Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Столетний старец, или Два Беренгельда Le centenaire ou les deux Beringheld
ТОМ ТРЕТИЙ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Беренгельд любит Марианину. — Объяснение в любви. — Беренгельд хочет уехать.  — Он получает офицерский патент.  — Советы матери.  — Прощание

Слова Марианины, звук ее голоса, ее бесхитростные манеры, дивная красота ее гибкой фигуры пробудили в душе Беренгельда множество ярких воспоминаний. Спустя несколько дней он обнаружил, что Марианина заполонила все его мысли. Он испугался и стал размышлять, в чем разница между настоящей любовью и любовью вымышленной, внушенной ему госпожой де Равандси. Тем не менее он решил ни за что более не пускаться по волнам этого бурного моря, прежде чем не получит весомых доказательств вечной любви.

Несколько дней спустя после той встречи он вновь отправился к поросшему мхом камню, где тогда его нашла Марианина. Взбираясь на гору, он заметил, что Марианина сидит на самом краешке этой каменной скамьи, оберегая его место с поистине религиозным благоговением.

— Марианина, — произнес он с необъяснимым страхом, — я пришел, поддавшись очарованию твоих речей; я исследовал свое сердце, нашел в нем твой образ и понял, что именно тебя я люблю настоящей любовью!

Это были его первые слова, и он медленно, одно за другим ронял их, застыв как изваяние и сжимая руку Марианины.

Чтобы лучше понять восторг, охвативший девушку, нам придется описать восхитительный пейзаж, открывавшийся их взорам: тихая долина у подножия Альп, живописно раскинувшееся в ней селение, чистый горизонт и луг, сияющий красками нарождающегося дня. В эту минуту природа напоминала юную новобрачную, выбежавшую навстречу своему супругу и покрасневшую от его первого поцелуя.

Марианина плачет от радости, хочет ответить, но не в силах, и пленительно улыбается; эта улыбка сквозь слезы сравнима только с весенним утром.

— Но, — продолжал Беренгельд, — знаешь ли ты, что такое любовь?

— Даже если бы знала, я бы все равно хотела не знать о ней ничего, чтобы слушать, как говоришь о ней ты, и понять, люблю ли я.

Из ответа следовала ее совершеннейшая убежденность в том, что она якобы ставила под вопрос: сама природа учит женщин удивительному искусству рассказывать о своих чувствах словами, в которые вложено совершенно иное содержание.

— Марианина, любить — это перестать быть собой, подчинить все имеющиеся у человека чувства — страх, надежду, боль, радость, удовольствие — единственной цели, погрузиться в бесконечность, уничтожить все преграды для бурного моря чувств, посвятить себя целиком одному-единственному существу, жить и мыслить только ради его счастья, находить величие в низменном, сладость в слезах, наслаждение в горе и горе в наслаждении, отбросить все противоречия, все чувства, за исключением ненависти и любви, и, наконец, раствориться в нем и дышать одним с ним дыханием!..

— Я люблю, — тихо ответила Марианина.

— Любить, — возбужденно продолжал Беренгельд, — значит жить в идеальном мире, возвышенном и блистающем всем своим великолепием; значит уметь наслаждаться чистотой небес и красотой природы, иметь только два способа существования и два деления времени: когда он здесь и когда его нет; из всех времен года знать только весну, наступающую, когда он здесь, и зиму, начинающуюся, когда его нет. Если цветы вокруг улыбаются и небосвод светлей самой чистой лазури, но его нет рядом, все вокруг блекнет; в целом мире существует только один человек, и этот человек — целая вселенная для влюбленного…

— Ах! Я люблю! — воскликнула Марианина.

— Любить, — выкрикнул Беренгельд, подставляя ветру свое пылающее лицо, — значит улавливать каждый взгляд, как бедуин улавливает каплю росы, чтобы освежить свое пылающее нёбо; это значит терзаться миллионом страхов, когда его нет рядом, и безмятежно не думать ни о чем, когда он с тобой; это значит отдавать столько, сколько получаешь, и всегда стремиться отдать еще больше.

— Ах! Я уверена, что люблю! — исступленно отвечала Марианина.

— Любишь ли ты, Марианина? — вновь спросил Беренгельд.

— Да, — ответила она, одарив его таким взором, который, казалось, покраснел от простодушной стыдливости.

— Значит, ты согласна страдать и горевать из-за одного только косого взгляда, одного сомнительного слова?

При этих словах Марианина опустила голову, вспоминая о страданиях, причиненных ей пугающим молчанием Беренгельда, когда она пришла к нему утешить его.

— Ты, — продолжал Туллиус, — настолько сливаешься с другим человеком, что совершенно забываешь о собственной личности, начинаешь жить другой жизнью, не похожей на твою собственную, учишься быть счастливой счастьем другого; если он требует, ты отрекаешься от своей веры, покидаешь своего отца…

— Отца!..

— …свою мать…

— Мать!..

— …свое отечество…

— Отечество!..

— …повинуешься одному его взгляду, первому его приказу. Религия предков, отчизна, честь — все, что есть священного, теперь для тебя всего лишь крупица фимиама, воскуряемого тобой в его честь. Ради его улыбки ты отказываешься от всего…

— Согласна, — тихо произнесла она, краснея от смущения.

— Только тогда, — продолжал Беренгельд, — любовь становится высшим выражением всех наших чувственных способностей; она сравнима с постоянным вдохновением Пифии, восседающей на священном треножнике; она побуждает наполнить поэзией сердце и саму жизнь и, презрев землю, устремиться в небеса. Только тогда ты становишься достойным благороднейших стремлений и величайших свершений. Когда ты возлагаешь все это на алтарь сердца, тебя по праву украшают гирляндами и венками славы, увенчивают божественными лаврами, коих достоин тот, кто любит сильнее всех. Одним словом, любовь живет только в крайних проявлениях чувств; это дитя, возводящее взор к небу, когда ноги его тонут в грязи нашей земной юдоли.

Марианина чувствовала, как сердце ее переполняет тот ни с чем не сравнимый восторг, который может зародиться только в сердце женщины. Своими вдохновенными речами Беренгельд заставил трепетать все струны ее души, она грезила наяву, он же слил свой взор со взором нежной и задумчивой Марианины. В эту наполненную сладостным чувством минуту божественная тишина стала тем занавесом, под защитой которого два существа, без слов, навсегда посвятили себя друг другу. Руки их сплелись, оба любовались зажигавшимися на небе звездами, горами, друг другом. В этот миг Беренгельд познал наслаждение первых радостей любви: он чувствовал, как душа его преисполняется этими радостями, столь же недолговечными, как юность, как тучки небесные или как обрывочные картины, навеянные сном.

Он понял, что не достоин этой девушки: эта мысль мучила его целомудренное и благородное сердце; тем, кто рожден для бурь, потрясающих общество, неведома подобная щепетильность.

После такого признания чистая душа бедной Марианины ликовала. Девушка чувствовала себя на вершине блаженства. Внезапно Беренгельд устремил на нее смущенный взор.

— Марианина, ты чиста словно снег горных вершин, который ничто не может замарать; твоя душа словно роса, сверкающая поутру на лепестках цветов, этих избранников природы. Я не достоин тебя.

Девушка не отвечала, за нее говорили ее глаза: взгляд их сулил утешение и самую нежную любовь. Она ничего не поняла, но инстинктивно догадалась, что Беренгельд сильно расстроен.

Теперь во взоре Туллиуса читалось любовное томление, созвучное истоме, разлитой в окружавшей их природе. Почувствовав это, Туллиус ужаснулся силе нежных чувств, которые испытывал к прекрасной Марианине. Он вспомнил, что этот сверкающий кристалл, это средоточие радостей и наслаждений могло рассеяться как дым. Предвидя горести, однажды причиненные ему госпожой де Равандси, он встал и, побуждаемый внезапным вдохновением, обнял Марианину, крепко прижал ее к груди и запечатлел на губах ее страстный поцелуй. Проливая потоки слез на ее яркие, вновь расцветшие ланиты, он прошептал «прощай», резко выпустил ее из своих объятий и побежал, оставив ее в тревоге и тоске. Глядя, как друг ее карабкается по скалам и, раз обернувшись, еще быстрее устремляется вперед, она ощутила острую боль, пронзившую ей сердце: столь неожиданная и непонятная развязка напугала ее и причинила ей жестокие страдания.

Марианина медленно вернулась домой: это объяснение в любви навечно запечатлелось в ее памяти.


Беренгельд впал в глубокое уныние; все размышления его, окрашенные мрачной философией, отличающей его взгляды, сводились к тому, что вечная любовь есть не более, чем химера, и глупо надеяться, что женщина окажется способной на нее. Он заранее обрекал себя на страдания. Однако стоило Туллиусу вспомнить об очаровательной и восторженной Марианине, как все опасения его и доводы разлетались, словно дым. Но Беренгельд решил прекратить бороться с самим собой и отказаться от любви до тех пор, пока он не встретит женщину, способную дать убедительные гарантии своей верности.

Он попросил Верино, бывшего накоротке с одним из членов Директории, выхлопотать ему офицерский патент и рекомендательное письмо к генерал-аншефу итальянской армии. Он также попросил отца Марианины сохранить его визит в тайне и занялся приготовлениями к отъезду, стараясь скрыть их от проницательного взора матери. Жак Бютмель снова получил приказ быть готовым сопровождать Туллиуса; последний со страстным нетерпением ждал получения требуемых бумаг.

Марианина имела все основания усомниться в любви Туллиуса и, узнав о его планах, тайком лила горькие слезы.

Как говорил отец Люнаде, ребенок, который в шесть лет постоянно меняет игры, в восемь с трудом находит пищу для своего ненасытного любопытства, а в двенадцать со страстью предается учению, в восемнадцать непременно разочаруется в любви, возжаждет славы, потом пожелает добиться власти и к тридцати годам начнет умирать от тоски. И счастье, если к этому времени некая цель целиком захватит его воображение, возбудит жажду деятельности и удовлетворит страсть к великим свершениям. Именно поэтому добрый священник старался направлять ум Беренгельда в русло естественных наук, дабы поддерживать его в постоянном напряжении. Исследователя, стремящегося познать загадки мироздания, на каждом шагу ожидают новые открытия, так как окружающая нас природа являет собой поистине неисчерпаемый источник тайн.

Сейчас Туллиус возжаждал славы, и мать поняла, что ничто в мире не сможет воспрепятствовать ему оставить тихую сельскую жизнь, которая никогда не будет удовлетворять его характер. В отчаянии она проливала горестные слезы.

Однажды вечером госпожа Беренгельд приказала позвать к себе сына, как обычно погруженного в глубокое уныние: он никак не мог изгнать из своего сердца образ Марианины. Беренгельд нашел мать в спальне; она сидела возле огромного камина. Не вставая с места, она повелительным жестом указала на стул, предлагая ему сесть; движения госпожи Беренгельд были исполнены торжественности, каковой Туллиус еще никогда не наблюдал у матери.

— Сын мой, вы собираетесь покинуть любящую вас мать!.. Не отпирайтесь, — остановила она его, увидев негодующий жест, — я не собираюсь препятствовать вам, но я должна исполнить данную мною клятву.

В тот день, когда я произвела вас на свет, незнакомец, чей голос проникал мне прямо в душу, доверил мне послание, взяв с меня клятву, что я повторю его вам, как только вы соберетесь подвергнуть вашу жизнь неминуемому риску: теперь вы понимаете, сын мой? Я воспроизведу вам его слова, которые мне дозволено вспомнить лишь сегодня, благодаря дарованным мне неведомым способностям. Вот его слова.

Тут госпожа Беренгельд встала, гордо вскинула голову и, словно завороженная, произнесла:

— «Я могу спасти тебя от смерти, но не могу помешать убить тебя; я могу охранять тебя и дать тебе бессмертие, но смогу это сделать, только если ты останешься в родном краю; если ты покинешь родной очаг, то вдали от дома нас сведет только случай».

Госпожа Беренгельд замолчала и села. Странная речь произвела на Туллиуса неизгладимое впечатление; особенно поразила его госпожа Беренгельд: она говорила уверенно и вдохновенно, как никогда ранее. Ему захотелось расспросить ее, но она знаком показала ему, что слишком взволнована и не может ответить.

Горе госпожи Беренгельд, возможно, побудило бы Туллиуса отказаться от своих планов. Но загадочное послание, оставленное, по его мнению, Беренгельдом-Столетним Старцем или же существом, носившим это имя, такового действия не возымело. Вскоре Туллиус получил из Парижа патент на звание капитана и весьма лестное рекомендательное письмо к Бонапарту. Эти события и предопределили его отъезд; ему осталось только нанести своему сердцу решающий удар — иначе говоря, проститься с матерью и Марианиной.


Пять часов вечера; госпожа Беренгельд, стоя на крыльце дома, смотрит то на землю, где только что стоял ее сын, то на дорогу, по которой она проводила его. Замок, селение, окружающая ее природа — все кажется ей пустым и бессмысленным. Она больше не знает, где ее сын, но душа ее, все ее помыслы устремлены к нему; на щеках несчастной матери видны следы слез.

— Я видела его в последний раз, — произносит она, — и умру, не повидав его!..

И она возвращается в дом, унося с собой свое отчаяние.

За столом, при виде пустующего места сына, она по-прежнему велит слугам пойти и пригласить его и, не дождавшись ответа, сама отправляется звать своего мальчика. Она вздрагивает от каждого звонка колокольчика у калитки, каждый прозвучавший в горах выстрел напоминает ей о сыне; она жадно прочитывает все газеты. Чаще всего ее можно увидеть в молельне: она молится, чтобы шальное ядро пощадило свет ее очей. Ее снедает одна-единственная мысль, и мысль эта горька; ей не суждено прожить долго, тоска скоро источит ее.

В эту минуту она плачет! Она не плакала, обнимая на прощанье сына, так как по ее опечаленному лицу струились слезы Туллиуса. Сухие глаза матери ужаснули юного Беренгельда: он заколебался, но выстрел Жака заставил его вернуться к действительности. Провожая сына до горной тропы, она не чувствовала усталости; возвращалась она, согбенная под бременем навалившегося на нее горя, и ноги ее с трудом передвигались по земле. «Прощайте, матушка!» — звучало у нее в ушах вместе с глухим шумом шагов удалявшегося сына. Бедная мать!.. Тот, кому чуждо сострадание материнскому горю, не может именоваться человеком! Вечерний закат и утренний рассвет — свидетели ее слез, ее призрак присоединяется к сонму призраков тех безутешных матерей, чьи дети, увенчав себя лавровым венком славы, пали на поле боя.

Еще одно тяжкое прощанье ожидало Туллиуса. Но робкая Марианина, этот идеал возлюбленной, плакала в одиночестве, не смея докучать юному другу своими слезами; она понимала, что возлюбленный ее стремится к славе, и рыдала, не имея возможности препятствовать его планам.

Но разве она может не повидать его перед отъездом!.. Она хочет испытать горькую радость последнего свидания… Ревнуя к госпоже Беренгельд, Марианина искусно — всем известно: влюбленным помогает сама природа! — выспросила у Жака, по какой тропе отправится через горы ее дорогой Туллиус. Тропа проходила возле камня, ставшего свидетелем их поцелуя. Рано утром Марианина выскользнула из родительского дома, и задолго до того, как Беренгельд покинул замок, она уже сидела на каменном сиденье. Прислушиваясь к малейшему шороху, она ждет, когда вдали покажется ее любимый.

Шли первые дни января 1797 года, зима стояла холодная; в слабом свете, отбрасываемом скользящими по снегу лучами заходящего солнца, горы казались облаченными в траур. Марианина дрожала от холода и сгорала от любви; горная речка замерзла и умолкла; не слышно было веселых напевов пастухов. Все вокруг было созвучно душевному настроению Марианины; казалось, природа, разостлавшая повсюду свой снежный ковер, печалится вместе с девушкой, как некогда вместе с ней радовалась, щедро разливая повсюду светлые и чистые краски утренней зари.

Пока девушка ждет, утопая ногами в снегу, Беренгельд идет по горной тропе, удивляясь, что Марианина, которая была с ним так ласкова, не пришла проститься. Отсутствие ее лишь укрепляло его роковое решение навеки отказаться от любви: упиваясь обидой, он не слышал рассуждений Жака о том, как далеко до Вероны, где нынче разворачивается театр военных действий, как скоро они смогут туда добраться и успеют ли они принять участие в предстоящей битве.

Беренгельд взобрался на гору. Под ногами его скрипел снег. Неожиданно раздался тихий вскрик:

— Это он!..

Решив, что Марианина забыла его, Беренгельд испил до дна чашу горечи. Но в ту самую минуту, когда он допивал последние капли, он услышал голос девушки. Звуки знакомого голоса задели его самолюбие.

Взошедшая над горизонтом луна словно по волшебству набросила на окрестные скалы серебристый покров, расцвеченный отблесками ледников и снеговых вершин. Изумруды, сапфиры, алмазы и жемчуга изукрасили владения ночного светила, которому предстояло стать свидетелем прощания влюбленных.

Марианина простерла свои прекрасные белые руки навстречу восхитительной картине природы, ее исполненный любви взор вознесся следом за чарующим светом небесных планет.

— Туллиус, природа всегда была щедра к нам, она приветствует нашу любовь.

