Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Беззумный Аддам MaddAddam
Саманный дом

Утро

Тоби снится, что она лежит в узкой детской кровати, у себя дома. На подушке рядом с ней плюшевые звери – лев и косматый медведь, у которого в животе играет песенка. На письменном столе – древняя свинья-копилка, планшет, на котором Тоби делает уроки, фломастеры и мобильник в чехле с рисунком из ромашек. Из кухни доносится голос матери – она что-то говорит отцу, и голос отца, который ей отвечает. И запах жарящейся яичницы.

Во сне внутри сна Тоби снятся животные. Свинья, но с шестью ногами. Другое животное похоже на кошку, но глаза у него фасеточные, как у мухи. И медведь, но с копытами. Животные не дружелюбны, но и не враждебны. В городе снаружи начинается пожар, Тоби чувствует запах гари. Воздух наполняется страхом. «Где он, где он…» – произносит голос, словно колокол звонит. Животные по очереди подходят к ней и лижут ее теплыми, шершавыми языками.

На грани дремы и яви Тоби цепляется за уходящий сон: горящий город и вестники, посланные ее предупредить. О том, что мир полностью переменился; о том, что все привычное давно умерло; и все, что она когда-то любила, унесено потоком.

Как говаривал Адам Первый: «Рок Содома стремительно приближается. Не поддавайтесь жалости. Избегайте судьбы соляного столпа. Не оглядывайтесь».

Она просыпается и обнаруживает, что ее ногу лижет париковца, рыжая. Длинные человеческие волосы заплетены в косички, и на каждой бантик – видно, среди Беззумных Аддамов нашлась сентиментальная душа. Овца как-то выбралась из загона, где их держат.

– Пошла вон. – Тоби незло отпихивает овцу ногой. Та дарит ей взгляд, полный безмозглого упрека, – париковцы не слишком умны – и, цокая копытами, выходит в дверной проем. «Нам вообще-то не помешали бы двери», – думает Тоби.

Утренний свет просачивается через кусок тряпки, которым завешено окно в тщетной попытке уберечься от комаров. Вот если бы найти где-нибудь сетку! Но сперва придется установить оконные рамы – саманный дом вообще не приспособлен для жизни, это парковое здание, которое раньше использовалось для праздников под открытым небом и ярмарок. А сейчас они живут в нем, потому что тут безопасно. Дом находится вдали от городской разрухи – пустынных улиц, случайных пожаров от закоротившей проводки и потопов от зарытых под землю рек, которые уже переполняют свои русла, потому что все насосы отказали. На саманный дом не свалится рухнувшее высотное здание, а поскольку сам дом всего в один этаж высотой, он не обрушится внутрь себя.

Тоби выпутывается из простыни, влажной от утренней росы, и вытягивает руки, пробуя, нет ли растяжений и хорошо ли гнутся суставы. Она совершенно измотана – до такой степени, что ей даже не хочется вставать. Слишком устала, слишком разочарована и сердита на себя из-за вчерашней неудачи у ночного костра. Что она скажет Зебу, когда он вернется? Если, конечно, он вернется. Он изобретателен, но все же уязвим.

Остается только надеяться, что вылазка Зеба будет более успешной, чем экспедиция самой Тоби. Очень возможно, что часть вертоградарей выжила: если кто и смог пережить пандемию, убившую почти всех, это именно они. Все годы, пока Тоби жила с вертоградарями – сперва гостьей, потом подмастерьем, потом Евой, носительницей власти, – они готовились к этой катастрофе. Они строили тайные убежища и создавали там запасы провизии: мед, сушеные грибы и соевые бобы, шиповник, бузинный взвар, разные домашние закатки. Семена – посеять в новом, очищенном от скверны мире, который, как они верили, грядет. Может быть, вертоградари пересидели чуму в одном из этих убежищ – Араратов, которые, как они надеялись, будут безопасным укрытием на время того, что они называли Безводным Потопом. После случая с Ноем Бог обещал, что больше не будет заливать Землю водой, но, учитывая греховность мира, что-то Ему непременно придется сделать – такова была цепочка их рассуждений. Но где же Зеб будет их искать в развалинах города? Откуда хотя бы начинать?

«Представь воочию свое самое сильное желание, и оно воплотится», – говорили вертоградари. Но это не всегда срабатывает, а иногда срабатывает не совсем так, как ожидалось. Самое сильное желание Тоби – чтобы Зеб вернулся целым и невредимым, но если он вернется, она вынуждена будет считаться с тем, что она для него нейтральна. Никаких эмоций, ничего сексуального. Никаких рюшечек. Доверенный товарищ, надежный соратник. Старая добрая Тоби, на нее всегда можно положиться. И всё.

И ей придется рассказать ему о своей неудаче. «Я повела себя как идиотка. Был праздник святой Юлианы, и у меня не поднялась рука их убить. Они убежали. И забрали распылитель». Она не будет нюнить, не будет плакать, не будет искать себе оправданий. Зеб не станет ее долго ругать, но разочаруется в ней.

Тоби словно услышала Адама Первого. «Не будь чересчур сурова к себе, – говорил он, сияя терпеливыми голубыми глазами. – Мы все ошибаемся». «Верно, – ответила ему Тоби через годы, – но некоторые ошибки смертельнее других». Если Зеба убьет кто-то из больболистов, то виновата в этом будет она. Дура, дура, дура. Ее тянет побиться головой о стену саманного дома.

Остается лишь надеяться, что больболисты достаточно напуганы и убегут подальше. Но что если они вернутся? Им понадобится еда. Они могут найти некое подобие еды в брошенных домах и магазинах – то, что не заплесневело, не съедено крысами и не разграблено за истекшие месяцы. Они могут даже подстрелить какое-нибудь животное – скунота, зеленого кролика, львагнца, – но потом у них кончатся батареи для пистолетов-распылителей, и им понадобятся новые.

