную деревушку, они нашли длинную тропу, которая привела их к броду. Они переправились через ручей ниже Брокенхерста и выехали на холмистую пустошь западной окраины Нью-Фореста.

– Ты хочешь раздобыть лодку в Крайстчерче? – спросила она.

– Нет. Это слишком близко. Мне, может быть, придется ждать пару дней, а за это время, – вздохнул он, – меня могут арестовать. Мне нужно уйти гораздо дальше на запад.

– Тебе придется пересечь реку Эйвон. Я знаю долину Эйвона. – (Благодарение Богу за ее выезды с Эдгаром!) – Примерно на полпути между Крайстчерчем и Рингвудом есть водопой для скота. Там имеется брод, затем ты пересечешь луга, а это открытая пустошь на многие мили.

– Хорошо. Значит, так и поеду, – сказал Тирелл.

Солнце садилось на западе – огромный багровый диск; одинокие деревья казались странными фиолетовыми цветками на фоне красного неба и отбрасывали длинные тени, похожие на предостерегающие пальцы. Коней пришлось пустить шагом, но они оставались совершенно одни, если не брать в расчет диких пони и попадавшегося порой скота.

Тирелл как будто немного пришел в себя.

– Ты сказала, что искала меня, что послала сообщение, – произнес он тихо. – Что это значило?

Она выложила ему все: о поведении Колы, о его разговоре с Эдгаром и как вела поиски с помощью Прайда.

Он выслушал внимательно, потом несколько минут помолчал.

– Моя дорогая кузина, ты понимаешь, что рисковала ради меня жизнью? – наконец спросил он.

Раньше он никогда не называл ее своей дорогой кузиной.

– Я совершенно об этом не думала, – ответила она честно.

– Этот Прайд… Он ничего не знает, помимо твоего сообщения от леди Мод?

– Ничего.

– Тогда понадеемся на его осмотрительность. – Какое-то время Вальтер размышлял, затем, глядя вперед, негромко сказал: – Ты должна забыть все, что слышала, и все, что видела. Если кто-нибудь спросит – Кола спросит, – ответишь, что ездила по Нью-Форесту. Есть ли на это какая-нибудь причина?

– Вообще-то, – призналась она, – у меня было назначено свидание с Хью де Мартеллом, но я на него не пошла.

– Ага! – Вопреки всему он громко рассмеялся. – Он, знаешь ли, неисправим. Учти. Держись этой версии, если придется. Скажи, что перепугалась и бросилась искать меня, если нажмут. Но, – он стал крайне серьезным, – если ты ценишь свою жизнь, Адела, забудь обо всем остальном.

– Что же стряслось на самом деле? – спросила она.

Он выдержал паузу, а когда заговорил, постарался тщательно выбирать слова:

– Я не знаю. Мы разделились. Один из моих родственников Клэров примчался ко мне и сказал, что случилось несчастье. «А коль скоро ты был наедине с королем, – заявил он, – тебя и обвинят». Я ответил, что не был с королем, но намек понял, если тебе ясно, что я имею в виду. Он пообещал, что если я скроюсь за морем, то меня поищут день-другой и отступятся. Спорить не было смысла.

– Это и был несчастный случай?

– Как знать? Такое бывает.

Она прикинула, говорит ли он правду, и поняла, что не знает. Осознала и то, что это не важно. Что важнее: скрытая истина или череда мимолетных видений? Или то, что люди предпочитают говорить, или то, чему предпочитают верить?

– Боюсь, моя бедная маленькая кузина, сейчас я мало чем могу быть тебе полезен. Я действительно нашел тебе подходящую пару, но какое-то время никто не захочет союза с моей несчастной родственницей. И ты, конечно, не можешь теперь отправиться со мной в Нормандию. Как же быть?

– Сперва я вернусь к Коле, – ответила она. – Потом поглядим. Мне сказали, – улыбнулась она, – что я буду бесконечно счастлива.

– Ты малость не в себе, – отозвался он, – но я начинаю тебя любить.

Тут они достигли вершины небольшого холма. Закат над долиной Эйвона теперь открылся им во всей красе: безбрежное багровое свечение на горизонте. И тогда Адела обернулась взглянуть на лиловый вереск пустоши, который вдруг преобразился в бескрайний великолепный костер, так что ей показалось, будто весь нижний уровень Королевского леса источает лаву, подобно потаенному вулкану.

Затем они с Тиреллом продолжили путь, а когда различили темнеющую реку и просторные луга за водопоем, Адела повернула на север, предоставив кузену бежать на запад.