— И ты ждала здесь!.. — воскликнул Беренгельд.

— Да, я ждала тебя здесь, — ответила она. — Я надеялась, что, бросая последний взор в сторону любимой отчизны, ты вспомнишь о Марианине. Марианине, которая всегда будет любить тебя!.. которая любит тебя немножко ради себя, — произнесла она, улыбаясь лукавой улыбкой ангела, — но еще больше ради тебя!.. Марианина радуется, зная, что ты идешь навстречу славе, Туллиус, и она сделала все, чтобы скрыть от тебя свои слезы.

— Марианина!.. — воскликнул потрясенный Туллиус; дабы не выдать истинных своих чувств, он сразу посуровел. — В ответ на твое признание я отвечаю, что хочу забыть тебя, и сделаю для этого все, что в моих силах! Марианина, приказываю тебе сделать то же самое!..

Услыхав эти жестокие слова, прекрасное дитя в ужасе глядит на своего друга и заливается слезами.

— Беренгельд, — восклицает она, — я люблю тебя!..

— Марианина, ты веришь тому, что говоришь, сейчас ты честна, но через десять, через двадцать лет ты разлюбишь меня, а я… я хочу вечной любви!.. Но человеческая натура капризна, она не способна сберечь любовь… поэтому не трудись хранить мне верность… я освобождаю тебя от этой обузы. Прощай.

В эту минуту юная дочь гор почувствовала, как дикие, необузданные чувства захлестнули все ее существо. Схватив Беренгельда за руку, она закричала, и в этом крике слились воедино безумное отчаяние и острая боль:

— Беренгельд, этим непорочным светилом, что вот-вот скроется за тучи, этими немыми скалами, этим святым для меня местом, самой природой клянусь тебе, что не стану искать никого другого!.. Клянусь, что буду любить только тебя! Перед алтарем, озаренным светилом ночи, я обручаюсь с тобой навеки… Иди, беги, пусть тебя не будет рядом со мной пять, шесть, десять, двадцать, сто лет!.. Марианина останется прежней, равно как и ее душа! Но если сейчас я красива, то спустя годы красота моя увянет, смех мой умолкнет, а сама я зачахну от горя. Прощай!..

И, вложив в последний взгляд всю свою страсть, девушка в последний раз окидывает взором удивленного Беренгельда и, словно легкая газель, скользит прочь. Издалека доносятся ее рыдания, и эхо вторит им.

Взволнованный Беренгельд стоит, пораженный искренним всплеском чувств, протестующих против его жестоких слов. В ответ на его презрение из груди юной девы исторглась страстная клятва верности, безмолвными свидетелями которой стали величественные горы.

Заметив, что по щекам молодого воина катятся слезы, Жак вскидывает ружье и с кличем: «Вперед, к славе!» — энергично шагает по тропе, увлекая за собой Беренгельда.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Туллиус в армии.  — Сражение при Риволи. — Беренгельд в Египте.  — Битва за пирамиды. — Столетний Старец у пирамид

Утром 13 января 1797 года Жак и капитан Беренгельд прибыли в Верону; Туллиус представился генерал-аншефу.

Обдумывая план сражения при Риволи, Бонапарт изучал карту местности; в эту минуту в его кабинет вошел юный Беренгельд и протянул ему свое рекомендательное письмо от одного из членов Директории. Генерал поднял голову и застыл, пораженный необычной внешностью юного смельчака. Ознакомившись с посланием и запомнив имя и лицо новобранца, он на миг оторвался от бумаг и задал Беренгельду несколько вопросов.

Достаточно сказать, что республиканский генерал высоко оценил ответы юноши; назначив его в Четырнадцатую бригаду в чине капитана, он назвал ему пароль, чтобы тот мог попасть в расположение своей части, стоявшей в Ровине. Прощаясь, генерал сказал:

— Уверен, мы скоро увидимся!.. Вы обещаете стать великим человеком и прославите Францию… А теперь — до завтра.

Уже на следующий день Беренгельд оправдал предсказание Бонапарта.

Он получил назначение в подразделение, которым в сражении при Риволи командовал генерал Жубер; оно атаковало левый фланг австрийцев.

Французская армия закрепилась на трех холмах. На правом фланге одна бригада защищала высоты Сан-Марко, которые противник пытался захватить; две бригады левого фланга заняли позиции на холмах, называемых Тромбаларо и Зоро; наконец, Четырнадцатая бригада, то есть бригада Беренгельда, заняла позицию в центре Ровины. Сражение началось.

Австрийские авангарды, оттесненные к Сан-Джованни, оттягивали на себя большую часть сил французов.

Пылкий Беренгельд вместе с Жаком Бютмелем, беспрестанно выкрикивавшим: «Смелей, к славе!», бежали вперед, увлекая за собой батальон; они стремились захватить Сан-Джованни. В это время колонна австрийцев под командованием Липтау превосходящими силами атаковала левый фланг французов; пользуясь глубоким оврагом, скрывавшим их передвижение, австрийцы ударили бригаде в тыл, и, дабы не допустить расчленения бригады надвое, командование вынуждено было приказать солдатам отступить. Тогда командующий Четырнадцатой бригадой, левый фланг которой успел вырваться вперед, распорядился сосредоточить все силы на правом фланге; рота под командованием Беренгельда была брошена на произвол судьбы.

Оказавшись отрезанным от основных сил, Беренгельд вместе с горсткой храбрецов с бою захватил селение Сан-Джованни и продолжал защищать его с такой стойкостью и отвагой, что австрийцы отступили.

Бонапарт, предвидя, к каким плачевным последствиям может привести прорыв левого фланга, покинул свой пост на правом фланге и бросился исправлять положение: надо было помешать неприятельской колонне выйти на плато Риволи.

Заметив, что Липтау, окружив Сан-Джованни, не продвигается вперед, а продолжает сражение, Бонапарт никак не мог понять, что же остановило противника; послав неутомимого Массена вместе с его Тридцать второй бригадой, Бонапарт, оставив правый фланг и центральные позиции, где войска двинулись в наступление, направился к Сан-Джованни. Ему доложили, что селение защищает некий Беренгельд; Бертье, командовавший Четырнадцатой бригадой, удерживал захваченные им позиции. Он даже сумел послать свежее подкрепление Беренгельду. Прибыв на помощь вместе со своими доблестными солдатами, Массена восстановил равновесие сил.

Бертье, Массена и Жубер представили молодого капитана Бонапарту: генерал прибыл на место, чтобы лично проследить за отступлением неприятеля. Узнав молодого человека, явившегося к нему накануне, генерал-аншеф улыбнулся[19]Как вы уже догадались, далее мы не станем вдаваться в подробности военных подвигов Беренгельда; пространное изложение хода сражения при Риволи объясняется исключительно тем, что оно положило начало его военной карьере. Оставив в стороне события последующих пятнадцати лет, за которые наша армия прошла через всю Европу, мы упомянем лишь о фактах истории, касающихся непосредствено нашего повествования, и просим читателя мысленно дополнять их известными ему обстоятельствами. (Примеч. издателя.) .

Отвага и смекалка Беренгельда заставили замолчать тех, кто начал недовольно ворчать по поводу юного выскочки, получившего чин в кулуарах парижских канцелярий. В бою за Сан-Джованни батальон единодушно присвоил Жаку Бютмелю прозвище Смельчак, и оно осталось за ним навсегда.

Кампания завершилась Кампоформийским миром. Вернувшись в Париж вместе с генерал-аншефом, Беренгельд участвовал в торжествах, устроенных в честь доблестных воинов.

Беренгельд жил в великолепном фамильном особняке; в нем он и принял генерал-аншефа, уже приступившего к обдумыванию египетской кампании. Бонапарт посвятил Беренгельда в планы кампании и довел до его сведения свое намерение назначить его командиром батальона. Туллиус, в восторге от перспективы отправиться на древнюю землю жрецов Изиды, с радостью принял предложение генерала.


И вот Беренгельд под горячим бронзовым небом Египта. Только что завершилась битва за пирамиды. Девять часов вечера, грозные пушки умолкли, раздаются победные кличи, звучит сигнал к сбору.

Полковник, командовавший полком Туллиуса, убит; Бонапарт, свидетель отважного поведения своего адъютанта, прикрепил ему эполеты погибшего полковника; Беренгельд получил приказ преследовать беглецов, а по возвращении разбить бивуак в Гизе.

Отступающие мамелюки оказывают упорное сопротивление, земля перед древними пирамидами усеяна их телами. Туллиус равнодушно минует монументы древности, не чувствуя ничего, кроме усталости от сражения; фанатично преданный долгу, он рвется вперед, мчится и рассеивает остатки врагов, разбегающихся в разные стороны.

Армия раскинула огромный бивуак; полк Беренгельда расположился на отдых, а новоиспеченный полковник отправился к генерал-аншефу; доложив обстановку, он остался на ужин, во время которого генералы в один голос хвалили мужество и отвагу Беренгельда и — что гораздо более ценно — сам Бонапарт дружески пожал ему руку и подтвердил присвоение ему чина полковника. Благодаря своим талантам Беренгельд переступил через звание майора.

Исполнив свои обязанности, Беренгельд выскользнул из палатки Бонапарта; солдаты погрузились в сон; Туллиус направил свои стопы к пирамидам. Эти величественные сооружения напоминали ему о гениях ушедших веков и утоляли его стремление к возвышенному.

Ночь являла себя во всей своей красе, и ничто, кроме предсмертных вздохов мамелюков, не нарушало ее божественной тишины. По мере того как Туллиус продвигался вперед, мириады мыслей одолевали его, а гигантские пирамиды, на рассвете открывшиеся взорам солдат, благодаря его воображению выросли и стали еще более загадочными. Погрузившись в свои думы, Беренгельд не слышал стонов раненых, которых не успели подобрать или забыли. Усевшись на ящике от снарядов и созерцая горделивые вершины, вечное напоминание о народе, некогда населявшем Египет, он мечтал.

Картина ночи после боя, не оставлявшая никого равнодушным, не могла сравниться со зрелищем, представшим перед глазами Туллиуса. Задумавшись и не видя ничего, кроме горделивой вершины, чей силуэт четко вырисовывался на небосклоне, Беренгельд внезапно услышал легкий шум, исходящий от основания пирамиды. Звук отразился от камня, и ему показалось, что пирамида заговорила; опустив взгляд, он не поверил своим глазам!..

У подножия огромного сооружения появилось загадочное существо, чью внешность многократно описывали Маргарита Лаградна, Бютмель и мать Туллиуса. Глаза старца, бушевавшие яростным пламенем, казалось, говорили: «Я тоже буду существовать вечно!» Он воззрился на пирамиды как равный на равных. Не в силах от изумления двинуться с места, Беренгельд смотрел, как старик исчезает под гробницей фараонов, волоча за собой в каждой руке по мамелюку. Бесстрастно внимая их душераздирающим крикам, старец безжалостно тащил их по песку, за который они тщетно пытались уцепиться; он двигался медленно и размеренно, словно сама Судьба.

Пирамиды и отбрасываемые ими тени изменили оттенок ночного светила: лунный свет казался зеленоватым, немало способствуя усилению впечатления, произведенного этой сценой.

В четвертый раз старик выбирался на поверхность; к этому времени подземелья пирамиды поглотили восемь мамелюков. Очнувшись от оцепенения, молодой Беренгельд приблизился к пирамиде, дабы рассмотреть своего предка, если тот вознамерится еще раз выйти из своего убежища. Внезапно до слуха Туллиуса долетели глухие жалобные крики, исходящие из глубин величественного сооружения; но скоро крики прекратились.

Необъяснимый ужас охватил Беренгельда; на поле боя, усеянном телами павших воинов, мысль о смерти ни разу не посещала его. Но сейчас, когда он понимал, что раненые мамелюки неминуемо погибнут, их отчаянные вопли, в которых звучали жалобы на несправедливость жестокой судьбы, взволновали его. Когда крики смолкли, наступила мертвая тишина, и Беренгельд ощутил, как волосы у него на голове встали дыбом; все фибры его души трепетали. Он вспомнил истории, рассказанные Лаградной. Ее утверждение о том, что его предок живет уже целых четыре века, обрело плоть; семейное предание более не казалось ему химерой.

Проведя целый час в размышлениях, Туллиус внезапно увидел над собой огромную тень. Обернувшись, он встретился лицом к лицу с человеком, как две капли воды похожим на портрет Беренгельда-Скулданса, именуемого Столетним Старцем. При виде недвижно застывшей громадной фигуры Туллиус невольно попятился. Сделав несколько шагов, он замер, словно его околдовали.

— Ты не послушался моих советов! — произнес старец.

Слова, сорвавшиеся с непомерно больших губ странного создания, долетели до ушей Туллиуса, пригвожденного к земле неведомыми магическими чарами. Когда чары рассеялись, молодой Беренгельд принялся искать высокого старика, но тот исчез. Туллиус усиленно тер глаза, словно он только что проснулся: пылающий взор Столетнего Старца ослепил его. Он вернулся к себе в палатку, но перед его глазами по-прежнему стояла величественная человеческая пирамида, согбенная под бременем веков. Сухое и слепящее пламя ее адского взора, ее неторопливые движения были совершенно бесплотны; эта бесплотность настолько поразила воображение Туллиуса, что он никак не мог унять нервную дрожь, охватившую все его тело. Изнуренный, молодой полковник лег спать; и, засыпая, он видел перед собой призрак своего предка.

Беренгельд навсегда запомнил диковинные черты лица, изображенные на портрете Скулданса-Столетнего Старца, и не имел оснований сомневаться в своем сходстве со Столетним Старцем.

Сознавая полнейшую невозможность огромного физиономического сходства двух совершенно разных людей, один из которых давным-давно обладал седыми волосами и старческой внешностью, Беренгельд преисполнился желанием разгадать тайну этого сходства, ибо отныне он был уверен, что взор не обманул его.

Странная встреча целиком завладела его помыслами. Однако он находился только в начале своей карьеры, а потому честолюбивые стремления и жажда славы и власти еще продолжали прельщать его.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Беренгельд в Сирии.  — Чума в Яффе. — Столетний Старец исцеляет солдат и спасает Туллиуса.  — Туллиус во Франции.  — Он достигает высших ступеней власти

Военные действия стремительно развивались, а потому жаждущему величия и славы Беренгельду пришлось прекратить ломать голову над загадкой Столетнего Старца; бедствия, претерпеваемые нашей армией, вынуждали его постоянно пребывать в ратных трудах. Никогда не забывая о странном старце, он меж тем редко размышлял о нем.

Генерал-аншеф перенес военные действия в Сирию, где нашу армию настигла карающая длань чумы.

Неподалеку от Яффы, на возвышенности, располагался бывший монастырь, некогда принадлежавший греческим монахам; теперь он превратился в огромный лазарет, и охрана его была поручена полковнику Беренгельду. Опасное и не сулящее славы поручение он исполнял с истинно стоическим мужеством.

Большое монастырское здание было в основном разрушено, в целости сохранилась только церковь. В нее свозили неизлечимых больных.

Поведение людей, скопившихся в нефе, проявляло все свойства человеческой натуры; горя и страданий тех, кто заразился чумой, с лихвой хватило бы для возведения Храма Страданий. Каменные плиты были устланы телами заболевших воинов. Французские солдаты лежали, завернувшись в плащи или подстелив под себя охапку гнилой соломы; они не надеялись вновь увидеть родину и предавались самому мрачному отчаянию.

Побледневшие лица воинов, трепетавших от одной лишь мысли об ожидающей их бесславной кончине, представляли самую ужасную картину, которую только может представить человеческое воображение. Под сводами собора, где некогда звучали молитвы греческих монахов, сейчас разносились стоны умирающих. Впрочем, и тогда, и сейчас молитвы были напрасны, а свод по-прежнему невозмутим.

Дневной свет с трудом проникает сквозь стрельчатые окна; его бледные, словно свечение самой смерти, лучи освещают огромное кладбище живых мертвецов, где крики птиц, гнездящихся на верхних балках строения, которому сравнялось уже три века, смешиваются со стонами сынов Франции.

В углу один из них прижимается иссохшим языком к влажной стене, стремясь утолить страдания ощущением холодной свежести камня.

Другой, поджав ноги, сидит, неподвижно уставившись в одну точку. Скрестив руки на груди, он молча смотрит на землю, и во взоре его читается полнейшая покорность судьбе. Его римский, вернее, французский стоицизм, с которым он переносит свои мучения, заставляет содрогнуться от ужаса; этот человек не молод и умеет страдать.

Еще дальше ослабевший юноша бессильно клонит голову к земле: сейчас он испустит последний вздох. Рука его тянется к сабле, он пытается улыбнуться, но улыбка эта так же надрывает душу, как и стоическая покорность судьбе старого солдата.

Кто-то ищет руку товарища по оружию, чтобы сказать ему последнее прости; он находит ее, касается — но рука давно закоченела, друг его умер, и он сейчас последует за ним.

Старый солдат горестно восклицает:

— Я больше не увижу Франции!..

Молодой барабанщик вторит ему:

— Я больше никогда не увижу матери!..

— Воды! Воды! — несется вопль, рвущийся из глоток нескольких страждущих, которые пытаются встать и, не сумев достичь желаемого, злобно и яростно требуют хотя бы на время облегчить их страдания.