Они знают, что у Беззумных Аддамов в саманном доме батареи есть. Рано или поздно они решат атаковать и выберут самое уязвимое место: схватят ребенка из Детей Коростеля и предложат меняться, как раньше предлагали меняться на Аманду. Они потребуют пистолеты-распылители и батареи к ним, и еще парочку молодых женщин в придачу – Рен, или Голубянку, или Белую Осоку, или Американскую Лисицу. Не Аманду – ее они уже списали со счетов. Или женщину из Детей Коростеля в течке – почему бы нет? Для них это будет новинка – женщина с ярко-синим пахом; собеседники из Детей Коростеля так себе, но на это больболистам наплевать. И ружье Тоби они тоже потребуют.

Дети Коростеля решат, что это всего лишь просьба поделиться. «Им нужна ваша палка? Они будут ей рады? Почему ты не хочешь дать им палку, о Тоби?» Как объяснить, что нельзя давать убийцам орудие убийства? Детям Коростеля недоступно само понятие убийства – они так доверчивы. Они даже не представляют, что их можно изнасиловать («Что такое изнасиловать?»), или перерезать им горло («О Тоби, зачем?»), или выпотрошить их и съесть их почки («Но ведь Орикс этого не допустит!»).

А если бы Дети Коростеля тогда не развязали узлы? Что собиралась делать Тоби? Отконвоировать больболистов назад в саманный дом и держать взаперти, пока не вернется Зеб, чтобы взять дело в свои руки и выполнить необходимую операцию?

Он бы устроил нечто вроде разбирательства для вида. Потом – двойное повешение. А может, пропустил бы формальности и попросту треснул обоих лопатой по голове, приговаривая: «К чему зря тратить веревку?» Конечный результат был бы тот же, как если бы Тоби прикончила обоих на месте, прямо тогда, у костра.

Ну, хватит пережевывать неприятности. Уже утро. Хватит грезить о том, как Зеб решительно берет на себя роль лидера и делает за Тоби ее работу. Нужно встать, выйти на улицу, присоединиться к остальным. Исправить неисправимое, починить то, что починить нельзя, пристрелить кого надо. Удерживать крепость.

Завтрак

Тоби спускает ноги с кровати, ставит их на пол, встает. Мышцы болят, кожа – как наждачная бумага, но когда встанешь, это уже меньше чувствуется.

Она выбирает из нескольких простыней, лежащих у нее на полке, одну – сиреневую, в синюю крапинку. В каждом отсеке целая стопка этих простыней, как когда-то полотенец в отелях. Розовая накидка Тоби из салона «НоваТы» вся в лохмотьях и, вероятно, заражена тем, что перешло на нее от Джимми; надо будет ее сжечь. Когда руки дойдут, Тоби сошьет несколько простыней вместе, сделает дырки для рук и что-нибудь вроде капюшона от солнца. Но пока что она драпируется в сиреневую простыню, наподобие тоги.

Простыней им хватает. Беззумные Аддамы восторгли большой запас из разрушенных городских зданий. Еще у них есть штаны и рубахи для тяжелой работы. Но в простынях прохладней, и они безразмерные, поэтому Беззумные Аддамы предпочитают именно их. Когда простыни кончатся, надо будет придумать что-нибудь другое, но запаса хватит еще на много лет. Может, они и сами столько не проживут.

Ей нужно зеркало. Без зеркала никак не понять, насколько она страшная. Может, получится добавить зеркала в следующий список для восторгания. И зубные щетки тоже.

Тоби взваливает на плечо рюкзак с целебными припасами: опарыши, мед, грибной эликсир, Ива и Мак. Первым делом надо обиходить Джимми – если он еще жив, конечно. Но только после завтрака: на пустой желудок Тоби не вынесет наступающего дня и тем более – неизбежных манипуляций с гноящейся ногой Джимми. Тоби берет ружье и делает шаг наружу, в палящий утренний свет.

Еще рано, но солнце уже раскалено добела. Тоби накидывает на голову край простыни для защиты от солнечных лучей и оглядывает двор саманного дома. Рыжеволосая париковца все еще на свободе – сейчас она, жуя листья кудзу, разглядывает сквозь забор овощи на огородных грядках. Ее подружки что-то блеют ей из загона: серебряные, голубые, зеленые и розовые париковцы, брюнетки и блондинки, полный спектр. «Не парик, а париковца! Живые, натуральные волосы!» – так говорилось в давнишней рекламе, когда париковец только что вывели.

У Тоби сейчас волосы тоже от париковцы – от рождения она не была брюнеткой. Может, потому овца и пришла полизать ей ногу. Не из-за соли, а потому, что учуяла слабый запах ланолина, овечьего воска. Приняла Тоби за родственницу.

«Главное, – думает Тоби, – чтобы какой-нибудь баран не начал меня вожделеть». Надо последить за собой, чтобы нечаянно не впасть в овечью кротость. Ребекка, наверное, уже встала и разбирается с завтраком в кухне-сарае; может, у нее в закромах найдется шампунь с цветочным запахом.

Чуть поодаль, у огорода, в тени сидят Рен и Голубянка. Они поглощены разговором. С ними сидит Аманда и смотрит куда-то вдаль. Вертоградари сказали бы, что она под паром. Этот термин служил у них обозначением весьма разнообразного набора состояний, от депрессии и посттравматического шока до непрерывного наркотического кайфа. Вертоградари считали, что человек «под паром» собирает и накапливает силу, подпитываясь через медитацию: выпускает во вселенную невидимые корешки. Тоби очень надеется, что именно это сейчас происходит с Амандой. В давние времена, когда Тоби преподавала в школе вертоградарей, в саду на крыше «Райский утес», Аманда была таким живым ребенком. Когда же это было? Десять, пятнадцать лет назад? Удивительно, как быстро прошлое превращается в идиллию.

Белоклювый Дятел, Дюгонь и Майна укрепляют периметр. При дневном свете он кажется хрупким, сквозящим. Каркасом служит старая чугунная ограда – решетка с орнаментом, к которой приделаны куски самого разного материала: проволочной сетки, переплетенной изолентой, разнокалиберных шестов, и ряд заостренных кольев, тупые концы которых зарыты в землю, а острые смотрят наружу. Дюгонь добавляет новые колья; Белоклювый Дятел и Майна по другую сторону забора орудуют лопатами. Вроде бы закапывают какую-то яму.