Руфуса убила одна-единственная стрела. Рыжеголовый монарх умер мгновенно. Его спутники спешно устроили совет. После недолгих уговоров именно тихий, задумчивый младший брат Генрих объявил:

– Мы должны немедленно ехать в Винчестер.

Там находилась казна.

Поистине удачей стало то – несомненно, благодаря расторопности Колы, – что рядом оказался Пакл со своей повозкой. Труп короля завернули, положили в нее, и все направились в древнюю столицу, то есть все, кроме Колы, который, сделав свое дело, неспешно вернулся домой.

Он достиг своего поместья спустя какое-то время после наступления темноты, в тот самый миг, когда в большом особняке на западе была разбужена спавшая после поездки верхом леди Мод, которой сообщили, что ее муж, поехавший в Королевский лес, свалился с коня, сломал себе шею о штабель бревен и скончался. Той ночью леди Мод не сомкнула глаз.

Той теплой летней ночью в глубинах леса отдыхали еще одна мать и дитя: светлая олениха и ее детеныш успокоились после событий дня. Светлая олениха, заслышав невдалеке всадников, приняла их за охотников, но потом, поскольку больше ничего не происходило, вновь улеглась со своим отпрыском. Она жила в области леса, далеко отстоявшей от той, где шла роковая охота короля Руфуса. Поэтому невозможно было сказать, кого видела, пересекая пустошь, Адела – другую светлую олениху, или то была всего лишь игра света, или что-то иное послужило причиной ее ошибки.


Никто не мог с уверенностью судить и о том, что в действительности произошло в Королевском лесу в тот странный и колдовской день. Охотники, спутники короля, были известны всем. Сказали, что Тирелл прицелился в оленя, промахнулся и поразил короля. Никто не утверждал, что он сделал это умышленно, разве лишь очень немногие, так как не было и никакой очевидной причины для такого поступка.

Кому была выгодна его смерть? Ни брату Роберту, как выяснилось, ни семейству Клэр, насколько это было известно. Но его младший брат – лояльный, тихий Генрих – к рассвету завладел винчестерской казной, а через два дня был коронован в Лондоне. Со временем он отобрал у Роберта Нормандию – в точности так, как планировал Руфус. Но если он приложил руку к смерти Руфуса – а многие шептали, что иначе и быть не могло, – то никаких доказательств этого не сохранилось.

Нью-Форест и вправду столь ревностно хранил свою тайну, что позабылось даже место, где это произошло. Веками позже его отметили памятным камнем, причем в совершенно другой части леса.


Впрочем, был еще человек, которому эта загадка пошла на пользу. Через несколько дней после события Кола случайно встретился с Годвином Прайдом, который учтиво подошел, чтобы переговорить о личном. Похоже, заверил он удивленного охотника, что у него, говоря откровенно, есть основания считать себя имеющим право на большой загон – много больший, чем тот, что он соорудил незаконно рядом со своим скромным участком.

– Да чем же ты это докажешь? – поинтересовался Кола.

– Думаю, вы будете удовлетворены, – осторожно ответил Прайд. – А если будете удовлетворены вы, то и я буду удовлетворен.

– В смысле?

– На днях мне случилось ехать дорогой на Трухэм.

– Да ну?

– Да. Занятно, что случается увидеть порой.

– Занятно? – Теперь Кола насторожился. Чрезвычайно. – Будь добр сказать, что же ты увидел?

– Не обязан ни с кем делиться.

– Это опасно.

– Не удивлен.

– Ладно, я понятия не имею, что ты там якобы увидел. – Кола задумчиво посмотрел на него. – Да и вряд ли хочу знать.

– Нет. Сомневаюсь, что хотите.

– Болтовня может быть опасна.

– Улавливаете, что я имею в виду насчет этого загона?

– Улавливаю? Я вряд ли улавливаю лучше, чем ты, Годвин Прайд.

– Тогда все в порядке, – бодро сказал Прайд и пошел прочь.

И когда следующим летом близ фермы Прайда на краю пустоши появился отличный новый загон, занявший чуть ли не акр, с небольшим валом, рвом и оградой, то ни Кола, ни его старший сын, ни младший сын Эдгар, ни жена Эдгара Адела, получившая от Тирелла из Нормандии скромное приданое, ни кто-либо из королевских лесничих как будто ничего не заметил.

Ибо именно так устроена в Нью-Форесте жизнь.

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Отзывы и Комментарии
комментарий

Комментарии

Добавить комментарий