Неподалеку от этих разъяренных созданий, более напоминающих выходцев из могилы, нежели людей, слышны веселые голоса: несколько воинов рассказывают друг другу скабрезные истории и обмениваются двусмысленными шуточками. Гений нации напоминает о себе даже на краю могилы.

Над всей этой жуткой сценой звучит непрерывный хор жалоб: кажется, что стенает каждый камень, которому вторит каждая колонна. Глядя на это множество страждущих и умирающих людей, начинаешь думать, что пред тобой отверзлись врата ада и распахнулись двери дворца Сатаны.

Кто-то умирает, сжав руку друга, кто-то обнимает своего товарища по оружию. Бывшие враги помирились, они самым трогательным образом заботятся друг о друге, а потом умирают с криком: «Да здравствует Франция!» С другой стороны несется: «Да здравствует республика!» Эти восторженные возгласы нарушают тишину смерти, царящую в других отсеках собора. Тот, кто желает дополнить палитру человеческих чувств, может отыскать солдат, считающих свои деньги; вскоре монеты, выпав из их безжизненных рук, со звоном катятся по полу. Можно видеть умирающих, оспаривающих друг у друга солому и воду или торопящихся унаследовать жалкий скарб погибшего соседа; но вскоре умирают и они, и кисловатая вода — самое ценное наследство — переходит к следующему, и так до тех пор, пока не найдется наиболее крепкий, который успеет выпить ее прежде, чем умрет сам.

Все вдыхают раскаленный воздух, вокруг слышны стоны, повсюду витает бледная и жестокая смерть, одаряющая каждого своим ядовитым поцелуем. Храм превратился в Чертог Страданий: те, кто еще не умер, обессилев, лежат на трупах товарищей.

Беренгельд ходит среди этих людей, проливая бальзам утешения на их истерзанные души; все, кто видят его, шлют ему свое благословение, он кажется настоящим божеством, ибо слова его облегчают страдания и вселяют смирение. Посреди этой картины воистину нечеловеческих мучений мы видим женщину, исполненную чувствительности и сострадания; ее появление можно сравнить только с явлением богини: те, на кого она распространяет свои заботы, не устают возносить ей хвалы в столь трогательных словах, что, если их слышат ангелы, они наверняка проливают слезы вместе с ней.


Восточная ночь несет с собой прохладу, кою все встречают возгласами облегчения. В такие минуты отдельный человек исчезает, остается единая людская масса, и эта измученная масса на разные голоса благодарит природу!.. Выйдя на воздух, Беренгельд смотрит в небо. Душе его, истерзанной зрелищем человеческих страданий, необходим отдых; он садится на упавшую колонну, и взор его невольно устремляется на мертвые тела, которые выносят из лазарета и сжигают.

Неожиданно стоящий у входа в монастырь караульный громко вскрикнул; Туллиус быстро обернулся и увидел, как подобно восставшему из могилы призраку в пристанище страданий проскользнул Столетний Старец.

Вернувшись под своды собора, Беренгельд стал свидетелем всеобщего изумления, вызванного видом этого странного существа; все чувства умолкли, объединившись в одно-единое, извечно присущее человеку чувство, а именно любопытство.

Войдя в обитель смерти, Столетний Старец водрузил на обломки алтаря огромный сосуд и поджег его содержимое. Вспыхнуло пламя, очищающее воздух от чумных миазмов; его голубоватый свет заиграл на лице старца. Однако от встревоженного взора полковника не укрылись ни трупная плоть, ни вековые морщины. Старец стоял и, не говоря ни слова, помешивал горящую вязкую жидкость, благотворно влиявшую на воздух в храме; движения и поза этого человека делали его похожим на настоящее божество.

Когда воздух очистился, высокий старец быстро прошел по рядам, раздавая крохотные порции сиропа, который он черпал из огромной старинной амфоры. Он с легкостью держал сей сосуд и при необходимости столь же легко встряхивал его, что свидетельствовало о его поистине необыкновенной силе.

Не смея препятствовать старцу в исполнении его загадочных обязанностей, Беренгельд вздрогнул, заметив, как тот приближается к нему. Действительно, предок его обошел каждого солдата и теперь находился в десяти шагах от Туллиуса. Подойдя ближе и одарив офицера ледяной улыбкой, он произнес: «Неосторожный!» — и, сняв со своих плеч синий плащ, со словами «В этой одежде тебе ничего не грозит» укутал в него потомка.

— Кто ты? — в растерянности спросил полковник.

Услышав такой вопрос, старец окинул его завораживающим и наводящим ужас взглядом и, взяв Беренгельда за руку, ответил:

— Вечный!

Необычный голос его прозвучал столь громогласно, что своды собора содрогнулись. Не стоит удивляться растерянности тех, кому довелось созерцать это загадочное существо, ибо в его присутствии даже самый отважный человек ощущал, как подавляет его чувство превосходства, исходящее от этой колдовской личности, и как ужасны испускаемые ею невидимые и всепроникающие флюиды.

Беренгельд рванулся вперед, давая понять, что хочет последовать за старцем, вознамерившимся вновь обойти каждого чумного больного. Но Столетний Старец мановением руки остановил полковника и произнес замогильным голосом: «Оставайтесь здесь! Только я могу без опасения приближаться к страждущим».

В самом деле, вытянув указательный палец, он повелительным жестом указал на женщину, солдат и всех тех, кто еще не заболел, и приказал им выйти из монастыря. Оставшись один на один с больными чумой, он закрыл за собой дверь.

Все, кого таинственный старец вывел из собора, окружили полковника, погрузившегося в глубокую задумчивость и совершенно не ощущавшего необычного запаха, всепроникающего и неведомого, исходившего от его плаща. Все смотрели на Туллиуса с молчаливым любопытством; впечатление, произведенное появлением исполинского старца, было столь ярким, что, хотя стояла глубокая ночь, никто не мог заснуть. Один из солдат воскликнул:

— Что за взгляд!

— Он причинил мне боль, — сказала молодая женщина.

— Старик похож на вас, полковник, — произнес один из адъютантов. Беренгельд вздрогнул.

— Ему, наверное, лет сто, — раздался голос одного из санитаров, убиравших трупы.

— Кто он? — спросил еще кто-то.

Беренгельд не отвечал.

В этот момент дверь распахнулась, и из нее вышел огромный старец. Вид у него был усталый, взор затуманен, лицо выражало крайнюю степень утомления. Вздыхая и не обращая внимания на тех, кто смотрел на него, он прошел сквозь почтительно расступившуюся толпу.

— Теперь эти выздоровеют! — глухим голосом произнес он, медленно направляясь к горной тропинке; вскоре он исчез, словно блуждающий огонек.

Опасаясь за жизнь больных, все устремились в собор: там царила пугающая тишина. В свете нарождающегося дня на полу вповалку лежали солдаты. Подойдя поближе, все убедились, что они безмятежно спят; дыхание стало легким, бледные лица утратили нездоровый зеленоватый оттенок, черты их больше не искажало страдание. На правой руке у них был крестообразный надрез, затертый черной субстанцией, в которой все узнали сожженную бумагу.

Воздух в храме был чист, в нем витал легкий запах серы, от страшного зрелища, еще несколько часов назад повергавшего в ужас любое воображение, не осталось и следа.

Один из солдат проснулся, встал, взял свою одежду, оделся, а когда к нему подбежали и принялись расспрашивать, он не ответил ни на один вопрос, не сказал даже, каким образом ему сделали надрез; он знал только одно: он выздоровел. Итак, все восемь сотен воинов, что лежали больными в храме, вышли, построились в боевой порядок, и каждый поцеловал руку полковника.

Те, кто был уверен в том, что видел старца наяву, возвратившись в штаб-квартиру, рассказывали поистине фантастические истории о таинственном спасителе, равно как и о событиях этой загадочной ночи, и рассказы эти быстро распространились среди солдат. Воины, успевшие заразиться страшной болезнью, отправлялись в монастырь, и под воздействием воздуха, наполнявшего теперь его помещение, и благодаря влиянию благотворных флюидов, коими старик зарядил стены, у них исчезли признаки начинавшейся чумы.

И вскоре эпидемия была остановлена.

Генерал-аншеф в одиночестве сидел у себя в кабинете, когда к нему явился Беренгельд и доложил об этом странном происшествии. Но полковник решил скрыть некоторые факты, известные ему с самого детства, иначе говоря, не сообщать о том, что загадочный старец является одним из его предков.

— Полковник, — произнес генерал, увлекая Беренгельда в самый дальний угол, — я видел этого старца, именно ему я должен быть благодарен за свою неуязвимость и… многие другие вещи!.. — добавил генерал, глядя на Туллиуса проницательным взором, отличавшим его от остальных людей. — Но, — поразмыслив, проговорил он, — вы очень похожи на него, полковник!

— Это правда!

— Что за человек! А какой взгляд! — воскликнул Бонапарт. — Ощутив на себе огненный взор старца, я содрогнулся — единственный раз в своей жизни!

Но последовавшие вскоре известные всем события заставили тех, кто был свидетелем сей странной истории, позабыть о ней; Беренгельд один вернулся во Францию, воины его полка погибли в песках Сирии и Египта.


Мы не станем вдаваться в подробности событий, случившихся во Франции и в Европе после возвращения Бонапарта из Египта и до начала войны в Испании, а только кратко расскажем о том, что непосредственно относится к нашему герою.

Всем известно, что Бонапарт особенно благоволил к воинам, последовавшим за ним в Египет. Беренгельд получил чин бригадного генерала, а затем генерала дивизионного. Когда же консул стал императором и создал империю, Беренгельд часто появлялся в качестве ее посланника при многих европейских дворах.

Именно в то время герой наш пребывал в расцвете своего могущества и известности; теперь он сам мог судить, какова жизнь сильных мира сего. По достижении новых высот, изобретенных человечеством, его охватывало отвращение, обычно посещавшее его тогда, когда он что-либо завершал; вот и теперь он обнаружил, что, находясь на верхней ступени лестницы, сооруженной человеческим честолюбием, сосредоточив в руках своих неслыханное могущество, осыпаемый всеми почестями, какие только можно пожелать, он остался тем же человеком, что и прежде: ничто не изменяло течения его жизни. Согласно его собственным наблюдениям, любой владыка ест, пьет и спит точно так же, как беднейший из его подданных, с той лишь разницей, что вино в хрустальном кубке первого нередко содержит яд, тогда как второй с удовольствием глотает сей напиток, зачерпывая его ладонью; когда первый равнодушно вкушает изысканную пищу с серебряных блюд, второй довольствуется грубой едой из старой глиняной тарелки; пуховая же перина первого порой бывает настолько жесткой, что он желает поскорей избавиться от нее, тогда как второй с наслаждением черпает из сокровищницы желаний, постоянно рисуемых его воображением, ибо оно одно ведает, чего у него нет и что он стремится создать или получить.

Беренгельд, с самого своего отъезда не имевший возможности повидать матушку и Марианину, заранее радовался, предвкушая их удивление, когда он приедет к ним обеим и продемонстрирует все свои регалии, награды и отличия.

Лошади мчались во весь опор, но он мысленно постоянно подгонял их, дабы как можно скорее приблизить долгожданный миг сладостного свидания: ведь ему предстояла встреча с нежнейшей из самых нежных матерей!.. В Г… его нагнал курьер, посланный префектом Верино; посланец сообщал, что госпожа Беренгельд только что скончалась и последние слова ее были обращены к Туллиусу. Она робко пеняла судьбе за то, что та не позволила ей еще раз увидеть своего мальчика, отчего смерть ее была исполнена глубочайшей печали. Марианина не отходила от изголовья матери своего возлюбленного, окружив госпожу Беренгельд заботами нежной и послушной дочери; в остальном же красавица не желала поступаться своей гордостью, а потому не написала генералу ни строчки.

Генерал упрекал себя за то, что не написал матери и не предупредил ее ни о приезде в Париж, ни о своем решении отправиться в Беренгельд. Пока он предавался неизбывной печали, его нагнал курьер, посланный вдогонку самим повелителем, и вручил депешу, безотлагательно призывающую его в столицу: монарх желал поручить ему командование одной из армий, отправлявшихся в Испанию.

Послание удивило Беренгельда, ибо ему было известно о похвальной привычке Бонапарта удалять от себя людей выдающихся и умных, всех тех, кто, будучи во всем достоин его, могли говорить с ним на равных. Нелицеприятные и честные советы этих людей нередко противоречили честолюбивым планам правителя. По этой причине генерал вот уже долгое время находился в опале. Однако Туллиус подчинился.

Опечаленный известием о смерти горячо любимой матушки, Беренгельд, испытывая отвращение ко всему, отправился в Испанию с мыслью погибнуть в одном из сражений и тем самым славно завершить существование, начавшее тяготить его.

Здесь уместно будет сделать отступление и сообщить, что моральный недуг обычно поражает души чувствительные, подобные душе Беренгельда, и происходит это именно тогда, когда человек, достигнув вершины своих желаний, успевает на ней обосноваться. Являясь одним из самых богатых людей во Франции, Беренгельд в точности не знал размеров своих владений; ему было известно лишь, что под мудрым управлением они приносят дохода вдвое больше, чем любое иное поместье в стране. Хозяйство же его велось рукой твердой и мудрой, о которой можно только мечтать. Туллиус мог позволить себе любую прихоть; власть более не прельщала его; от любви он брал одни лишь удовольствия; слава немало способствовала его успеху в глазах прекрасного пола, и скоро легкие победы на поприще соблазнителя пресытили его. Наука о человеке не могла предложить нашему герою ничего нового — единственным неисчерпанным предметом оставалась химия, но для вдумчивых занятий ею у него не хватало времени. В подобных обстоятельствах жизнь человека, обладающего душой Беренгельда, превращалась в бесцветное существование, сравнимое с оперной декорацией, глядя на которую наметанный глаз видит только пружины и машинерию. Когда любопытство удовлетворено и стремиться более некуда, смерть видится счастьем, жизнь теряет свою притягательность, и могила кажется убежищем.

Смерть матушки усугубила его мрачное расположение духа; и вот в 18… году он убыл в Испанию с твердым намерением навсегда упокоиться в тамошней земле.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Битва при Л***. — Болезнь генерала.  — История юной испанки. — Генерал при смерти.  — Окончание мемуаров генерала

Отчаянная храбрость Беренгельда и его трогательная доброта, то есть недуги, обычно присущие душам чувствительным, снискали ему любовь солдат.

Смерть не желала распахнуть ему свои объятия: эта жестокосердая богиня, похожая на всех женщин сразу, отказывалась принять постоянно, с упорной настойчивостью предлагаемый ей дар.

Бонапарт находился в Испании и лично руководил всеми операциями. В одном из сражений, Ставшем для Беренгельда последним, генерал внезапно исполнился отвращением к войне и власти.

Испанцы, укрепившиеся на одной из гор, простреливали из двух удачно размещенных батарей единственный доступный для подъема склон. Этот столь хорошо обороняемый бастион нарушал планы Бонапарта, желавшего довершить разгром врага и разбить его наголову. Сердце императора клокотало от ярости, видя подобное сопротивление; четыре раза разъяренные гренадеры из его гвардии делали попытку подняться на гору и все четыре раза были сметены ураганным огнем. Обескураженные, они вернулись, окончательно отказавшись от своих бесплодных попыток захватить высоту. Когда Беренгельд во главе корпуса польской кавалерии прибыл сообщить о поражении противника, раздраженный до крайности Бонапарт приказал своим доблестным офицерам следовать за ним и лично двинулся на приступ смертоносной горы, вышагивая впереди, словно на параде; разгневанное лицо его пылало.

— Я запрещаю вам произносить слово «невозможно», для моих гренадеров нет ничего невозможного, — сурово отчитал он командира, пытавшегося оправдаться за невыполнение приказа.

— Сир, — отвечал офицер, — прикажите, и мы вернемся на гору и все как один там погибнем!

— Вы даже этого не достойны!.. Я предоставлю эту честь моим полякам, они возьмут укрепление. Теперь дело за вами, Беренгельд!..

Любой недоброжелатель подумал бы, что Бонапарт решил избавиться от генерала, чей возвышенный ум раздражал его.

Повинуясь приказу императора, Беренгельд сделал знак своему отряду и галопом помчался по склону горы; с двадцатью солдатами он добрался до плато, порубил испанцев и захватил батарею. Остальные солдаты перекрывали противнику пути отступления.

Подвиг Беренгельда и его воинов произвел огромное впечатление на Бонапарта и его офицеров; когда же Беренгельд с остатками своего отряда вернулся к монарху доложить о выполнении приказа, тот уже нес в себе зародыш смертельной болезни, порожденной необычайным возбуждением, вызванным бесполезной гибелью храбрецов, бессмысленно принесенных в жертву честолюбию. Ибо вполне можно было окружить гору и, подвергнув испанцев длительной осаде, заставить их либо умереть от голода, либо сдаться на милость победителя. Однако подобные медлительные средства были не во вкусе того предприимчивого человека, в чьих руках находились бразды правления.

По причине болезни, определенной военными врачами как смертельная, Беренгельд и большая часть его дивизиона остались в этой местности. Удрученные воины горевали, услышав приговор врачей, с быстротой молнии разнесшийся по всему войску; солдаты оплакивали отца, офицеры доброго друга.