– Доброе утро, – говорит Тоби.

– Глянь-ка сюда, – отвечает Дюгонь. – Кто-то пытался прорыть ход. Вчера ночью. Часовые не видели – они отгоняли свиней от фасадной стороны забора.

– Следы есть? – спрашивает Тоби.

– Мы думаем, что это все те же свиньи, – говорит Майна. – Они умные – отвлекают внимание, а сами устраивают подкоп. В любом случае им это не удалось.

За периметром стоят полукругом Сыновья Коростеля – на равном расстоянии друг от друга, лицом наружу, – и синхронно мочатся. Мужчина в полосатой простыне, похожий на Кроза, – точнее, это и есть Кроз – стоит вместе с ними, принимая участие в групповом пописе.

Что дальше? Кроз намерен отуземиться? Сбросить одежду, пристраститься к пению а капелла , отрастить огромный член, который в определенные дни становится синим? Если бы за первые два пункта можно было получить третий, Кроз ни на секунду не задумался бы. И очень скоро все до единого холостяки из Беззумных Аддамов тоже захотят себе такой. А там, не успеешь и глазом моргнуть, начнется соперничество, разразятся войны – с дубинками, палками и камнями, а потом…

«Возьми себя в руки, – командует себе Тоби. – Не придумывай ненужных забот. Тебе жизненно нужно выпить кофе. Какого угодно. Из корней одуванчика. Благочашку. Разболтанной черной грязи, если больше ничего нету».

И если бы у них был алкоголь, она бы и от него не отказалась.

Рядом с сараем-кухней поставлен длинный стол, как в столовой. Сверху натянут тент, видимо, восторгнутый на чьем-то заднем дворе, – для тени. Все задние дворы жилых домов сейчас уже пришли в запустение, бассейны потрескались и высохли или, наоборот, затянулись тиной, и в разбитые окна кухонь вползают, как разведчики, первые плети зеленых лиан. Внутри домов, по углам, крысы построили себе гнезда из клочков ковра, и в гнездах пищат и шевелятся лысые розовые крысята. В балках бурят ходы термиты. В лестничных пролетах летучие мыши охотятся на мотыльков.

– Стоит корням заползти внутрь и хорошенько укрепиться, и ни у одной постройки человека не будет ни единого шанса, – так любил говорить Адам Первый, обращаясь к руководящему ядру вертоградарей. – Корням хватит года, чтобы разодрать мощеную дорогу. Они забьют дождевые водостоки, и как только откажут насосы, фундаменты просто размоет, и никакая сила на Земле не сможет остановить всю эту воду. А потом, когда на электростанциях начнутся пожары и короткие замыкания, не говоря уже о ядерных…

– Тогда не видать нам больше жареных тостов по утрам, – однажды закончил эту литанию Зеб. Он как раз только что вернулся с очередного таинственного курьерского задания; вид у него был потрепанный, черная искожаная куртка порвана. Один из предметов, которые Зеб преподавал детям вертоградарей в школе, назывался «Предотвращение кровопролития в городе», но Зеб не всегда следовал собственным урокам. – Да, да, я знаю, мы все умрем. Пирога с бузиной случайно не осталось? Очень кушать хочется.

Зеб не всегда проявлял должное почтение к Адаму Первому.

Попытки предугадать, что станет с миром, когда он выйдет из-под контроля человека, когда-то – давно и недолго – были популярной, хоть и жутковатой, формой общественного досуга. Были даже передачи интернет-ТВ на эту тему: сгенерированные на компьютере пейзажи с оленями, пасущимися на Таймс-сквер, назидательное качание пальцем, рассуждения на тему «так-нам-и-надо» и лекции серьезных экспертов о многочисленных ошибках человеческого рода.

Но, судя по рейтингам, зрители быстро пресытились этой темой – показатели взмыли вверх и резко упали; аудитория «голосовала пальцами», переключаясь с неминуемой гибели человечества на прямую трансляцию соревнований по пожиранию сосисок (для зрителей, склонных к ностальгии), или на комедии про миленьких задорных школьниц-подружек (для любителей мягкой игрушки), или на гладиаторские бои в жанре «попурри из боевых искусств» (для любителей поглазеть на откусанные уши), или на передачу «Покойной ночи» (самоубийства в прямом эфире), или на «Аппетитных голопопок» (детская порнография), или на «Обезглав» (казни в прямом эфире – для тех, кто по-настоящему обозлен жизнью). Все это было гораздо привлекательней, чем истина.

– Ты же знаешь, что я превыше всего стремлюсь к истине, – сказал тогда Адам Первый скорбным тоном, каким он иногда разговаривал с Зебом. Причем только с ним.

– Да-да, знаю, – ответил Зеб. – Ищите и обрящете… в конце концов. И ты обрел. Ты прав, я с этим не спорю. Извини. Я просто жую с полной головой. И у меня иногда вылетает изо рта.

И все это означало: «Я такой, как есть. И ты это знаешь. Так что терпи».

«Если б только Зеб был здесь!» – думает Тоби. Она представляет себе, как его накрывает лавиной осколков стекла и цемента, когда рушится очередной небоскреб. Или как он с воплем падает в разверзшуюся пропасть, размытую подземной рекой, уже неподвластной насосам и трубам. Или как он беспечно мурлычет какой-то напев, а за спиной у него появляется лицо, рука с ножом, с камнем…

Пожалуй, утром еще рановато думать про такое. И бесполезно. Тоби силится перестать.

Вокруг стола собрана коллекция разномастных стульев – кухонных, пластиковых, с мягкими сиденьями, крутящихся. На скатерти – с узором из розовых бутонов и синих птиц – стоят тарелки, стаканы и чашки, лежат вилки и ножи. Некоторые приборы грязные – кто-то уже позавтракал. Все вместе похоже на сюрреалистическую живопись двадцатого века – каждый предмет сверхплотен, четок, с жесткими гранями, и каждый выглядит чудовищно неуместным.

Хотя почему, собственно? Почему бы этим тарелкам и стаканам не быть здесь? Когда умерли люди, материальный мир остался невредим. Когда-то людей было слишком много, а вещей на всех не хватало; теперь – наоборот. Но вещи сорвались с поводка – у тебя, у меня, у нее, у него – и отправились бродить по свету. Как после тех беспорядков в начале двадцать первого века – их часто показывают в документальных фильмах: подростки координировались по мобильным телефонам, а потом налетали на магазины, разбивали окна, вваливались туда всей толпой и хватали что под руку подвернется. Что унесешь – все твое.

Так и сейчас, думает Тоби. Мы заявили свои права на эти стулья, чашки, стаканы и притащили их сюда. Теперь, когда история прекратила свое течение, мы живем в роскоши – по крайней мере, в том, что касается имущества.

Тарелки, судя по виду, антикварные – во всяком случае, дорогие. Но сейчас Тоби могла бы перебить весь сервиз, и всем будет плевать – кроме нее самой.

Из кухонной сараюшки выходит Ребекка с блюдом в руках.

– Миленькая! – восклицает она. – Ты вернулась! И мне сказали, что ты и Аманду нашла! Пять звезд!

– Она не в лучшей форме, – отвечает Тоби. – Эти два больболиста ее чуть не убили, а потом, вчера ночью… По-моему, она в шоке. Под паром.

Ребекка – из старых вертоградарей, это выражение ей знакомо.

– Она крепкая, – говорит Ребекка. – Выправится.

– Может быть. Будем надеяться, что они ее ничем не заразили и что обошлось без внутренних повреждений. Надо думать, ты слышала и то, что больболисты убежали. И пистолет-распылитель прихватили. Опозорилась я по полной…

– Ну, что-то теряешь, что-то находишь. Но я так рада, что ты жива – просто сказать не могу! Я думала, эти два говнюка тебя непременно убьют, и Рен тоже. Я просто болела от беспокойства. Но ты вернулась! Хотя надо сказать, видок у тебя тот еще.

– Спасибо. Красивый сервиз.

– Налегай, миленькая. Свинина в трех видах: бекон, ветчина и отбивные.

«Немного же времени им понадобилось, чтобы забыть о вегетарианском обете вертоградарей», – думает Тоби. Даже Ребекка с ее негрейскими корнями не воротит нос от свинины.

– Корни лопуха. Зелень одуванчика. Дополнительное блюдо – собачьи ребрышки. Если я и дальше буду поглощать животный белок в таких объемах, то стану еще толще.

– Ты не толстая, – возражает Тоби. Хотя Ребекка всегда была плотного сложения, даже в стародавние времена, когда они обе стояли за прилавком в «Секрет-бургере», еще до ухода к вертоградарям.

– Я тебя тоже люблю. Ладно, пускай я не толстая. Эти стаканы – настоящий хрусталь, одно удовольствие. Когда-то кучу денег стоили. Помнишь, у вертоградарей Адам Первый говорил, что тщеславие убивает? Так что в те времена у нас был выбор – глиняная посуда или смерть. Хотя я предвижу день, когда мы совсем наплюем на посуду и будем есть руками.

– Даже в самой чистой жизни, полностью устремленной к высокой цели, есть место для простой элегантности. Как учил тот же Адам Первый.

– Да, но иногда это место – в мусорном ведре, – парирует Ребекка. – У меня целая куча льняных салфеток, чтобы на коленях расстилать, и я не могу их погладить, потому что у нас нет утюга, и меня это ужасно бесит!

Она садится и кладет кусок мяса себе на тарелку.

– Я тоже очень рада, что ты не погибла, – говорит Тоби. – А кофе у нас есть?

– Да, если ты сможешь закрыть глаза на горелые щепки, корни и прочую дрянь. Он без кофеина, но я рассчитываю на эффект плацебо. Я вижу, ты вчера привела с собой целую толпу. Эти… как их вообще называть?

– Это люди, – во всяком случае, я думаю, что они люди, добавляет Тоби про себя. – Дети Коростеля. Так их называет шайка Беззумных Аддамов, а кому и знать, как не им.

– На нас они уж точно не похожи. Даже близко не лежали. Ох уж этот засранец Коростель! Кто знал, что он такой мастер нагадить в песочницу.

– Они хотят быть рядом с Джимми, – говорит Тоби. – Они принесли его сюда на руках.

– Да, я слышала. Майна мне рассказала. Ну вот и пускай теперь возвращаются в… где они там живут.

– Они говорят, что должны над ним мурлыкать. Над Джимми.

– Пардон? Что они должны над ним делать? – Ребекка слегка фыркает от смеха. – Это что, тоже такой сексуальный выверт?

Тоби вздыхает.

– Трудно объяснить. Это надо видеть.

Гамак

После завтрака Тоби идет посмотреть на Джимми. Он лежит в самодельном гамаке из веревок и изоленты, подвешенном меж двумя деревьями. Ноги прикрыты детским одеяльцем с веселенькими рисунками – кошки со скрипками, хохочущие щенки, тарелки с человеческими лицами водят хоровод с ухмыляющимися чайниками, коровы с колокольчиками на шее прыгают через луну, которая похабно пялится на их вымя[2]Рисунки на одеяле Джимми иллюстрируют известную английскую народную детскую песенку: Эй, кошка со скрипкой, Пляши, да не шибко! Щенок на березе заржал, Корова подпрыгнула выше луны, И чайник с тарелкой сбежал. ( Перевод Г. Кружкова ). Для человека с галлюцинациями – самое оно, думает Тоби.

Трое Детей Коростеля – две женщины и мужчина – сидят у гамака Джимми на стульях, явно взятых из столового гарнитура: темное дерево, старомодные лиры на спинках, мягкие сиденья обтянуты глянцевым желто-коричневым полосатым атласом. Дети Коростеля на этих стульях смотрятся неуместно, но видно, что они довольны собой – словно для них это маленькое, но приключение. Их тела блестят, как лайкра с золотой нитью; огромные розовые мотыльки кудзу живыми нимбами порхают у них вокруг голов.