Еще до начала болезни генерал проявил интерес к некой юной испанке; опасно заболев, он по-прежнему продолжал расспрашивать о ней. Эта девушка жила в доме по соседству с особняком, где разместился генерал.

С пылом, присущим дочерям этой опаленной солнцем страны, Инес полюбила одного французского офицера. Брат Инес, впадавший в неистовство от одной лишь мысли о том, что по его родной земле ступает вражеская нога, поклялся уничтожать каждого француза, которого он встретит, будь тот с оружием в руках или безоружный, молод или стар, друг или враг. Дон Грегорио убил возлюбленного своей сестры в ту минуту, когда тот выходил из ее дома. Инес услышала последний крик любимого, у нее на руках он и испустил последний вздох.

И вот девушка, являвшая собой настоящий портрет Гебы, сошла с ума; ее безумие могло разжалобить самые черствые сердца. Целыми днями она безмолвно сидела на том самом месте, где был убит ее дорогой Фредерик, уставившись на беломраморные плиты с пламеневшим на них кровавым пятном и не давая никому смывать это страшное свидетельство смерти. В одиннадцать часов вечера она слабо вскрикивала и принималась умолять невидимого собеседника: «Грегорио, пощади, не убивай его!..» Затем она плакала и снова умолкала. На окно ее пришедшего в запустение дома ей ставили еду, но она принималась за нее только тогда, когда муки голода становились нестерпимыми.

Она всегда сидела на одном и том же месте, в одной и той же позе, волосы ее разметались по плечам, она не давала снять с себя запятнанное кровью платье; недвижная, в окровавленном платье, она напоминала изваянную из камня статую отчаяния. Всем, кто останавливался возле нее, пытаясь с ней заговорить, она улыбалась, но улыбка эта, одинаковая для всех, хранила печать отчуждения и надрывала душу даже самым бесчувственным людям.

В любое время суток ее можно было видеть на привычном месте, а если она иногда и покидала его, то лишь затем, чтобы подойти к двери, в которую она обычно впускала Фредерика; там она прислушивалась, изо всех сил вытягивая свою хорошенькую шейку, ее чуткое ушко улавливало одной ей слышный шум, навсегда запечатлевшийся в ее памяти, и взор ее, блуждающий по саду, жаждал разглядеть желанную фигуру. Внезапно несчастная девушка вскрикивала: «Дверь хлопнула, вот он!..» — бросалась навстречу существу, появлявшемуся на тропинке в результате ее бурного расстроенного воображения и сжимала его в своих объятиях: она обнимала призрак Фредерика и бережно и ласково, как пристало нежной возлюбленной, провожала его в свою комнату. Но обман быстро рассеивался, и она, испустив страшный вопль, с искаженным лицом и со взором, исполненным ужаса, вся дрожа, возвращалась на свое место.

Днем можно было увидеть, как она жадно вглядывается в даль, высматривая милого друга; в такие минуты ее помертвевшие глаза вновь выразительно блестели, в них вспыхивала искра жизни, и не было ничего более удивительного, чем это мгновенное пробуждение от сна, похожего на смерть. Взгляд ее, обычно смутный и неопределенный, через тончайшие нюансы чувств нежных и возвышенных, коими обычно окрашены наши воспоминания о любви, начинал блистать всем своим радостным великолепием. Затем мало-помалу счастливые искорки угасали, и он вновь становился тусклым, подергиваясь покровом смерти ее разума.

Однажды вечером генерал, уже приготовившийся покинуть этот мир под усиливающимся натиском болезни, вновь попросил рассказать ему о юной мученице любви. Один из офицеров ответил, что сегодня ночью в доме Инес случилось нечто необыкновенное и бедная девушка с самого утра твердит: «Какие глаза!.. Что за ослепительный, адский блеск! Это сам дьявол!.. Но мне все равно, если он может помочь мне вновь увидеть моего Фредерика, я согласна стать его служанкой».

Офицер также сообщил, что несчастная облачилась в самое роскошное свое платье, убрала волосы, надела драгоценности и теперь сидит у окна и беспрестанно выглядывает на улицу; глаза ее лихорадочно блестят, и она то и дело восклицает:

— Ах, да где же он?.. Где же он?..

Черные тучи заволокли сверкающее звездами ночное небо Испании, равнина, где раскинулся Алькани, окрасилась в мрачные тона, удушливая жара тяжелым плащом окутала землю. В комнате генерала открыли окна. Офицер, коротко сообщив о новом приступе безумия Инес, удалился, пожав на прощанье пылающую руку генерала.

На самом же деле он заметил, как во время его недолгой речи черты лица Беренгельда резко обострились; почувствовав, что смерть уже стоит возле кровати генерала, и не имея мужества перенести предстоящий печальный спектакль, полковник поспешил удалиться из сумрачной обители, наполненной гибельными миазмами. Подле генерала остались дежурить два хирурга, в чьих глазах читались лишь тревога и отчаяние.

Полковник сообщил роковые известия солдатам, с тревогой ожидавшим во дворе особняка. Двор постепенно наполнился народом, у всех были скорбные лица, многие плакали. Всюду были слышны вздохи, исполненные горечи и сострадания. Когда же один из хирургов подошел к окну, взоры с надеждой обратились к нему.

Генерал пребывал в сознании, душа его по-прежнему принадлежала миру живых; обрывки мыслей и воспоминаний вихрем проносились в его пылающем мозгу.

Внезапно толпа расступилась, давая дорогу странному человеку необычайно высокого роста; он шел размеренным шагом, прикрывая капюшоном плаща свою огромную голову. Войдя в особняк, он направился прямо в комнату умирающего генерала.

Увидев огромного незнакомца, двигавшегося медленно и сопровождавшего каждый свой шаг странными телодвижениями, оба хирурга заледенели от страха; еще больший ужас, нежели это невозмутимое до жути спокойствие, внушали сверкавшие адским блеском глаза незнакомца. Старик приблизился к кровати больного и, прощупав его пульс, скинул плащ, извлек из кармана флакон необычной формы и обрызгал комнату каплями какой-то вязкой жидкости: тотчас в воздухе повеяло всепроникающим холодом, и генерал, метавшийся в жару, открыл глаза… Первое, что он увидел, было суровое чело склонившегося над ним Столетнего Старца. Беренгельд вздрогнул и воскликнул: «Дайте мне умереть, я хочу умереть!..»

— Дитя! — с суровой жалостью ответил старец глухим и надтреснутым голосом. — Я хочу, чтобы ты жил! Ты же знаешь, я могу излечить тебя от любой смертельной болезни, — я только не смогу спасти тебя от пули или клинка!..

Услышав эти слова, генерал сел и, глядя прямо в страшные глаза своего предка, спросил:

— Так, значит, вы и есть тот самый ученый Беренгельд, родившийся в тысяча четыреста пятьдесят шестом году?.. Если это так, то я согласен жить — для того, чтобы разгадать вашу тайну!

Не отвечая, старец плавно покачал убеленной сединами головой; Беренгельду показалось, что на его почернелых, словно выжженных губах промелькнула легкая улыбка: так улыбается человек, неожиданно услышавший необычайно приятную для него похвалу.

— Через два часа я вернусь и спасу тебя! — произнес призрачный старец, возлагая руки на голову генерала и направляя на них весь свет, излучаемый его сверкающими глазами. Невыразимое спокойствие охватило Беренгельда; уходя, таинственный старик приказал обоим хирургам сохранять спокойствие и никого не впускать в комнату больного.

Как только дверь за странным созданием закрылась, хирурги бросились искать следы только что пролитой жидкости. Но все поиски их были напрасны.

Огромный старец вновь завернулся в плащ, скрыл свою жуткую седую голову под бесформенным капюшоном и покинул особняк.

Путь его лежал к перекрестку, где прекрасная Инес, с улыбкой надежды, блуждающей на бесцветных губах, с нетерпением ожидала его. Остановившись перед безумной, он откинул капюшон и впился в нее грозным вопрошающим взором, от которого невозможно уклониться.

Смертельно побледнев, молодая женщина в последний раз взглянула на следы крови Фредерика и замерла, не имея сил оторвать взор от страшного напоминания; устав ждать, старец медленно обернулся и прикрикнул на нее своим замогильным голосом:

— Чего ты ждешь? Тебе мало охватившего тебя безумия?.. Иди за мной, что тебе еще делать в этой жизни?

Опустив голову, Инес открыла дверь, со скрипом повернувшуюся на заржавевших петлях, ибо вот уже шесть месяцев никто не открывал ее, и последовала за старцем. Двое соседей стали свидетелями этой странной сцены.


Спустя два часа после того, как в небесных пажитях отгремела гроза и ночь снова явила себя во всем своем сверкающем великолепии, огромный старец вошел во двор особняка генерала. Двор был пуст. Поднимаясь по лестнице, он увидел двух плачущих хирургов; они останавливают его и просят выслушать их. О ужас!.. Страшный предсмертный хрип оглашает лестницу… Генерал умирает!..

Стремительно, словно сама мысль, старец в один прыжок очутился возле изголовья Беренгельда.


Хирурги, стоявшие на лестнице, засвидетельствовали, что Столетний Старец вышел от генерала, держа в руках пустой флакон. Больше старца не видел никто. Хирурги и врач, вбежавшие в спальню больного, нашли генерала спящим. Вскоре он пробудился. Беренгельд ничего не помнил из того, что с ним произошло, только чувствовал, что губы его горят, словно их обожгли раскаленными угольями, и часто подносил к ним руку.

Спустя три дня генерал сделал смотр своей дивизии.

В его честь был устроен торжественный обед: войска, находившиеся в его подчинении, пожелали отметить чудесное выздоровление своего командира. Во время обеда Беренгельда посвятили в некоторые странные подробности его лечения.

Во время грозы солдаты заметили, как исполинский старец вел Инес к пещере; вышел он оттуда уже без своей юной спутницы. С тех пор девушку больше никто не видел. В душу генерала закрадывались самые черные мысли.

Минуло четыре года; все это время Беренгельд ни разу не видел своего предка.


Здесь завершаются мемуары Беренгельда; далее следует приписка, сделанная им перед тем, как отослать их префекту.

«Совершенно очевидно, что существо, о котором вчера шла речь, является тем самым старцем, которого я встречал возле пирамид и в Яффе; этот же старец спас меня в Испании.

Относительно последнего могу сказать, что он поступил бы гуманнее, если бы дал мне погибнуть, ибо жизнь мне в тягость и я уже давно существую только ради того, чтобы разгадать удивительную тайну Столетнего Старца. Устав от бремени величия, власти и могущества, я собираюсь вручить императору прошение об отставке и все свое время посвятить поискам странного существа, чья жизнь воистину являет собой настоящую загадку.

В случае если мне не удастся разгадать ее, я вернусь в Беренгельд, и, если Марианина еще верна клятве, данной ею в горах, я вручу ей свою девственную душу и постараюсь вознаградить за ее любовь».


Завершив чтение рукописи, чиновники почувствовали, как их охватывает непонятный ужас; им показалось, что в комнату входит загадочный старец, и они со страхом смотрели друг на друга. Когда волнение улеглось, префект призвал всех сохранить прочитанное в строжайшей тайне.

С рукописи сняли копию и вместе с оригиналом отослали ее генералу Беренгельду, дополнив ее изложением событий, произошедших в Туре, дабы генерал передал эти документы министру полиции.

Мы же последуем за генералом в Париж.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Высокий старец появляется вновь. — Генерал пытается догнать его.  — Старый замок и его владелец.  — История одной хорошенькой женщины, рассказанная ямщиком с подставы. — Генерал подъезжает к Парижу

Ознакомившись с воспоминаниями генерала Туллиуса Беренгельда, повествующими об основных событиях его жизни, нетрудно догадаться, какого рода мысли обуревали его, когда он сидел на вершине холма Граммона.

Единственным утешением генерала оставалась вера в истинную любовь, и лишь надежда отыскать Марианину примиряла с жизнью его во всем разуверившуюся душу.

Однако встреча со старцем и последовавший за ней печальный спектакль, подмостками которого стал город Тур, окончательно убедили его в существовании необычного предка; уверившись, что, вопреки всему, предок его является человеком, и никем иным, мысли генерала приняли иное направление, и думы о Марианине мгновенно отошли на второй план. Все свои душевные силы Туллиус решил сосредоточить на раскрытии тайны необычайного могущества и — главным образом — секрета долгой жизни странного человеческого существа, коим являлся его предок.

Пока карета катила к Парижу, размышления генерала обрели иную, менее мрачную окраску: он наконец заметил бескрайнее поле, способное поглотить и обратить на пользу пыл его мятущейся души.

Эта плодородная нива именовалась естественными науками; ее беспредельный простор всегда оставлял человеческому уму надежду на открытие, несмотря на то что многим уже удалось приподнять уголок вуали, скрывавшей загадочное лицо природы. В самом деле, существование Столетнего Старца генерал мог объяснить себе только наличием некой таинственной науки, отрицающей понятие невозможного.

Однако последнее событие, свидетелем которого ему довелось стать, ужаснуло его, и любое напоминание о нем порождало в его мозгу вихрь леденящих кровь мыслей. Вспоминая рассказы матери и сопоставляя различные поступки старика, он убеждался, что предок его, помимо владения секретом долгожительства, обладал еще множеством необычных способностей.

Уверенность в физическом бессмертии постоянно поддерживает надежду на все новые и новые способы обретения безраздельного господства над этим миром. Обычно подобные размышления доводят людей до умопомешательства; жертвой последнего стал отец Беренгельда. Давно известно, что душа наша всегда получает серьезное потрясение от подобного знания, ибо нет такого человека, кто, совершив некое открытие, пусть даже совсем незначительное, остался бы совершенно бесстрастным к достигнутому результату.

Пребывая во власти новой всепоглощающей идеи, разгоревшейся в нем с силой подлинной страсти и сулившей стать единственной целью его существования, Беренгельд прибыл в Ментенон; всю дорогу он предавался глубоким размышлениям, характер которых мы попытались вам описать.

Пока перепрягали лошадей, генерал вышел из кареты и отправился прогуляться. Из конюшни доносились оживленные голоса; услыхав их, генерал, проходивший мимо, остановился и заинтересованно прислушался.

Разговаривали двое: старый ямщик, только что вернувшийся на подставу, и ямщик молодой, готовивший лошадей, чтобы везти генерала дальше.

— Говорю тебе, что это был он!..

— Да нет, быть того не может.

— Я узнал его, он совсем не изменился, ни один волос, белый, словно мундштук новой трубки, не шевелился на его голове. Вот только взгляд показался мне еще более пронзительным, чем прежде, и пусть сломается мой новый кнут, пусть я увязну в канаве, если глаза его не блестели, словно начищенные пуговицы на новой ливрее, когда на них падает солнце. Да, этот великан много чего знает.

— Уж очень он дряхл.

— Конечно, дряхл, — согласился старый ямщик, — но сам он, пожалуй, этого не замечает. Когда я вез его еще в тысяча семьсот шестидесятом году, ему уже было более ста лет, если только, конечно, он не родился таким, какой есть: с бровями, похожими на высохший мох, с этим лбом, словно выточенным из камня, и с кожей, жесткой, как кожа моего седла.

— Я бы целого экю не пожалел, чтобы хоть разок провезти его, — вставил молодой ямщик, — или на худой конец готов отдать шесть франков, чтобы только поглядеть на него.

— И будешь прав! — ответил старый ямщик. — Ты все равно останешься в выигрыше… Вот, Лансино, дружочек, раскрой глаза шире: видишь — совершенно новый наполеондор! Это мои чаевые. Правда, мне пришлось мчаться во весь опор, ибо стоило мне сесть на облучок, как он сказал: «Послушай, малый, если мы приедем на ближайшую подставу не позже полудня, у меня найдется для тебя луидор».

И поверишь ли, Лансино, — продолжал ямщик, беря своего юного товарища за руку, — мы там были в половине двенадцатого!.. Только перед самыми воротами я пустил коней шагом. Похоже, этот человек какой-то немецкий принц!

Молодой ямщик вывел из конюшни свежих лошадей, предназначенных для генерала, и вскоре экипаж Беренгельда продолжил свой путь. Прибыв на следующую почтовую станцию, генерал описал портрет старца и спросил, не проезжал ли здесь недавно человек с такой внешностью. Ямщик, к которому его отослали за интересующими его сведениями, сидел в трактире и был пьян как сапожник. Генерал сумел извлечь из него лишь одну фразу: «Ах! какой человек!.. какой человек!..»

Туллиус Беренгельд потерял след Беренгельда-Скулданса; впрочем, на следующей подставе ямщик признался, что отвез старца в великолепном экипаже в замок, бывшую королевскую резиденцию, расположенную в двух лье отсюда.

Тогда Туллиус, оставив карету под присмотром Лаглуара, сел на лошадь и приказал ямщику проводить его к этому замку. Через час Беренгельд ехал по широкой и мрачной аллее, обсаженной по меньшей мере двухсотлетними деревьями; в конце аллеи виднелось обширное строение, обветшавшие стены которого свидетельствовали о преступном небрежении его владельца.

Генерал спешился, попросил ямщика укрыть лошадей за деревьями и подождать его, а сам направился ко входу в это некогда роскошное жилище. Древние стены покрылись мхом, дорожка, ведущая к пристройке привратника, являла собой одну большую лужу с зеленой гниющей водой; по бокам ее высились заросли дикорастущих трав, валялись какие-то обломки и шныряли крысы. Большой и круглый, некогда вымощенный плитами двор сплошь зарос травой; на этом природном газоне еще виднелись следы колес, ведущие, как показалось генералу, в сторону конюшни. Окна замка, двери, ступени крыльца, ограда, крепостная стена — все пребывало в состоянии величайшего упадка, и хищные птицы давно уже облюбовали это некогда прекрасное строение для своих гнездовий. Невольный вздох сожаления вырвался у генерала при виде плачевного состояния замка. Поискав и не без труда обнаружив цепочку от колокольчика, он несколько раз дернул за нее. В звуках, разнесшихся по пустынному двору, Беренгельду послышался плач разрушавшегося камня. Затем наступила тишина, но никто не появился. Генерал позвонил еще раз и еще, но ни одно живое существо не откликнулось на его звонок. Беренгельд уже собрался перелезть через решетку ворот, когда заметил, как, медленно закрыв за собой дверь, из конюшни вышел крохотный старичок и неторопливым шагом направился к воротам. Генерал поторопился соскочить с забора.

Когда маленький старичок приблизился к ограде, генерал вздрогнул от изумления: карлик, которому явно было никак не менее восьмидесяти, лицом был похож и на генерала, и на огромного старика одновременно. Однако собранные воедино разрозненные черты лица его были настолько крохотны и непропорциональны, что являли собой зрелище отвратительное, в то время как крупные черты лица старца выглядели величественно и сурово. Глядя на этого уродца, вполне можно было усомниться, человек ли он.

Крохотный старичок устремил на генерала безжизненный угасший взор и спросил умирающим голосом:

— Что вам угодно?

— Скажите, правда ли, что в этот замок только что прибыла некая весьма примечательная личность?

— Возможно, — ответил крохотный привратник, разглядывая сапоги генерала и сохраняя при этом полнейшую невозмутимость.

— Это старик, не так ли? — продолжал расспрашивать Беренгельд.

— И это возможно, — сухо отвечал привратник.

— А кто владелец этого замка? — спросил генерал.

— Я.

— Однако, — удивился Туллиус, — я никогда не слышал о вас; напротив, все говорили о человеке значительно более высокого роста.

— Почему бы и нет…

Генерал начал терять терпение:

— Сударь, не позволите ли осмотреть сей великолепный замок?

— Зачем? — ответил маленький человечек, поправляя парик цвета испанского табака.

— Чтобы осмотреть его, — раздраженно ответил Беренгельд.

— Но вы видите его, а если созерцание фасада вам кажется недостаточным, пройдите по тропинке налево, обогните здание и полюбуйтесь другой стороной, выходящей в сад.

— Но внутренние помещения, их убранство…

— А! Понимаю, вы праздный любитель древностей.

— Именно так, — согласился генерал.

— Так вот, господин праздношатающийся, я не имею привычки пускать к себе любопытных, иначе бы они давно все здесь заполонили, а я этого не люблю.

— Сударь, известно ли вам, что я — генерал Беренгельд?

— Почему бы и нет.

— И что я могу получить приказ его величества…

— Почему бы и нет.

— Чтобы войти сюда силой…

— Почему бы и нет.

— Здесь происходят странные вещи…

— Возможно.

— Преступные…

— Не стану вам возражать, хотя весьма странно видеть чужестранца, явившегося оскорблять честного человека, который регулярно платит налоги, подчиняется законам и со всеми живет в мире. Но… почему бы и нет.

С этими словами крохотный старичок повернулся к генералу спиной и, заложив руки за спину, медленно, ни разу не обернувшись, направился прочь.

Судя по тону и манерам этого странного человеческого огрызка, генерал понял, что даже если он силой проникнет в дом, то все равно ничего там не увидит: видимо, старец предоставил его владельцу достаточно средств, дабы всевозможными способами отвращать любопытных. Итак, Беренгельд решил вернуться на почтовую станцию, а по дороге расспросить ямщика о замке и его обитателях.

— Генерал, — ответил провожатый, — по словам моей матушки, до революции замок принадлежал семейству де Р… Когда началась революция, герцог эмигрировал и замок был выставлен на торги; в тысяча семьсот девяносто первом году его купил маленький человечек лет пятидесяти, тот самый, с кем вы только что разговаривали: надо вам сказать, он крайне редко появляется на людях. Этот человек сам ухаживает за садом, засаженным яблонями, и за огородом, где растут разные кусты и весьма странные растения, употребляемые им в пищу; некоторые утверждают, что он колдун… Но вы-то меня понимаете, генерал, — добавил ямщик с лукавой улыбкой, означавшей, что сам он совершенно не верит ни в каких колдунов. — Ежегодно господин Лерданжен является к сборщику налогов и приносит ему деньги, дабы уплатить налог за парк и замок. Большинство считают его сумасшедшим; в свое время я слышал, как матушке моей рассказывали весьма странную историю о родителях этого господина, ибо известно, что он родом из здешних краев; по крайней мере, многие так считают.

— Могу я попросить вас пересказать мне эту историю? — спросил генерал.

— Речь шла, — начал ямщик, — о некоем человеке гигантского роста, в которого влюбилась мать владельца замка; каждую ночь этот незнакомец приходил к госпоже Лерданжен, однако она не знала, ни откуда он являлся, ни каким образом проникал в замок. По словам моей матушки, госпожа Лерданжен необычайно любила этого великана, хотя и виделась с ним исключительно ночью. Вы меня понимаете, генерал?

По словам моей матушки, в первый раз он появился в одну из зимних ночей, когда госпожа Лерданжен находилась в доме совсем одна; муж ее, занимавшийся торговлей, был в отъезде. Приготовившись ко сну, рассказывала моя матушка, госпожа Лерданжен, улеглась в постель, но тут дверь внезапно отворилась; на этом месте, генерал, моя матушка умолкала, потому что сама госпожа также не распространялась о том, что случилось дальше.

Госпожа Лерданжен была необычайно свежа и хороша, муж же ее, напротив, был ревнив, уродлив и груб. По словам моей матушки, этот уродливый ревнивец был готов загубить весь белый свет; жестокость его объясняли постоянным страхом, что его жена… Вы меня понимаете, генерал?

Госпожа Лерданжен любила украшения, и незнакомец всегда оставлял ей пригоршни золота: похоже, судя по словам моей матушки, неизвестный великан был весьма достойным человеком, и при этом… Вы меня понимаете, генерал?..

Взглянув на лукавую физиономию ямщика, генерал улыбнулся. Беспечное выражение лица его провожатого изобличало в нем записного сельского оратора; имея постоянную необходимость убеждать слушателей в правдивости своих рассказов, он, видимо, привык подкреплять слова ссылками на авторитет своей матушки.

— Госпожа Лерданжен призналась моей матушке, что в одну из ночей незнакомец… все это так же верно, как и весь мой рассказ, генерал, хотя, напоминаю, меня при этом не было!

Словом, как вы догадываетесь, молоденькая и хорошенькая госпожа Лерданжен забеременела. Убедившись в своем состоянии, ей страстно захотелось узнать, кто же отец ее ребенка. Судя по словам моей матушки, она решила, что это был генеральный откупщик, живший в шести лье отсюда; но матушка убедила ее, что ни один генеральный откупщик ни за что не станет соблюдать девятимесячный пост… Вы меня понимаете, генерал?

Господин Лерданжен вернулся, и твердо вознамерился избавиться от жены; под предлогом праздника он увез ее с собой в город, откуда госпожа Лерданжен возвратилась в совершенно расстроенных чувствах. Что же до ее мужа, то, по словам моей матушки, незнакомец уничтожил его в ту самую минуту, когда тот собирался убить жену. Во всяком случае, с тех пор никто больше не видел господина Лерданжена.

Однажды ночью хорошенькой госпоже Лерданжен все же удалось заметить, как великан выходил из экипажа и направлялся к садовой калитке ее дома. Она спрятала зажженную лампу и, когда гигант лег в постель, осторожно достала ее… По словам моей матушки, женщине показалось, что она увидела чудовище; она упала без чувств, и с той поры никто больше не слышал, чтобы она кому-нибудь рассказывала об этом великане… Вы меня понимаете, генерал? Впрочем, вся эта история яйца выеденного не стоит, женщины всегда сумеют обвести нас вокруг пальца, и… словом, никогда не женитесь, генерал!..

Госпожа Лерданжен умерла, произведя на свет крохотный человеческий огрызок, ставший владельцем этого прекрасного замка. Надеюсь, вам понятно, генерал, что покупка была совершена на деньги подозрительного великана? Судя по словам моей матушки, он неоднократно являлся к сыну и посвятил его в тайны черной и белой магии. Во всяком случае, карлик живет чрезвычайно уединенно, и единственная карета, приезжающая в замок раз в десять лет, а то и того реже, дает богатую пищу для размышлений.

Добравшись до почтовой станции, генерал сел в свою карету и, словно отвечая на свои мысли, воскликнул: «Теперь этот человек будет беспрестанно преследовать меня… о, дьявол…»

Тут генерал заметил протянутую ему шапку и сообразил, что это его провожатый орет во все горло: «Вы меня слышите, генерал?»

Задумавшись, Беренгельд забыл вознаградить проводника; исправляя свою оплошность, он бросил ему два экю — чаевые и награду за занимательный рассказ.

Надо сказать, за оставшееся время путешествия с генералом более не случилось ничего примечательного; следуя без всяких приключений к Парижу, он без труда догнал свои войска, прежде чем те вошли в столицу.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Верная Марианина. — Чем занималась Марианина в отсутствие Туллиуса.  — Постоянство Марианины.  — Марианина вновь встречается с Беренгельдом

Когда газеты сообщили, что по приказу императора дивизия генерала Беренгельда возвращается из Испании в Париж, личности, чьим основным занятием являлось сидение возле окна и наблюдение за своими ближними, стали замечать, как ежедневно в один и тот же час экипаж нежно-зеленого цвета направлялся к заставе Бонз-Ом и вечером возвращался обратно.

В экипаже сидела необычайной красоты молодая женщина вместе с горничной; облик женщины свидетельствовал о душе чувствительной и склонной к мечтательности. Разумеется, многие уважаемые жители Гро-Кайу, в том числе и девицы, пребывавшие под неусыпной опекой своих маменек, также не оставляли без внимания окна и, облюбовав уголочек, слегка отодвигали кисейную занавеску, дабы наблюдать за улицей.

Старики, выходившие из дома посидеть на скамеечке, переваривали свой обед и, опершись подбородками на толстые трости, разглядывали прохожих. Заметив бледный цвет лица прекрасной незнакомки и ее томный взор, они единодушно постановили, что эта молодая женщина вскоре умрет от грудной болезни.

Девицы, рассмотревшие пышно украшенные дверцы кареты и богатую ливрею стоявшего на запятках лакея, упорно считали, что красавица ожидала возвращения возлюбленного; последний наверняка имел чин не меньше полковника и собирался жениться на ней, если уже не женился перед началом кампании.

Убедившись, что шансов поймать мужа для засидевшихся дочерей нет никаких, мамаши перестали обращать внимание на красавицу в карете. Однако первая скрипка всегда должна исполнять главную партию, тем более что по всеобщему наблюдению материнские язычки обычно гораздо острее язычков своих чад. Почтенные матроны в конце концов постановили, что молодая женщина наверняка влюблена, причем несчастливо, ибо по дороге к заставе румянец на ее щеках свидетельствовал о надежде на встречу, а возвращалась она бледная, словно покойница.

А некий молодой человек, твердо уверенный, что молодые женщины ездят дышать воздухом исключительно за неимением иных занятий (ибо врачи рекомендуют прогулки только в тех случаях, когда их искусство оказывается бессильным), даже решил пойти на приступ очаровательной крепости. Впрочем, для начала он послал своего лакея напоить кучера ландо и хорошенько расспросить его, пока хозяйка гуляет по окрестным лужайкам.

Слуга вернулся умеренно трезвым и сообщил своему хозяину, что прекрасная незнакомка является дочерью господина Верино, префекта, бывшего члена Совета Пятисот.

А верная Марианина действительно каждый день ездила к заставе, дабы не пропустить возвращения генерала Беренгельда; тринадцать лет разлуки нисколько не изменили ни чистоту, ни силу, ни возвышенный характер ее любви. Осмелимся даже утверждать, что, если бы она знала, что надежды ее напрасны, гордость не позволила бы ей изменить своей любви.

Когда Беренгельд уехал в армию, Марианина спрятала страсть в самой глубине сердца. Отныне она делала все, чтобы стать достойной супругой человека, чьи первые шаги на поприще карьеры были воистину шагами гиганта.

Отец ее, предоставивший достаточно доказательств своей преданности республике, был назначен государственным интендантом и постепенно достиг таких высоких должностей, что сердце Марианины втайне переполнялось радостью: она понимала, что, если возлюбленный женится на ней, она сможет принести ему достойное его приданое. Марианина брала уроки у лучших учителей. Она полагала, что именно для Беренгельда совершенствует свой разум, поэтому изучение живописи, музыки, литературы и основ наук доставляло ей особенное удовольствие. Каждое известие с полей сражений заставляло ее сердце сжиматься от страха; когда же газета была прочитана и она убеждалась, что Беренгельд жив, ее охватывала такая буйная радость, что она готова была разделить ее с кем угодно.

Комната ее была завалена картами стран, через которые проходили войска под командованием Беренгельда; каждое утро и каждый вечер хорошенький пальчик Марианины вычерчивал путь продвижения наших армий; булавка, воткнутая в точку с названием города, означала, что там был расквартирован полк Беренгельда.

Очаровательная девушка засыпала всех вопросами, каковы нравы в этом городе, хорошо ли там живется, любят ли там французов, красивы ли там женщины, красив ли сам город, дорога ли еда, любезны ли жители и т. п.

А если в военных сводках сообщалось о предстоящем сражении? В ожидании битвы Марианина ходила бледная, с задумчивым взором, не причесывалась, не пела, не касалась струн любимой арфы, и только когда сражение бывало выиграно, в сводках сообщалось, что Беренгельд жив, она вновь пробуждалась к жизни.

Каждый день она смотрела на то место на карте, где должен был находиться ее любимый, и, словно видя его перед собой, ласково разговаривала с ним.

У нее в комнате висели две картины. Одна изображала ее свидание с Беренгельдом в Альпах: Марианина сидит на поросшем мхом камне, а возле нее стоит Беренгельд. На другой картине было запечатлено прощание Марианины с Беренгельдом. Лицо генерала поражало своим сходством с оригиналом.

К несчастью, каждый раз, когда французские войска возвращались в Париж, Верино исполнял свои обязанности в каком-либо из удаленных департаментов, и влюбленная Марианина не могла видеть своего дорогого Беренгельда, принятого при дворе, овеянного славой, влиятельного, могущественного и, быть может, верного ей!..

Напротив роскошного парижского особняка Беренгельда продавался дом; Марианина упросила отца купить его, приводя множество доводов, не имеющих ничего общего с ее влюбленностью, но из которых безошибочно можно было догадаться об истинной причине ее рвения. Она убеждала отца, что ему совершенно необходимо иметь особняк в Париже, ведь с каждым днем близится его назначение в правительство! А разве им самим не нужно где-нибудь жить во время частых приездов в столицу? И разве состояние отца столь мало, что они не могут позволить себе купить собственный дом? Так почему бы им не поселиться напротив генерала, тем более что отцу предстоит отчитаться перед ним в десятилетнем управлении его имуществом? И вообще, разве не лучше селиться рядом с друзьями или по крайней мере неподалеку от знакомого тебе человека?

Особняк был куплен.

За эти долгие годы Марианине многократно предоставлялась возможность выйти замуж. Много знатных молодых людей влюблялись в нее, но ничто не прельщало в них Марианину: ни достоинства, ни состояние, ни любовь.

Пребывая в разлуке с милым другом, она вела жизнь святой. Нередко, распростершись на полу своей часовни, она целиком отдавалась наслаждению молитвенного экстаза и испытывала воистину неземное блаженство, когда высшие силы, покоренные ее страстным порывом, позволяли ей на миг увидеть ее друга; эти молитвы вселяли в нее надежду.

Альпийская охотница не утратила своей первозданной красоты; когда она, облаченная в изысканный модный туалет, в присутствии множества гостей садилась перед арфой и принималась извлекать из ее струн все многообразие мелодичных звуков, постепенно всей душой отдаваясь игре, никто не мог смотреть на нее без восхищения. В глазах ее светилась любовь; восторг, охватывавший ее при одной лишь мысли о любимом, был сродни божественной экзальтации.

Но хотя кудри ее были убраны в замысловатую прическу, в глазах стало меньше живости, чем некогда в горах, хотя рука ее более не сжимала ни лука, ни стрел, и слова девушки и ее движения были менее порывисты, внимательный наблюдатель непеременно догадался бы, что в ее груди пылает огонь неугасимой страсти.

Когда в салоне префекта начинались разговоры об успехах наших армий и до ее уха доносилось имя Беренгельда, Марианина краснела, бледнела и чувствовала себя не в своей тарелке. Ах! В такие минуты любой, будь то юный бездарь, старый прохиндей или проворовавшийся чиновник, мог смело воззвать к ее щедрости, уверенный, что она станет его ходатаем и возьмет его под свое покровительство. Она улыбнулась бы даже врагу, если бы таковой у нее был! Имя Беренгельда, высказанная в его адрес похвала производили на нее поистине магическое действие.