Они сверхъестественно красивы, думает Тоби. Мы, наверное, кажемся им недолюдьми: с болтающейся второй кожей, стареющими лицами, уродливыми телами – слишком худыми, слишком толстыми, волосатыми и шишковатыми. Совершенство не проходит даром, но платить за него приходится несовершенным существам.

Каждый из Детей Коростеля сидит, положив одну ладонь на тело Джимми. Они мурлычут; Тоби подходит, и мурлыканье становится громче.

– Приветствуем тебя, о Тоби, – говорит женщина, которая повыше ростом. Откуда они знают ее имя? Наверное, вчера все-таки прислушивались к разговорам. А как ответить? Как их зовут, и вежливо ли спросить об этом?

– Приветствую вас. Как сегодня чувствует себя Джимми-Снежнычеловек?

– Он немного окреп, о Тоби, – отвечает женщина, которая пониже ростом. Другие двое улыбаются.

Джимми и вправду выглядит лучше. Он чуточку порозовел, не такой горячий на ощупь и крепко спит. Дети Коростеля привели его в порядок: расчесали волосы, вытащили мусор из бороды. На голове у него видавшая виды красная бейсбольная кепка, на руке – круглые часы с пустым циферблатом. На носу криво сидят солнечные очки без одного стекла.

– Может быть, ему будет удобнее без этих вещей? – говорит Тоби, указывая на кепку и очки.

– Эти вещи должны быть у него, – отвечает мужчина. – Это вещи Джимми-Снежнычеловека.

– Они ему нужны, – говорит женщина пониже ростом. – Коростель говорит, что эти вещи должны быть у Джимми-Снежнычеловека. Видишь, вот эта вещь – для того чтобы слышать Коростеля.

Она поднимает руку Джимми с часами.

– А эта вещь помогает ему видеть Коростеля, – мужчина указывает на солнечные очки. – Только ему.

Тоби хочет спросить о назначении кепки, но сдерживается.

– А зачем вы вынесли его наружу? – спрашивает она.

– Ему не нравилось в том темном месте. Там, – мужчина показывает на дом.

– Здесь Джимми-Снежнычеловеку удобнее путешествовать, – говорит женщина повыше.

– Он путешествует? – переспрашивает Тоби. – Во сне?

Может быть, они имеют в виду сон, который, по их мнению, снится Джимми?

– Да, – отвечает мужчина. – Он путешествует сюда.

– Он бежит – иногда быстро, иногда медленно. Иногда идет, потому что он устал. Иногда Свиные его преследуют, потому что им не хватает понимания. Иногда он залезает на дерево, – говорит женщина пониже.

– Когда он доберется сюда, то проснется, – говорит мужчина.

– А где он был, когда начал путешествовать? – осторожно спрашивает Тоби. Она не хочет, чтобы ее вопрос показался неверием.

– Он был в Яйце, – говорит женщина повыше. – Там, где в самом начале были мы. Он был с Коростелем и с Орикс. Они спустились с неба, чтобы встретиться с Джимми-Снежнычеловеком в Яйце и рассказать ему новые истории, чтобы он потом рассказал их нам.

– Да, вот откуда берутся истории, – говорит мужчина. – Но сейчас в Яйце стало слишком темно. Орикс и Коростель все равно могут там быть, а Джимми-Снежнычеловек больше не может.

Все трое тепло улыбаются Тоби, словно уверены, что она поняла каждое слово из этого рассказа.

– Можно я посмотрю на ногу Джимми-Снежнычеловека? – вежливо спрашивает она. Они не возражают, но не убирают ладоней с его тела и продолжают мурлыкать.

Тоби смотрит, как поживают опарыши под тканью, которой она вчера обмотала ступню Джимми. Они трудятся вовсю, счищая мертвую плоть: опухоль спадает, и выделений из раны стало меньше. Эти опарыши уже почти созрели; завтра надо взять подтухшего мяса, положить где-нибудь на солнце, приманить мух, чтобы вывести свежих опарышей.

– Джимми-Снежнычеловек подходит ближе, – говорит низенькая женщина. – Когда он придет, он расскажет нам истории Коростеля, как он всегда делал, когда жил у себя на дереве. Но сегодня рассказывать будешь ты.

– Я? – переспрашивает Тоби. – Но я не знаю историй Коростеля!

– Ты их узнаешь, – говорит мужчина. – Это случится. Потому что Джимми-Снежнычеловек – помощник Коростеля, а ты – помощник Джимми-Снежнычеловека. Вот почему.

– Ты должна надеть эту красную вещь, – говорит низенькая женщина. – Она называется «кепка».

– Да, «кепка», – подтверждает высокая женщина. – Вечером, когда настанет время мотыльков. Ты наденешь эту кепку Джимми-Снежнычеловека себе на голову, а эту круглую блестящую вещь наденешь себе на руку и послушаешь ее.

– Да, – кивает другая женщина. – И тогда слова Коростеля начнут выходить у тебя изо рта. Так всегда делает Джимми-Снежнычеловек.

– Видишь? – мужчина показывает на буквы, украшающие бейсболку: «Ред Сокс». – Эту вещь сотворил Коростель. Он тебе поможет. Орикс тоже тебе поможет, если в истории есть животные.

– Когда начнет темнеть, мы принесем рыбу. Джимми-Снежнычеловек всегда сначала съедает рыбу, так велел ему Коростель. Потом ты наденешь кепку, и послушаешь эту вещь Коростеля, и расскажешь нам истории Коростеля.

– Да, как Коростель сотворил нас в Яйце и убрал хаос плохих людей. Как мы вышли из Яйца и пришли сюда с Джимми-Снежнычеловеком, потому что здесь больше листьев, которые мы можем есть.

– Ты съешь рыбу и расскажешь нам истории Коростеля, так всегда делал Джимми-Снежнычеловек, – говорит женщина, которая пониже ростом. Все трое смотрят на Тоби жутковатыми зелеными глазами и ободряюще улыбаются. Они, кажется, не сомневаются в ее способностях.

«Какой у меня выбор? – думает Тоби. – Я не могу сказать «нет». Они будут разочарованы и уйдут сами по себе, обратно на берег, и там на них могут напасть больболисты. Для больболистов они – легкая добыча, особенно дети. Разве я могу допустить, чтобы это случилось?»

– Ну хорошо, – говорит она. – Я приду вечером. Я надену кепку Джимми, то есть я хотела сказать, Джимми-Снежнычеловека, и расскажу вам истории Коростеля.

– И еще ты послушаешь блестящую вещь, – добавляет мужчина. – И съешь рыбу.

Похоже, это устоявшийся ритуал.

– Да, я все это сделаю, – говорит Тоби.

«Черт, – думает она. – Надеюсь, они эту рыбу хоть приготовят».

История

Когда Ребекка собирала посуду после завтрака, ей почудилось, что в листве мелькнуло мрачное лицо с резкими чертами. Но Тоби решила, что тревога ложная – никаких больболистов поблизости не обнаружилось, и, что еще лучше, в Ребекке не появились дыры от пистолета-распылителя и ни одного ребенка из Детей Коростеля не утащили, вопящего, в кусты. Но все равно все напряжены.

Тоби просит матерей из числа Детей Коростеля передвинуться поближе к саманному дому. Они удивленно смотрят на нее, и она сообщает, что так велела Орикс.

День идет дальше без происшествий. Никто из путешественников не возвращается – ни Шеклтон, ни Черный Носорог, ни Катуро. Ни Зеб. Тоби проводит остаток утра в огороде за вскапыванием и прополкой; это занятие не загружает ум, успокаивает и помогает заполнить время. На одной грядке проклюнулся кургорох, на других уже лезут из земли шпинатные листья и перистая ботва морковки. Ружье Тоби держит под рукой.

Крозье и Колибри выгоняют париковец из ограды, на пастбище. У обоих пистолеты-распылители: в случае стычки с больболистами у них будет преимущество, два пистолета против одного. Если только их не застанут врасплох. Тоби надеется, что они не забудут посмотреть наверх, если поблизости окажутся деревья. Скорее всего, именно так больболисты захватили Аманду и Рен – прыгнули сверху, с дерева.

«Почему война так похожа на дурацкие детские розыгрыши? – думает Тоби. – Прячутся за кустами, выскакивают и кричат «Бууу!». Или делают «бубух». Разницы практически никакой, если не считать крови. Проигравший падает с криком, раскинув руки и состроив глупое лицо с разинутым ртом. Все эти древние библейские цари, что ставили ноги на шеи побежденных, вешали царей-соперников на деревьях, приказывали сложить кучу отрубленных голов – в этом есть что-то от чистой детской радости.

Может, именно это сподвигло Коростеля. Может быть, он хотел с этим покончить. Начисто удалить из нас эту часть: ухмыляющуюся первобытную злобу. Начать нас с чистого листа».

Тоби ест раньше других, потому что ее назначили стоять в карауле с ружьем на время всеобщего обеда. На обед – холодная свинина и корни лопуха, и в придачу – печенье «Орео» из пакета, восторгнутого в аптечно-хозяйственно-продуктовом магазине. Редкое лакомство старательно делят на всех. Тоби вскрывает индивидуальный пакетик и сначала слизывает сладкую белую начинку, а потом съедает шоколадные половинки печенья. Греховное удовольствие.

Перед началом послеобеденной грозы пятеро Детей Коростеля вносят Джимми вместе с веселеньким одеяльцем под крышу. Тоби сидит с ним, пока идет дождь – осматривает рану и умудряется приподнять больному голову, так что он проглатывает чуть-чуть грибного эликсира, не приходя в сознание. У Тоби уже кончаются грибы, но она не знает, где найти свежий запас, чтобы сварить еще эликсира.

С ними в комнате остается только один из Детей Коростеля, чтобы мурлыкать; остальные уходят. Они не любят закрытых помещений; они скорее готовы промокнуть, чем сидеть взаперти. Как только дождь перестает, четверо Детей Коростеля возвращаются, чтобы снова отнести Джимми на воздух.

Тучи расходятся, и выглядывает солнце. Возвращаются Крозье и Колибри со стадом париковец; они говорят, что ничего не случилось – во всяком случае, ничего особенного. Овцы были какие-то дерганые; Крозье и Колибри едва удержали стадо вместе. И вороны орали как ненормальные, но разве это что-нибудь значит? Вороны всегда орут.

– Что значит «дерганые»? – спрашивает Тоби. – Как именно вели себя вороны?

Но ни Крозье, ни Колибри не могут сказать ничего определенного.

Майна, прикрыв сутулые плечи джинсовой рубашкой, а голову – холщовой шляпой, пытается подоить одну из молочных париковец. Но дойка не задалась: овца лягается и блеет и в конце концов опрокидывает ведро, и молоко разливается.

Крозье показывает Детям Коростеля, как накачивать воду колонкой: когда-то это была чисто декоративная деталь в стиле ретро, а сейчас – единственный источник питьевой воды. «Одному Богу известно, что там, в этой воде, – думает Тоби. – Это грунтовая вода, и в нее наверняка просочились все ядовитые загрязнения в радиусе многих миль отсюда». Тоби решает, что отныне будет настаивать на употреблении дождевой воды, по крайней мере для питья; хотя со всеми далекими пожарами и, не исключено, авариями на ядерных электростанциях с выбросом облаков грязи в стратосферу про дождевую воду тоже одному Богу известно.

Дети Коростеля в восторге от колонки: малыши прыгают вокруг и вопят, чтобы на них направили струю. После этого Крозье демонстрирует им единственный образец солнечной энергетики, который Беззумным Аддамам удалось наладить – солнечная батарея питает всего две лампочки, одну во дворе и одну в кухонной сараюшке. Крозье пытается объяснить, почему горит свет, но Детей Коростеля это повергает в замешательство. Для них очевидно, что лампочки устроены так же, как люмирозы, как зеленые кролики, что выходят в сумерках – они светятся, потому что так их сотворила Орикс.

Ужин проходит за длинным столом. Белая Осока в фартуке с синими птицами и Ребекка в большом сиреневом полотенце, перевязанном желтой сатиновой лентой, раскладывают всем еду и сами садятся за стол. Рен и Голубянка на дальнем конце пытаются уговорить Аманду поесть. Постепенно, закончив дневные труды, подтягиваются все Беззумные Аддамы, кроме тех, кто стоит на часах.