От имени Туллиуса она раздавала милостыню бедным; она преклонялась перед Цицероном, ибо у этого римского оратора было такое же имя, как у Беренгельда.

О страсть, обуревающая возвышенные души, о любовь, божественная любовь, о Марианина, Марианина!.. Не знаю, к каким фигурам речи прибег бы Цицерон, дабы выразить свой восторг очаровательной дочерью Верино, я же написал о ней простыми словами, родившимися в моей собственной душе: писать всегда лучше так, как думаешь. Но сколько людей никак не поймут этой простой истины! Полагая, что подобные размышления посещают нас не каждый день, я решил воспользоваться случаем и выразить свои мысли на бумаге.

Мать Марианины умерла следом за матерью Беренгельда; обе матери были искренне оплаканы нежной Марианиной. Теперь девушка вынуждена была вести хозяйство в отцовском доме и на этом поприще выказала себя разумной, порядочной и мудрой хозяйкой.

Когда весть о возвращении армии генерала Беренгельда донеслась до Франции, Марианина убедила отца, что ей необходимо отправиться в Париж, дабы узнать, намерен ли император исполнить обещание, данное им Верино. Речь шла не больше не меньше как о переезде господина Верино в Париже и включении его в состав правительства.

В самом деле, Бонапарт хотел видеть у себя при дворе как тех, кто в прошлом являлся незыблемым оплотом феодализма, так и несгибаемых республиканцев, а более пылкого республиканца, чем Верино, отыскать было весьма непросто.

Отметим, что Верино до сих пор не имел дворянского звания, хотя всем известно, что Бонапарт щедро и с охотой раздавал титулы своим соратникам. Верино упорно отказывался от любых аристократических привилегий; он был одним из самых суровых судей, вынесших приговор первому консулу, когда тот поднялся на императорский трон. Одним словом, Верино имел несчастье принадлежать к честным людям, не меняющим своих убеждений в зависимости от изменений политической обстановки.

Уверенный в твердости принципов своей дочери и в ее гордости, Верино не видел никаких препятствий для того, чтобы она одна отправилась в Париж: возраст и рассудительность должны были уберечь ее от опасностей, подстерегавших девиц в этом огромном городе. К тому же любящий отец, хотя и не подавал виду, был осведомлен о любовной страсти дочери и, восхищенный ее постоянством, не мог поступить жестоко, отказав ей в невинном удовольствии поскорей увидеть своего идола.

Итак, Марианина вместе с управляющим своего отца приехала в Париж; вечерами она прогуливалась перед особняком Беренгельда, а по утрам поднималась к себе на чердак — посмотреть, не хлопочет ли прислуга во дворе соседнего дома, готовясь к встрече генерала. Вот уже целую неделю она ездила встречать Беренгельда к заставе Бонз-Ом, но безрезультатно. Марианина была печальна; постоянная грусть придавала ей неизъяснимое очарование, однако никто не осмеливался нарушать уединение девушки. В углу пылилась арфа, стояли нераспакованными кисти: Марианина думала только о Беренгельде. Если ее не видели прогуливающейся вдоль дороги, ведущей в Версаль, это означало, что она сидела дома и, сжав своими хорошенькими ручками портрет Беренгельда, пожирала его влюбленным взором.

Но однажды утром, когда Марианина завтракала, старый управляющий принес газету; прервав трапезу, она разорвала бандероль и, пробежав глазами несколько строк, воскликнула: «Он приезжает! Он приезжает… сегодня вечером!..»

Взволнованная, она кидается к звонку и несколько раз нетерпеливо дергает за шнурок; шнурок обрывается, а девушка в нетерпении мечется по комнате. Наконец прибегает горничная.

— Я иду одеваться, прикажи запрягать коляску. Какое платье мне надеть? Как причесаться? Какой выбрать пояс?.. — Множество вопросов вихрем закружились в ее голове; горничная же, словно окаменев, недвижно смотрела на лихорадочную суету Марианины. — Жюли, император вернулся, войска ускоренным маршем движутся в Париж… Бедные солдаты! Они устали… ах, пустяки, как прекрасно, что он приказал им поторопиться! Сегодня вечером он будет в Париже!.. — Жюли ничего не поняла. — Чего же вы тут стоите, Жюли? Живей, несите мои платья.

Затем, схватив газету, она прочла вслух:

— «Вчера генерал Беренгельд прибыл в Версаль, где его ждал приказ его величества. Император сообщал, что сегодня вечером он лично устроит парадный смотр дивизии Беренгельда во дворе Тюильри…» Жюли, скорей, готовьте мои платья. Ипполит причешет меня… Пошлите за ним, и пусть он поспешит. Какое счастье!

Тотчас же она бежит на чердак и, дрожа от волнения, видит, что во дворе дома генерала царит радостное оживление.

Она быстро спускается в гардеробную и делает смотр своим туалетам; желая предстать перед генералом во всей своей красе, она боится ошибиться в выборе наряда. Поэтому она приказывает принести картину, изображающую сцену ее прощания с Беренгельдом, и решает, что оденется так, как она была одета в тот роковой день.

Тотчас же достается простое белое платье, умелые руки горничной производят необходимые переделки, и оно становится похожим на нарисованное на картине одеяние юной охотницы; волосы вновь падают на плечи тысячью завитков, искусно сплетенная сетка для волос закрывает лоб — былой наряд воссоздан, а связанные с ним трепетные воспоминания делают его еще более пленительным и исполненным очарования.

Задолго до прохождения войск жители Гро-Кайу могли видеть, как в сторону Версаля проехал элегантный экипаж. В нем сидела ослепительная красавица Марианина; она взволнованно вглядывалась в даль.

Девическая гордость заставила ее захватить с собой стыдливую вуаль, дабы в долгожданный миг накинуть ее… Она ждет час, два, три, и в сердце ее начинает закрадываться тревога. Проходит четыре часа… И вдруг она вздрагивает: издали доносится барабанная дробь. Невозможно описать тот раскаленный бушующий поток, в который обратилась ее кровь, мгновенно прихлынувшая к сердцу, грозя затопить его, ибо тонкие сосуды не в силах справиться с таким напором.

Дробные раскаты возвестили, что после пятнадцатилетней разлуки — и какой разлуки! — она наконец-то увидит того, кого некогда в горах, в окружении величественной природы, избрала своим идолом, того, кто с тех пор заполонил все ее мысли, того, чьи глаза владели ее душой и жизнью, того, кто держал в своих руках ее счастье!..

Дробь приближается; вскоре показалось облако пыли, однако Марианина не обращает на него внимания. Наконец до нее доносится размеренный топот солдатских сапог; она видит обветренные лица воинов, их глаза, светящиеся радостью при виде долгожданной родной столицы.

— Видишь, Жюли? — спрашивает Марианина, дрожа от волнения. — Ты видишь?

Барабанная дробь смолкла, уступив место военному оркестру, огласившему воздух величественными и мелодичными звуками; в арьергарде ехали старшие офицеры…

Что за взгляд!.. И сколько он сулит! Наконец-то Марианина увидела Беренгельда: генерал сдерживал своего резвого испанского жеребца. Увы! вид величественного Туллиуса, его наград, его блестящего мундира, его пышной свиты, крики «Да здравствует император, да здравствует Франция!», оглашающие ряды солдат, оказались слишком волнующим зрелищем для влюбленной Марианины, и она потеряла сознание: счастье ее длилось всего несколько мгновений.

Жюли в испуге приказала кучеру поворачивать домой. Придя в себя, Марианина увидела, что экипаж едет следом за офицерами; ее исполненный благодарности взор стал наградой для Жюли.

Наконец-то Марианина пребывает наверху блаженства и упивается им; ее экипаж то перегоняет офицеров, то следует за ними… Но если девушка уже наслаждается созерцанием своего увешанного наградами и покрытого шрамами милого Туллиуса, едущего в окружении блестящих офицеров, то генерал до сих пор еще не заметил своей нежной и верной Марианины. Много раз Беренгельд и его офицеры бросали взоры на экипаж; радостно улыбаясь, они пытались определить рыцаря, ради которого приехала сюда красавица под вуалью. Они полагали, что лицо счастливчика должно зардеться от удовольствия и тем самым выдать его. Однако никто из свиты генерала не проявил особенного волнения при виде закутанной в вуаль прекрасной Марианины, а значит, никто из них не питал к незнакомке нежных чувств. Наконец, отринув свою гордость, Марианина, уловив момент, когда ландо поравнялось с Туллиусом, отбросила вуаль, и генерал, до сих пор с холодным любопытством взиравший на незнакомку, остолбенел от изумления.

Он приближается к ней, и Марианина, дрожа, слышит, как Туллиус тихо восклицает:

— Вы ли это, Марианина?..

— Да, — отвечает она, — это я, Марианина, и я не изменилась!

— Я это вижу: на вас тот самый костюм, в котором тогда, в горах… — При этих словах Марианина зарделась от счастья и, преисполнившись любви, подалась навстречу Туллиусу. — И вот, — продолжал Беренгельд, — ее юная красота, достигшая своего расцвета, стала еще прекрасней, а ее сердце…

— Туллиус?..

Единственное слово, произнесенное Марианиной, прозвучало ясней самого многословного вопроса: услышав его, генерал более не мог подвергать сомнению любовь Марианины; однако чувствительная душа девушки трепетала при одной лишь мысли, что она повела себя со своим возлюбленным слишком сурово.

— Друг мой, я люблю тебя, и я никогда не сомневалась в твоей любви. Видишь, я забыла о своей девической гордости и открыто признаюсь тебе в своих чувствах. Знай же, что, ожидая тебя все эти долгие годы, я не считала себя жертвой, потому что люблю тебя; вот уже несколько дней я с радостью приезжала сюда и ждала тебя.

Слушая нежные признания Марианины, Беренгельд задумался; его внезапно посуровевшее лицо ужаснуло девушку, и она, схватив Туллиуса за руку, воскликнула:

— О Туллиус! Скажи мне, что ты меня любишь, скажи, что я по-прежнему дорога тебе! Ведь ты же любишь меня, правда?..

Пребывая на вершине блаженства, генерал смутился и, не решаясь взглянуть на Марианину, устремил взор в сторону Тюильри, куда уже умчались его офицеры.

Этот устремленный вдаль взор, о причине которого Марианина не догадалась, разбил ей сердце.

— Если ты покинешь меня, Туллиус, я умру! Да, умру! А если после моей смерти случай приведет тебя в маленькое селение у подножия Альп, ты сможешь сказать: «В природе все меняется, но здесь когда-то билось сердце, чьи чувства, раз возникнув, всегда пребывали неизменными; и это сердце билось ради меня!» Угрызения совести будут моей единственной местью тебе.

И слезы ручьями потекли по прекрасному лицу нежной влюбленной.

Генерал порывисто схватил руку своей подруги и, оросив ее слезами, запечатлел на ней пламенный поцелуй; затем, не оборачиваясь, он галопом поскакал догонять свой штаб; этот поцелуй вернул Марианину к жизни.

Девушка приказала ехать в Тюильри: она хотела еще раз взглянуть на генерала, готовившего свои полки к императорскому смотру.

— Ты только посмотри, Жюли, как он прекрасен!.. Он очень изменился с тех пор, как покинул горы, и я не знаю, в каком обличье люблю его больше.

Император объехал войска и вместе с генералом отправился во дворец.

Марианина, опьяненная страстью и пылающая неугасимым любовным огнем, который в течение пятнадцатилетней разлуки глухо тлел под покровом невысказанных мыслей и желаний, вернулась к себе и принялась наблюдать за особняком генерала, дабы не пропустить, когда Туллиус вернется из Тюильри.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Беренгельд восхищается постоянством Марианины.  — Свадьба состоится, но день ее не определен.  — Злоключения Верино.  — Верино отправляется в ссылку, Марианина следует за ним

В одиннадцать часов вечера к воротам дома Марианины галопом подкатила карета; повинуясь внутреннему голосу, девушка бежит вниз; она слышит шаги Беренгельда, он поднимается по лестнице… И вот они уже заключили друг друга в объятия!..

— Туллиус, — воскликнула Марианина, заливаясь слезами от счастья. — Это ты, мой Туллиус, о, как долго я ждала тебя.

— Марианина! Нежная и верная моя Марианина!..

Только что в Тюильри, в кругу людей, приближенных к императору, генерал услышал, как один из сенаторов рассказывал о мадемуазель Верино, упорно отвергавшей все предложенные ей партии, и… — тут сенатор многозначительно посмотрел на Бонапарта, — заявившей, что не выйдет замуж, даже если ей прикажет его величество.

Ощутив себя на вершине блаженства, Беренгельд быстро покинул дворец и бросился к Марианине, дабы припасть к ее стопам. Девушка была слишком счастлива, чтобы упрекать своего милого друга за молчание, за то, что он не написал ей ни строчки, хотя весточка от него могла бы стать утешением ее истерзанного сердца. Сейчас она нежно и восторженно смотрела на него, сжимая его руку в своей руке: ей казалось, что они расстались только вчера и за плечами у них не стояли долгие годы разлуки. Сердца их переполняло юное чувство; несмотря на время, расстояние и перемену мест, оно нисколько не потускнело, и влюбленные, забыв обо всем, изливали друг другу свои души.

— Марианина, — произнес наконец генерал, — твоему отцу приказано прибыть в Париж и занять должность главного управляющего канцелярией, а я, любимая моя, скоро уезжаю: император отказался принять мою отставку. Он повелевает мне ехать в Россию, дабы предотвратить расползающиеся дурные слухи. Когда я вернусь, Марианина, а я уверен, что это случится очень скоро, я женюсь на тебе.

Наградой Беренгельду был взгляд, и какой взгляд!

— Клянусь, — продолжал он, — что у меня больше не будет никаких женщин, кроме тебя… и, хотя я не могу вложить в свои слова тот юный пыл, с которым некогда прекрасная дева из предгорий Альп поклялась мне в том же, в чем сейчас клянусь тебе я, поверь, мое слово от этого не станет менее надежным.

При этих словах, свидетельствовавших о том, что в годы разлуки Туллиус помнил о ней, Марианина взяла загрубевшую в сражениях руку своего друга, поднесла к губам и, преисполнившись благодарности, запечатлела на ней признательный поцелуй. О, что за сладостное доказательство любви!

— Туллиус, — воскликнула она, — к чему откладывать нашу свадьбу? Не знаю почему, но я чувствую, что отсрочка принесет нам несчастье: когда чего-либо ждешь слишком долго, всегда есть угроза не дождаться никогда.

Простодушные слова Марианины, ее всепоглощающая страсть, чистота ее души, необычайно растрогали генерала; подобного волнения не вызывала в нем ни одна женщина.

— О, избранница моего сердца! — воскликнул он. — Все мои мысли принадлежат тебе, ты единственная связываешь меня с жизнью. Я на все согласен, Марианина, распоряжайся… приказывай.

— Это мне пристало подчиняться тебе, — ответила она: в голосе ее звучала покорность послушного ребенка и одновременно умудренной опытом любящей женщины, — боюсь, что я и так слишком многого требую от тебя.

Но взгляд ее уже возымел силу над генералом.

— Нет, нет, — живо воскликнул Туллиус, — мы уедем в наш замок; лучше я навлеку на себя гнев императора, нежели причиню тебе хоть малейшую неприятность.

— Беренгельд, ты нужен стране; я подожду. Триста тысяч французов не должны пострадать из-за каприза одной влюбленной женщины. Но, — продолжала она с очаровательной улыбкой, — если бы можно было все успеть… Ах! Как я была бы счастлива, я бы последовала за тобой в армию, я… да я бы все сделала!

Беренгельд обнял Марианину, простился с ней и отправился к себе. Марианина смотрела, как он шел через двор, как в окнах его дома зажегся свет; всю ночь она не сомкнула глаз. Счастье переполняло ее. Наутро генерал отправился в Тюильри. К обеду он возвратился к Марианине; как только он вошел, его опечаленное чело возвестило юной красавице, что все его усилия были напрасны. Она переменилась в лице.

— Марианина, я поеду в карете вместе с его величеством, он обещал мне маршальский жезл… Не знаю, удастся ли мне провести в Париже еще хотя бы неделю.

Глаза нежной возлюбленной генерала наполнились слезами.

— Туллиус, как я несчастна… Предчувствие не обмануло меня: нас ожидают лишь беды и печали.

Марианина загрустила, но радость видеть Беренгельда заставила ее преодолеть страх перед будущим.

— Что же нам делать? — спросил ее Туллиус.

— Обвенчаться как можно скорее!.. — ответила она с одной из тех улыбок, которые могли соблазнить даже стоика.

— Ах, любимая моя, кто может желать этого более меня?

— Я! — ответила она. — Потому что моя любовь к тебе составляет смысл всей моей жизни; но мне почему-то грустно, и сердце мое облачается в траур; мне кажется, эти быстротечные дни станут последними днями счастья в моей жизни… Когда я появилась на свет, Лаградна предсказала, что я умру несчастной и перед смертью какой-то старик явится мучить меня… Не знаю отчего, но когда ты сообщил мне о предстоящей разлуке, душа моя содрогнулась: так содрогается природа, предчувствуя наступление грозы. Жестокая война, твоя безрассудная отвага, заставляющая меня трепетать от страха за твою жизнь… если бы только я могла быть рядом с тобой, поехать с тобой… Но для этого мне надо стать твоей женой. Ты меня слышишь, Туллиус?

— Твои слова пугают меня! — отвечал генерал, качая головой. — Я едва не позабыл о том, что ты всего лишь слабая женщина, и вера во всякого рода предчувствия лишь придает тебе неповторимое очарование. Однако, Марианина, я действительно испугался, потому что это сказала ты…

— Я больше не буду волновать тебя, — ответила она, — я хочу, чтобы речи мои доставляли тебе только радость. Надеюсь, мы, по крайней мере, воспользуемся этой неделей и осмотрим тот знаменитый Париж, что способен соперничать не только с Афинами в период расцвета их могущества, но и с самим Римом!

— Да, любовь моя, да!.. Более того, я попытаюсь раздобыть у министра юстиции разрешение на брак; тогда, если император согласится, он, быть может, обвенчает нас в своей часовне в Тюильри накануне моего отъезда.

От восторга у Марианины перехватило дыхание!

Однако не следует забывать, что во время свидания генерала с Бонапартом Туллиус передал тому все документы, относящиеся к исполинскому старцу. Просмотрев бумаги и пробежав глазами описание, приведенное нами в начале повествования, Наполеон улыбнулся Беренгельду своей загадочной улыбкой. Как все великие люди, Бонапарт был суеверен, и улыбка его скрывала сотни мыслей… Знал ли он о таинственных талантах Беренгельда-Столетнего Старца, желал ли он воспользоваться ими? Нам об этом ничего не известно; генерал же, задавшийся этим вопросом, более не слышал, чтобы Бонапарт заводил разговор о загадочном старце.

Однако император отдал приказ разыскать Столетнего Старца и доставить его в Париж. Жандармам было велено не причинять старцу никакого вреда и обращаться с ним самым уважительным образом, какие бы преступления этому странному созданию ни приписывали. Исходя из такового предписания, было ясно, что Наполеон придавал большое значение задержанию старца; однако вслух этой мысли император не высказал.

Спустя некоторое время по телеграфу пришло сообщение от префекта Бордо. Чиновник извещал, что задолго до того, как прибыло вышеуказанное распоряжение его величества, некий высокий старец предъявил ему бумагу, подписанную самим императором, где всем должностным лицам вменялось в обязанность содействовать подателю сей бумаги. На этом основании старец потребовал лодку и на ней перебрался на английский корабль. Не будучи введен в курс дела, префект в соответствии с показанным ему документом не осмелился задержать старца и разрешил ему уехать. Ему кажется, что именно об этом старце и идет речь в теперешнем приказе императора.

Похоже, Бонапарт очень огорчился этим известием, ибо всей полиции империи незамедлительно были даны новые инструкции относительно таинственного старца. Документ с подписью Бонапарта, который предъявлял Столетний Старец, отныне считался недействительным, секретное же предписание гласило схватить нового Протея, где бы тот ни находился, и незамедлительно отправить его к монарху.


Всю неделю своего пребывания в Париже генерал провел с Марианиной и только по необходимости иногда отлучался в Тюильри, чтобы обсудить с императором некоторые важные вопросы. И хотя в спорах, нередко возникавших во время этих бесед, государь составил себе весьма лестное представление о дарованиях Беренгельда, это молчаливое признание заслуг Туллиуса не повлекло за собой подтверждения обещания вручить ему первый же освободившийся маршальский жезл.

Вскоре в столицу прибыл отец Марианины. Отчитавшись генералу в управлении его владениями, этот добрейший человек чрезвычайно обрадовался, видя, что разлука никак не повлияла на чувства Туллиуса к его дочери и почести, слава и богатство нисколько не замутнили чистой воды брильянт, который являл собой характер владельца замка Беренгельдов. Старик Верино, обладавший сходством с римскими республиканцами, запечатленными на полотнах Корнеля и Давида, улыбался, размышляя о счастье, ожидавшем две пылкие и нежные натуры.

Истекшие дни были первыми по-настоящему счастливыми днями в жизни Марианины. Молодая женщина с наслаждением вкушала чистые многообразные радости жизни, и страсть ее не имела ничего общего с тем любовным вожделением, к которому всегда примешивается частица горечи, разрушающая его очарование. Беренгельд лелеял надежду жениться на Марианине. Бонапарт дал разрешение на их брак, одобрив союз дочери патриота-республиканца с графом Беренгельдом, потомком древнего аристократического рода.

Марианина всюду была представлена как будущая супруга знаменитого генерала, оглашение было отпраздновано в придворном кругу, невеста вызвала всеобщее восхищение и удостоилась похвалы самого суверена. Она купалась в океане удовольствий.

Вместе с любимым Марианина посещала театры, и если прежде сердца их восторженно бились, восхищенные величественными картинами альпийской природы, то теперь они вместе наслаждались великолепными спектаклями; их суждения и пристрастия чудесным образом совпадали. Рука об руку со своим милым другом, о свидании с которым она так долго мечтала, она осматривала памятники нашей столицы. Они садились в крохотный экипаж, и, влекомый резвыми скакунами, он мчался по городу, щедрому на развлечения. Опьяненные скоростью, они никого не замечали, и сердца их доверчиво шептали друг другу слова любви. Исполнившись возвышенных мыслей, они осматривали Лувр, этот удивительный памятник, хранящий в своих стенах творения художников всех времен и народов. Марианина сжимала руку Туллиуса и смотрела на него взглядом, который был гораздо красноречивее слов; любовались ли они пастухами из Аркадии Пуссена или картинами Рафаэля, головками Корреджо или творениями Гвидо и Альбани — созерцание любой картины становилось для них настоящим праздником любви. Ничто не дает так полно ощутить единение душ, как совместное восхищение произведениями искусства, синхронность мыслей, рожденных при виде величайших творений человеческого гения.

Наконец случилось событие, необычайно обрадовавшее Марианину: по вине немецкого двора возникло некое препятствие, приостановившее приготовления императора к отъезду, и девушка вновь стала надеяться успеть обвенчаться с Беренгельдом. Туллиус разделял ее надежду, ибо был уверен, что отъезд Бонапарта отложится на долгий срок. Впрочем, монарх думал иначе: он воображал, что одного росчерка пера, сделанного его всемогущей рукой на документе во дворце в Б***, будет достаточно для устранения любых препятствий. Итак, вообразим же себе небесное блаженство нежной Марианины: она перестала спать, сердце ее ежеминутно трепетало в когтях жестокого и сладостного волнения; с каждым днем срок, отпущенный законом на раздумья, становился все короче и короче. Девушка живейшим образом напоминала Тантала, пытавшегося ежеминутно утолить свою жажду.

Наконец настал долгожданный день. К завтраку все собрались в роскошной обеденной зале особняка генерала; каждый радовался скорому счастью влюбленных. Казалось, что сама богиня наслаждения разливает вино, шутит, подсказывает слова любви и направляет томительные взоры… Неожиданно входит адъютант Бонапарта и, держа в руке шляпу, приветствует собравшихся.

— Генерал, — говорит он, — его величество послал меня сообщить вам, что препятствия, возведенные придворными интриганами из Б***, устранены благодаря искусству нашего посланника.

— И что же? — дрожащим голосом спрашивает внезапно побледневшая Марианина.

— Генерал, император уезжает в четыре часа, место в его карете ждет вас; по дороге он проинструктирует вас относительно ваших будущих обязанностей. Военные действия начнет армейский корпус, командовать которым будете вы…

Адъютант удаляется; слышно, как по двору стучат копыта его помчавшегося галопом коня.

Какой резкий поворот от величайшей радости к величайшей печали! У Марианины не было сил проклинать ловкость ученого дипломата, не было времени измышлять веские причины, препятствующие отъезду любимого: она, как подкошенная, упала на грудь генерала и затихла — бледная, раздавленная, словно нежный лепесток белой розы, брошенный порывом ветра на ствол дуба. Она не сокрушалась, не плакала, она просто не осмеливалась взглянуть на Туллиуса.

Генерал горестно смотрел на Верино: старик не проронил ни слова. Хрупкая богиня наслаждения, только что оживлявшая своим милым присутствием маленькое общество, упорхнула в далекие края, а на ее место явилось горе и тотчас почувствовало себя полноправной хозяйкой!..

Когда Туллиус попытался высвободиться из объятий Марианины, девушка приподняла свою благородную головку и испуганно вскрикнула.

— Друг мой, разреши мне последовать за тобой! — воскликнула она; отчаяние мешало ей плакать.

— Это невозможно, Марианина, император этого не позволит.

— Недорого же этот господин ценит свое слово! — воскликнул Верино.

— Но, — не обратив внимания на слова старого республиканца, продолжал генерал, — как только наша армия одержит блистательную победу, я тотчас же вернусь.

— Как знать, увидимся ли мы снова… — печально произнесла Марианина. — В эту неделю я была счастлива как никогда в жизни и теперь боюсь, как бы капризница-судьба не вздумала разлучить нас навеки!

Как описать взоры, которыми обменивались влюбленные, готовясь к отъезду?

Когда генерал, уже в дорожном платье, сжал Марианину в своих объятиях и запечатлел на ее побледневших губах прощальный поцелуй, она не выдержала и зарыдала; руки ее, обнимавшие Туллиуса, словно закоченели: они не хотели разжиматься и отпускать его.

Страшные предчувствия, обуревавшие Марианину, набросили на их прощание покров страдания, отчего оно стало еще более тягостным.

— Помни, Туллиус, — говорила девушка генералу, — помни о том, о чем нашептывает мне сердце!

— Марианина, забудь о предрассудках, верить в них — удел слабых, — отвечал Беренгельд и, посадив ее к себе на колени, принялся ласкать ее прекрасные волосы, шепча долгие и страстные слова любви и утешения.

Она поверила ему, как всегда верила всему, что он говорил; когда же он сел в карету и приказал везти его в Тюильри, она бросилась к своей коляске, восклицая:

— Я хочу до последней секунды быть с тобой! Увы, не знаю почему, но я чувствую, что вижу тебя в последний раз.

Два экипажа въехали во двор Тюильри; возлюбленная Беренгельда, бросив укоризненный взгляд на государя, кротко улыбнувшегося ей в ответ, в последний раз наслаждалась видом своего отважного воина. Кучер хлестнул лошадей, и императорская карета тронулась с места.

Молодая женщина долго стояла на том месте, где только что находился умчавшийся экипаж; наконец она приказала отвезти ее домой. Она вернулась бледная, обессилевшая, ее лихорадило, любая работа валилась у нее из рук. Неделя прошла в тяжелой тоске; перед глазами Марианины все время проносилась карета Бонапарта, из окошка которой выглядывал Беренгельд и прощально махал ей рукой. Словно природа, всегда чувствующая приближение грозы, так и душа девушки предчувствовала надвигающиеся несчастья.

Вперив взор в карту России, бедняжка мысленно блуждала по лесам, ставшим роковыми для французской армии. Имя Беренгельда не сходило с ее уст. Когда через полгода генерал не вернулся, она тяжко заболела; война затягивалась, каждый день на полях сражений шли кровопролитные бои.

Казалось, несчастье давно подкарауливало ее, ожидая лишь удобной минуты, чтобы одну за другой выпустить все свои стрелы; яростные фурии смачивали их концы смертельным ядом.

Половина состояния Верино была помещена в банк, владелец которого неожиданно бежал, оставив дела свои в ужасающем беспорядке, и его объявили банкротом.

Верино давно скупал национальное имущество; теперь он вел тяжбу в императорском суде относительно главной своей покупки — владения, некогда принадлежавшего короне. Он проиграл дело; это случилось именно тогда, когда он полагал, что благорасположение монарха должно было бы склонить судей вынести решение в его пользу. Он поспешил подать на кассацию и написал Беренгельду, дабы тот походатайствовал за него перед императором.

В одном из самых кровопролитных сражений генерал был тяжело ранен и попал в плен. Это известие переполнило чашу страданий Марианины, она слегла и больше не встала; жестокая лихорадка терзала ее ослабевшее тело.

И вот в этих горестных обстоятельствах судьба решила нанести решающий удар отцу Марианины, дабы окончательно ввергнуть его в пучину отчаяния.

Верино был близким другом генералов, затеявших заговор против Бонапарта; заговорщики ставили своей целью восстановление республиканского правления. Не одобряя избранных способов действия, Верино тем не менее стал доверенным лицом заговорщиков и втайне радовался, предвкушая освобождение Франции от узурпатора. Верный своим убеждениям, Верино никогда и никому их не навязывал, заседал ли он в Национальном собрании или появлялся при дворе. Подобная неизменность взглядов снискала ему уважение всех честных людей, а его имя, так и не получившее дворянской частицы, и его бутоньерка без единой ленточки ярко свидетельствовали о его республиканских убеждениях и стремлении служить не правителям, но родине.

Вскоре заговор был раскрыт, и всем его участникам, о злоумышлениях которых Париж узнал почти одновременно с их именами, был вынесен смертный приговор. Бонапарт приказал привлечь к суду также и Верино. Желая избежать ареста, управляющий решил оставить должность и отправиться в изгнание.

Через общего друга министр полиции предупредил Верино, что ему следует как можно быстрее покинуть столицу и, укрывшись где-нибудь в горах, ждать, пока гнев государя остынет. Друг пообещал предпринять необходимые шаги, чтобы успокоить императора и добиться для Верино разрешения вернуться; разумеется, друг готов был поручиться за благонадежность старого республиканца. Но при сложившихся обстоятельствах Бонапарт отверг просьбу Верино о пересмотре дела относительно владения в Б***, и кассационный суд подтвердил вынесенный ранее вердикт.

Марианина была при смерти и не могла сразу последовать за отцом в изгнание; оставшись в Париже, она продала особняк, избавилась от роскошного выезда, рассчитала слуг, покидавших ее со слезами на глазах, и таким образом собрала те крохи, что остались от состояния отца. Из прислуги она сохранила только Жюли; едва здоровье позволило ей, она купила билет на дилижанс и отправилась к отцу. Однако самым страшным из всех обрушившихся на нее бедствий было отсутствие известий о Беренгельде; возбужденное воображение Марианины уже рисовало его сосланным в Сибирь, страдающим, умирающим от холода, усталости, болезней и ран.

Верино бежал в Швейцарию; приезд любимой дочери пролил бальзам на раны почтенного старца. Маленький домик в горах стал его убежищем. Верино ухаживал за садом, Жюли помогала по хозяйству, а Марианина, оказавшись в столь суровых условиях, проявляла неслыханное мужество, стараясь поддержать всех одновременно. Будучи натурой созерцательной, девушка не была лишена ни мужества, ни отваги. Марианина старалась спрятать свое горе, чтобы печальным видом не бередить душевные раны отца; но отец, видя, как дочь, пытаясь казаться бодрой, наносит на щеки румяна, впадал в еще большую тоску.

Марианина походила на едва распустившийся цветок, чей корень неумолимо гложет червь: она по-прежнему нарядна, лицо ее хранит былую живость, но оно все чаще и чаще бледнеет: девушка чахнет от недостатка солнца. Втайне от всех Марианина часто плакала, ее заботы об отце несли отпечаток безотчетной грусти, и ничто не могло приободрить ее. Вечерами, когда они втроем сидели под тополями, росшими возле крыльца, девушка пыталась наигрывать веселые мелодии, но руки ее, меланхолично перебиравшие струны арфы, извлекали из них только печальные ноты. Под элегические звуки арфы изгнанники ожидали наступления ночи.

Скудные средства не позволяли им выписывать газеты, и каждые три дня отец Марианины пешком отправлялся их читать в соседний городок. Бледная и встревоженная, девушка всегда ходила его встречать; она садилась подле скалистой россыпи, напоминавшей ее родные Альпы, и, едва заметив развевавшиеся на ветру седые волосы старика, бросалась к нему навстречу. При виде печального отцовского лица она плакала и не осмеливалась расспрашивать его; по дороге домой с уст ее срывался один лишь вопрос: «Как дела там, отец?..»

«Никаких известий, дочь моя», — печально отвечал Верино. В такие вечера Марианина не садилась за арфу, а Жюли и Верино не решались надоедать ей своими просьбами, и луна с удивлением взирала на три безмолвные, фигуры под раскидистыми тополями, чьи ветви, шелестя, возносили к небу свои приглушенные жалобы.

Так прошло полгода; страдая от вида угасающей на глазах дочери, старик старался бодриться. Марианина же с радостью ожидала, когда наконец могильная плита отгородит ее от земных мучений. Надо сказать, что обитель несчастья имела свои достоинства: былую роскошь заменила безукоризненная чистота; Марианина, одетая в простое крестьянское платье, плела кружева; Верино своими слабыми руками возделывал сад. Все поровну делили обрушившиеся на их головы беды и находили бы жизнь не столь уж обременительной, если бы не Марианина, чье переполненное страданиями сердце по-прежнему разрывалось от горя. Иногда она улыбалась, пытаясь изобразить на своем лице радость, дабы скрыть слезы, исторгнутые из ее угасающей души; но что это была за улыбка!.. Видя ее, отец отводил взор, а Жюли горько плакала. Марианина не жаловалась, но всем было бы легче, если бы она кричала и буйствовала, а не мрачно и безмолвно угасала. В ее присутствии никто не произносил имени Туллиуса Беренгельда.