– Приветствую тебя, о Рогатая Камышница, – говорит Белоклювый Дятел. Ему явно доставляет удовольствие называть Тоби давней кличкой, которую она носила среди Беззумных Аддамов. Он одет в простыню с рисунком из тюльпанов, а на голове у него наверчено что-то вроде тюрбана из наволочки с таким же рисунком. Угловатый нос торчит на обветренном лице, как клюв. Забавно, думает Тоби, как все Беззумные Аддамы выбрали себе в конспиративные клички названия животных, чем-то похожих на них самих.

– Как он себя чувствует? – спрашивает Дюгонь. На нем широкополая соломенная шляпа, в которой он похож на пухлого плантатора. – Наш звездный пациент.

– Он не умер, – отвечает Тоби. – Но не сказать, чтобы пришел в сознание.

– Если он в нем вообще когда-нибудь был, – замечает Белоклювый Дятел. – Мы звали его Тупиком. Это была его кличка среди Беззумных Аддамов в те незапамятные времена.

– Он был приспешником Коростеля на проекте «Пародиз», – говорит Майна. – Когда проснется, у нас будет к нему много вопросов. До того, как я забью его ногами насмерть.

Она фыркает, показывая, что это шутка.

– Вот уж истинно Тупик, – говорит Дюгонь. – Я думаю, он и понятия не имел, блин. Его разыграли вслепую.

– Разумеется, мы о нем не очень высокого мнения, если начистоту, – говорит Белоклювый Дятел. – Он участвовал в проекте по собственной воле. В отличие от нас.

Белоклювый Дятел пронзает вилкой кусок мяса.

– Милая дама, – обращается он к Белой Осоке, – вы бы не могли идентифицировать для меня эту субстанцию?

– По пъавде говоя, – у Белой Осоки британский акцент, – по пъавде говоя, нет.

– Мы были рабами, только занимались умственным трудом, а не физическим, – Дюгонь подцепляет вилкой другую отбивную. – Пленные мозги, вынужденные крутить ступальное колесо эволюции по указке Коростеля. Он прямо-таки наслаждался своей властью – думал, что ему под силу усовершенствовать человечество. Хотя он был гений, спору нет.

– Он не один работал, – говорит худой, хрупкий Колибри. – Это была целая индустрия, которую поддерживали биотехнологические корпорации. Люди готовы были платить любые деньги за такие сплайсы. Дети по индивидуальному проекту! Можно было заказать нужную ДНК, будто начинку для пиццы выбираешь.

У Колибри на носу бифокальные очки. «Вот когда у нас кончится вся оптика, мы действительно вернемся в каменный век», – думает Тоби.

– Но у Коростеля получалось лучше всех, – подхватывает Дюгонь. – Он добавил функции, о которых никто другой даже не подумал. Например, встроенный репеллент от насекомых. Гений.

– И женщины, которые не умеют говорить «нет». Кодировка цветом для визуализации гормональных процессов: обзавидуешься, – продолжает Колибри.

– Да, чисто как набор задач для мясного компьютера все это было не лишено интереса, – говорит Белоклювый Дятел и переключается на Тоби. – Позвольте мне разъяснить.

Он вещает, как на семинаре для аспирантов, и при этом режет зелень на тарелке на маленькие аккуратные квадратики.

– Например, пищеварительная система кролика, а также позаимствованная у бабуинов платформа для определенных хроматических функций репродуктивной системы…

– Это когда они местами синеют, – услужливо переводит Колибри специально для Тоби.

– Я занималась химическим составом мочи, – говорит Майна. – Элементом отпугивания хищников. Его было сложно оттестировать в рамках проекта «Пародиз» – у нас не было никаких хищников.

– Я работал над голосовыми связками; вот это и вправду было непросто, – говорит Дюгонь.

– Зря ты не встроил кнопку, чтобы отключать пение, – замечает Белоклювый Дятел. – Оно действует на нервы.

– Пение не я придумал, – обиженно отвечает Дюгонь. – Мы бы его удалили, но без него они превращались в ходячие овощи.

– У меня вопрос, – говорит Тоби. Все поворачиваются к ней, словно удивляясь, что она обладает даром речи.

– Да, милая дама? – отвечает Белоклювый Дятел.

– Они требуют, чтобы я рассказала им историю. О том, как Коростель сотворил их. Но кто такой, по их мнению, Коростель, и как именно, по их мнению, он их сотворил? Что им об этом рассказывали в куполе «Пародиз»?

– Они считают Коростеля кем-то вроде бога, – отвечает Крозье. – Но как он выглядит – они не знают.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает Белоклювый Дятел. – Ты же не был с нами в «Пародизе».

– Потому что они мне сказали, блин. Я теперь их друг. Они мне даже разрешают с ними писать. Это большая честь, типа.

– Хорошо, что они не видели Коростеля и уже не увидят, – говорит Майна.

– Вот это точно, – подхватывает Американская Лисица, которая только что подошла. – Один взгляд на этого психа, и они, сто процентов, попрыгали бы с небоскреба. Вот только небоскребов больше не осталось.

Последние слова она произносит чрезвычайно мрачным тоном. Потом зевает напоказ, вытягивая руки за голову, вверх и назад, так что грудь выпирает сильнее. Соломенного цвета волосы стянуты в высокий хвост вязаной резинкой пастельно-голубого цвета. Простыня Американской Лисицы украшена узором из ромашек и бабочек, а в поясе туго стянута широким красным ремнем. Эта деталь режет глаза: словно ангельское облачко разрубили мясницким топором.

– От уныния мало толку, о прекрасная дама, – говорит Белоклювый Дятел, переводя взгляд с Тоби на Американскую Лисицу. Тоби думает: «Он станет еще помпезнее, когда окончательно отрастит бороду». Сейчас борода пока в зачаточном состоянии. Он продолжает:

–  Carpe diem . Наслаждайся моментом. Срывай цветы удовольствия, пока можешь.