Тем временем арфа все реже звучала под сенью раскидистых тополей; ни один концерт не обходился без того, чтобы воспоминания Марианины не летели к Беренгельду: его образ незримо присутствовал рядом с ней. Часто Марианина, полагая, что она одна, смотрела в пустоту и, вызвав силою воображения дорогой образ, обращалась к нему: «Ведь ты же слышишь меня, правда?.. Ты не забыл меня!»

Старик и Жюли сочувственно переглядывались, взгляд их говорил: «Несчастная! Она бредит!..»

Временами девушке казалось, что Беренгельд умер. Тогда, глядя потухшим взором на серебристый диск луны, она принималась исполнять какую-то необычайно мрачную мелодию; игра ее придавала музыке поистине трагическую силу звучания. Время от времени она восклицала:

— Я вижу, вижу, твоя душа летит на этих легких облаках! Вот она, машет крыльями! Воздух вокруг нее напоен любовью… ты зовешь меня!.. Я слышу тебя! Скоро я приду к тебе, и тогда больше никто не сможет нас разлучить!..

В таких случаях старик брал дочь за руку и говорил ей:

— Довольно, Марианина, уже поздно, вернемся домой!

Арфа умолкала, и все молча расходились спать; только Жюли слышала, как Марианина рыдает всю ночь напролет.

В Европе же неумолимо надвигались события, которым суждено было свергнуть Бонапарта с вершины его трона; Верино перестал находить в газетах сообщения о Беренгельде. Но однажды старик, давно прекративший бесполезное занятие, коим являлось чтение газет, неожиданно решил возобновить его и в одной из газет прочел, что генерал Беренгельд жив и его недавно вызволили из плена, обменяв на русского офицера.

По привычке Марианина ожидала отца возле придорожной скалы; уже почти стемнело; внезапно она услышала торопливые шаги, совершенно не похожие на походку ее отца. Она встала и увидела, как старик отец, задыхаясь от усталости и обливаясь потом, бежит к ней и кричит:

— Беренгельд жив! Он командует корпусом…

Нежная Марианина падает на руки отца; радость ее выражается бурным потоком слез; она молчит, целиком отдаваясь своему горькому счастью.

В полуобморочном состоянии отец довел Марианину до их уединенного жилища. Душа бедной девушки оттаяла, ожила. «Он жив, — повторяла она, — жив… а я не могу стать его женой! Но он жив!..»

В честь этого известия был устроен маленький праздник. Марианина поставила на стол портрет генерала и собственноручно сорвала с грядки выращенную отцом клубнику; на столе появился редкий гость — вино. Было произнесено множество тостов — за милую Францию, за успех нашей армии, защищавшей дорогую отчизну. Марианина воспрянула духом и предалась пленительным мечтам. Хорошо зная великодушную и щедрую душу Туллиуса, она была уверена, что случившееся с ними несчастье не заставит его забыть ее. Но, внезапно оказавшись значительно ниже Беренгельда на общественной лестнице, Марианина, повинуясь голосу собственной гордости, решила не предпринимать никаких шагов навстречу Беренгельду. А если бы он вдруг приехал в Швейцарию? — робко спрашивала она себя… и тут же сама и отвечала: она бы не вышла к нему навстречу, а стала бы ждать, пока он сам войдет в ее крохотную комнатку в их скромном уединенном домике.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Марианина во Франции. — Безденежье Верино. — Марианина в отчаянье.  — Она пытается умереть

Видите ли вы женщину в простом голубом ситцевом платье, ведущую под руку седого старика? Они медленно идут по главной аллее Люксембургского сада… С какой заботой усаживает она его на каменную скамью, делая вид, что не замечает стоящих рядом стульев! Как она внимательна к нему, какой у нее нежный взгляд! Настоящая Антигона, сопровождающая своего отца! Печальный и задумчивый старик благодарит дочь мертвенной улыбкой старости.

Женщина бледна, худа и измученна; вместе с тем она молода, прекрасна, ее формы по-прежнему соблазнительны, и, хотя ее черные глаза горят лихорадочным блеском, бледное чело ее холодно, словно лоб статуи, что стоит неподалеку от скамьи. Она напоминает юное прекрасное растение, иссушенное жизненными бурями: немного влаги — и оно мгновенно расцветет, один живительный луч солнца — и оно вновь заиграет яркими красками, обретет свою первозданную красоту; сейчас же оно увядает. Кажется, что женщина на ходу шепчет старику: «Я раньше тебя сойду в могилу!»

Женщина эта — Марианина. Разве я сказал Марианина?.. Это Эуфразия; старик же именуется Мастерс, он ее отец.

Некий верный друг уведомил Верино, что он может вернуться во Францию, однако при условии, что он приедет под вымышленным именем и поселится в удаленном от центра квартале Парижа; есть надежда, что через некоторое время положение его, возможно, улучшится!

Поверив в возможность, Верино продал домик, собрал воедино остатки своего состояния и предпринял дорогостоящее путешествие в Париж, где отец и дочь обосновались в предместье Сен-Жак, в крохотной квартирке на третьем этаже. Но даже это жилище слишком дорого для их скудных сбережений.

Будучи человеком чести, Верино не пожелал компрометировать верного друга, и без того оказавшего ему огромную услугу.

Только этот друг знал, где проживал изгнанник и под каким именем; к сожалению, он не мог часто навещать старика, ибо служил в департаменте, которым некогда руководил Верино, и малейшее подозрение в сношении с бывшим заговорщиком стоило бы ему места.

Вот уже два месяца, как Марианина с отцом жили в предместье Сен-Жак; из-за скудости средств они испытывали множество лишений. Марианина, взявшая на себя бразды правления их нехитрым хозяйством, одна знала истинное положение дел и приходила в ужас, видя, с какой катастрофической быстротой тают их последние сбережения. Она скрывала от отца все возрастающую нужду, ибо не могла лишать последних радостей старика, одной ногой стоящего в могиле.

Продав особняк перед отъездом в изгнание, Марианина не пожелала поместить в надежное место полученную значительную сумму, опасаясь снова стать жертвой банкротства. Она считала, что поступит правильно, если оставит деньги у себя; черпая время от времени из этого источника, в конце концов она вычерпала его до капли. На возвращение в Париж была потрачена значительная часть суммы, а остатки с возрастающей быстротой убывали.

Однажды утром Марианина, отведя Жюли в сторону, сказала ей:

— Бедная моя Жюли, вы не раз выказывали нам свою самую искреннюю преданность, и признательность наша поистине безгранична!.. Но, — со слезами прибавила она, — наши скудные средства не позволяют нам более пользоваться вашими услугами. Жюли, — продолжала девушка, взяв горничную за руку, — я хочу избавить отца от печальной участи узнать правду о наших делах, послушайте… — Жюли зарыдала; сквозь слезы можно было разобрать одно лишь слово «мадемуазель», остальные речи тонули в громких всхлипываниях. — Послушайте, Жюли, я сделаю вид, что рассчитала вас за провинность: вы меня понимаете? Иначе отец догадается, что вы ушли потому, что мне нечем вам заплатить… А это убьет его…

— Мадемуазель, я не могу расстаться с вами… Я буду служить вам без денег… и разделю с вами вашу участь… как плохую, так и хорошую… Ах, мадемуазель, не прогоняйте меня! — И Жюли, утирая фартуком глаза, опустилась на колени перед Марианиной, сетуя на ее неблагодарность по отношению к преданной служанке. — Мадемуазель, все переменится, вы выйдете замуж за генерала… Это я вам говорю! Хотя бы ради своего будущего окажите мне милость: позвольте служить вам без всякого жалованья.

При напоминании о Беренгельде Марианина протянула руки к Жюли и обняла ее.

Услышав плач, старик неслышно подкрался к кухне и все слышал. Войдя, он сел подле Марианины и запричитал:

— О, дочь моя!.. О, Жюли!..

Ответом ему было молчание!

Верино отказался от всех приятных мелочей, которые скрашивали ему существование, но сердце его дочери по-прежнему сжималось от горя. В маленьком хозяйстве царил режим жесточайшей экономии, и Марианина, способная стать украшением самого изысканного общества, принялась вышивать, чтобы заработать хоть немного денег.

Однако все усилия Марианины были напрасны. Она видела, как на них неотвратимо надвигается нищета. В довершение ее горестей она стала замечать, что Жюли, делая покупки, тайно доплачивает свои деньги; к тому же служанка, желая поддержать Марианину, привыкшую к роскоши, именуемой чистотой, ночи напролет стирала, отбеливала и гладила, ибо девушке было нечем платить прачке.

Дочь Верино дошла до крайней степени отчаяния: отец более не выходил на улицу; целыми днями он сидел у окна в старом кресле, обитом желтым утрехтским бархатом, и старался есть как можно меньше, уверяя, что у него нет аппетита. Вскоре из-за скудости их стола они почти совсем перестали готовить. По ночам Жюли плакала, но, зная нрав своей хозяйки, не осмеливалась ни к кому обратиться.

Марианина надеялась умереть — но умереть, не увидев Беренгельда! Умереть, не сказав ему ни слова! Умереть, оставив отца медленно погибать от голода!.. При этих мыслях у Марианины начинался приступ лихорадочной активности, поддерживавшей ее существование.

Подошел срок платить за квартиру, и Марианина с ужасом убедилась, что у нее нет на это денег…


Несчастный старик сидел возле окна в своем кресле, бедная Марианина стояла рядом с ним. Надвигалась ночь; девушка думала о предстоящей страшной развязке: ее сухие глаза не могли больше плакать, и только ее сердце еще ощущало боль.

— Что с тобой, дочь моя? — спросил старик. — Ты страдаешь?

— Нет, отец…

— Но ты вздыхаешь, моя дорогая Марианина!

— Нет, отец мой, пустяки, не стоит говорить об этом.

Голос Марианины изменился, посуровел, в нем послышались гневные нотки.

— Ах, вот как, дочь моя, ты больше не доверяешь своему бедному отцу!

— Но, отец, разве я не стараюсь в первую очередь удовлетворять ваши нужды, разве не делаю всего, чтобы вокруг себя вы видели только довольные лица? О! Бог мой! у вас всего одна печаль!.. Те, кому приходится много страдать, имеют право иногда и поскучать, предаться своим мыслям!

Последние слова прозвучали как упрек.

Старик покорно и с сожалением посмотрел на дочь; взгляд его был исполнен отцовского сострадания и одновременно удивления. Марианина упала на колени:

— О, отец мой!.. простите! Впервые в жизни я обошлась с вами неуважительно, простите меня, простите!

Даже голос молящего о пощаде отцеубийцы не мог бы звучать столь душераздирающе.

— Полно, — ответил старик, — ты всегда останешься моей милой Марианиной! — И он сжал дочь в объятиях. — Бедное дитя, вот оно, самое прекрасное в моей жизни мгновение!.. Ты заставила содрогнуться все струны моего сердца. Я был не прав, дочь моя! Бывают несчастья, перед лицом которых меркнут любые доводы!

Старик отец, обменивающийся упреками со своей почтительной, но чахнущей от горя дочерью, мог быть изображен только кистью великого Пуссена.

У Марианины не было ни денье, а наутро истекал срок уплаты за квартиру; она думала о том, как ей отвечать, когда отец, не зная, что у нее кончились все деньги, спросит ее об этом… К этим горестным размышлениям присоединялись терзания душевные. Только что она получила известие, что генерал Беренгельд ранен при Монро. Какую ночь провела Марианина!..

На следующий день она добилась у домовладельца отсрочки платежа. Вернувшись после разговора с этой малоприятной личностью, подвергшей ее мужество и гордость жестокому испытанию, ибо ей пришлось униженно молить о сострадании человека, весьма далекого от подобного рода чувств, она печально оглядела убогое жилище, и взор ее упал на два альпийских пейзажа, украшавшие голые стены ее комнаты.

Внезапно ей пришла в голову мысль: чтобы спасти отца, она должна пожертвовать дорогими ее сердцу картинами. Марианина залилась слезами, но намерения своего не изменила. Единственное, чего она не смогла сделать, это собственноручно унести их из дома; это сделала Жюли. С роковой надписью: «Продается». они были выставлены в витрине лавки одного из центральных кварталов Парижа.

Три дня Марианина наведывалась в эту лавку, но все напрасно: картины не находили своего покупателя, на них даже не смотрели. Отчаяние закрадывалось в души обеих женщин. Жюли уже подумывала о том, чтобы заложить свои платья и имевшиеся у нее драгоценности.

Наконец на четвертый день торговец выдал им двести франков — сумму, в которую он оценил дорогие сердцу Марианины изображения.

Видя, как девушка дорожит этими пейзажами, он вообразил, что они принадлежат кисти какого-нибудь выдающегося художника; тогда, искушая молодую женщину, он зазвенел золотом и высыпал его на стол… Марианина долго колебалась между деньгами и воспоминаниями, переводя свои заплаканные глаза с картин на презренный металл. Наконец адская нужда превозмогла. Девушка с болью выбрала деньги, торговец был в восторге, и бедное дитя навсегда лишилось своих картин.

Денег, оставшихся после уплаты за квартиру, было слишком мало, чтобы по-прежнему вести их бедное хозяйство. Да будет мне позволено опустить описание душераздирающих подробностей этой отвратительной нищеты…


Все средства были исчерпаны. Марианина больше не могла смотреть на высохшее лицо своего старого отца, отныне смиренно уступавшего ей во всем; его угрюмое молчание, казалось, было предугадано бессмертным автором «Возвращения Секста»[20]Речь идет о художнике Пьере Нарциссе Герене (1774–1833) и его картине «Возвращение Марка Секста».. Марианина выбрала смерть.

Жюли не было дома: таясь от своей горделивой хозяйки, она отправилась к друзьям, чтобы занять немного денег.

В последний раз оглядев голые стены, где она оставляла отца, Марианина, почтительно поклонившись, поцеловала его и ночью покинула свое жилище, более походившее на преждевременную могилу. Она вышла, тихо закрыв за собой дверь.

— Она уходит, а я, между прочим, голоден!.. — воскликнул старик безумным голосом.

— Я здесь, отец, — откликнулась Марианина, возвращаясь.

Верино встал; горьким, блуждающим взором смотрел он на дочь и, схватив ее за руку, сильно сжал ее.

— Останься, дочь моя! Моя дорогая дочь!.. — воскликнул он диким голосом.

— Нет! — отвечала Марианина.

Старик, продолжая с невероятной силой сдавливать ей руку, внезапно почувствовал свое родительское достоинство оскорбленным и деспотическим жестом указал дочери на дверь.

Марианина с криком выбежала на улицу: «Вот он, последний удар жестокой судьбы! Ах, Марианина, тебе действительно осталось только умереть!..»

Отягощенная сумрачными мыслями, девушка шла медленно, не замечая, куда идет; полностью поглощенная печальными думами, она добралась до решетки Люксембургского сада. В этот поздний час ворота сада уже были заперты.

— Но ведь прежде чем злобно взглянуть на меня, прежде чем в порыве ненависти вскинуть свою старческую руку, разве он не улыбался мне?.. — пыталась она утешить себя. — Разве слабый голос его не назвал меня «его дорогой дочерью»?.. Увы, это так! Но как мне прокормить его?.. О, мой бедный отец! Мой нежный отец! Что скажешь ты, когда к тебе придут и объявят: «Марианина мертва!»

Девушка добралась до площади Обсерватории. Она шла, глядя сухими глазами на ночное светило, сверкавшее чистым и ярким светом, несмотря на толпившиеся вокруг него плотные черные облака. Казалось, нежный лунный свет борется с воздушными великанами, и очертания облаков серебрились от его лучей.

— Ах, я наверняка не сумею проникнуть в эту калитку… — в отчаянии причитала Марианина.

— Кто идет?.. — окликнул ее сторож; он услышал чей-то голос и заметил, как темная фигура яростно пытается открыть калитку.

— Все против меня, даже сама природа! Все двери для меня закрыты! — продолжила она со стоном.

— Кто идет? — еще раз крикнул страж сада, делая шаг назад.

— Роковая решетка, значит, мне придется идти кругом, чтобы дойти до реки!

— Кто идет? — Вскинув ружье, сторож прицелился; палец его в поисках курка едва не удовлетворил нетерпение Марианины и не заставил ее покинуть мир живущих. Внезапно раскатистый голос, исходивший, казалось, из-под самой Обсерватории, воскликнул:

— Гражданин!

Это слово заставило охранника похолодеть от ужаса.

В то же время какой-то человек огромного роста, схватив Марианину, одним махом перенес ее на другую сторону улицы. Девушка более не принадлежала этому миру… она позволила себя унести. Гигантский старик поторопился сесть на камень, такой же холодный, как и чело прекрасной Марианины: он был удивительно похож на орла или кондора, который, схватив на равнине добычу, уносит ее на вершину пустынной скалы, где, полумертвую от страха, выпускает из своих когтистых лап… Бедная маленькая овечка дрожит от страха…

Конец третьего тома

Читать далее

Отзывы и Комментарии
комментарий

Комментарии

Добавить комментарий