Он улыбается – почти что ухмыляется – и скользит глазами по телу Американской Лисицы вниз до красного пояса. Она смотрит на него безо всякого выражения.

– Расскажите им историю со счастливым концом, – говорит Дюгонь. – Детали можно затушевать. Орикс, Коростелева подружка, чем-то таким занималась в куполе, чтобы они вели себя тихо. Я только надеюсь, что этот засранец Коростель не начнет творить чудеса из-за могилы.

– Например, такие, как превращение всего и вся в понос, – говорит Американская Лисица. – Ах, пардон, это он уже успел. Кофе у нас есть?

– Увы, милая дама, мы лишены сего напитка, – отвечает Белоклювый Дятел.

– Ребекка обещает пожарить какой-то корень, – говорит Дюгонь.

– И даже тогда у нас не будет к нему нормальных сливок, а только сопли от париковец, – говорит Американская Лисица. – От одной мысли хочется пробить себе висок ледорубом.

Уже смеркается, и запорхали мотыльки – сумеречно-розовые, сумеречно-серые, сумеречно-синие. Дети Коростеля собрались у гамака Джимми. Они хотят, чтобы именно здесь Тоби рассказала им про Коростеля и про то, как они вышли из Яйца.

Они говорят, что Джимми-Снежнычеловек тоже хочет послушать историю. Не важно, что он без сознания: они уверены, что он все равно услышит.

Они уже знают эту историю, но, похоже, для них важно, чтобы ее рассказала именно Тоби. Она должна на виду у всех Детей Коростеля съесть рыбу, которую они ей принесли: обугленную снаружи, завернутую в листья. Она должна надеть заношенную красную бейсболку Джимми и его часы без циферблата и поднести часы к уху. Она должна начать сначала, развернуть панораму Творения, вызвать дождь. Она должна очистить мир от хаоса, вывести Детей Коростеля из Яйца и благополучно доставить на побережье.

А в конце они хотят услышать про двух плохих людей, и про костер в лесу, и про суп с вонючей костью; эта кость им никак покоя не дает. Затем они вынуждают Тоби рассказать, как они сами развязали плохих людей, и как плохие люди убежали в лес, и как они могут в любой момент вернуться и опять начать делать плохие вещи. Этот эпизод печалит Детей Коростеля, но они все равно требуют, чтобы Тоби рассказывала.

Когда Тоби доходит до конца, Дети Коростеля требуют, чтобы она рассказала еще раз с самого начала. И еще раз. Они подсказывают, перебивают, вставляют пропущенное. Они добиваются безупречного исполнения. Они хотят услышать больше, чем Тоби знает, и больше, чем она способна изобрести. Она – плохая замена Джимми-Снежнычеловеку, но Дети Коростеля очень стараются поднатаскать ее.

Когда она в третий раз доходит до эпизода, в котором Коростель уничтожает хаос, все Дети Коростеля разом поворачивают головы. И принюхиваются.

– Люди идут, о Тоби, – говорят они.

– Люди? Те два плохих человека, которые убежали? Где?

– Нет, не те, которые пахнут кровью. Другие люди. Больше двух. Мы должны их приветствовать.

Они все встают.

Тоби глядит в ту сторону, куда смотрят Дети Коростеля. Там виднеются четверо – четыре силуэта приближаются по заваленной обломками улице, граничащей с парком. На головах у них горящие фонари. Четыре темных силуэта, во лбу у каждого – яркий свет.

Тело Тоби расслабляется, как разжатый кулак, и воздух входит в легкие длинным беззвучным вздохом. Может ли сердце прыгать? Может ли голова кружиться от облегчения?

– О Тоби, ты плачешь?

Возвращение домой

Это Зеб. Ее мечта сбылась. Он крупней и косматей, чем в ее памяти, и – хотя прошло лишь несколько дней – постарел, сильнее сгорбился. Что случилось?

С ним Черный Носорог, Шеклтон и Катуро. Теперь, когда они подошли ближе, становится видно, до чего они устали. Они сбрасывают рюкзаки, и все толпятся вокруг: Ребекка, Белоклювый Дятел, Американская Лисица, Нарвал; Дюгонь, Майна, Колибри, Белая Осока; Крозье, Рен и Голубянка; даже Аманда пришла, хоть и держится в стороне от остальных.

Все говорят разом; во всяком случае, все люди. Дети Коростеля сохраняют дистанцию – они сбились в кучу и наблюдают круглыми от любопытства глазами. Рен плачет и обнимает Зеба. Это объяснимо – ведь он ее приемный отец. Когда Люцерна, сексапильная мамаша Рен, еще обитала у вертоградарей, Зеб жил с ней – и она его не ценила, думает Тоби.

– Все в порядке, – говорит Зеб, успокаивая Рен. – Гляди-ка! Вы вернули Аманду!

– Это все Тоби, – отвечает Рен. – У нее было ружье.

Тоби выжидает, потом выходит вперед.

– Отличная работа, стрелок, – говорит ей Зеб, хотя она ведь ни в кого не стреляла.

– Вы их не нашли? – спрашивает Тоби. – Адама Первого и…

Зеб дарит ее мрачным взглядом.

– Нет, Адама Первого мы не нашли. Но мы нашли Фило.

Остальные придвигаются поближе и слушают.

– Фило? – переспрашивает Американская Лисица.

– Из старых вертоградарей, – объясняет Ребекка. – Он любил… Любил духовные путешествия с видениями. Когда вертоградари разделились, он остался с Адамом Первым. Где он был?

По лицу Зеба все уже поняли, что Фило нашли мертвым.

– На верхнем этаже многоэтажной стоянки, туда слетелась куча грифов, и мы поднялись посмотреть, – говорит Шеклтон. – Возле нашей когдатошней «Велнесс-клиники».

– Это куда мы ходили в школу? – спрашивает Рен.

– Совсем свежий, – подхватывает Черный Носорог. «Это значит, – думает Тоби, – что по крайней мере часть пропавших вертоградарей пережила первую волну чумы».

– И больше никого? Остальных с ним не было? – спрашивает она. – Он от… он был болен?

– От остальных – никаких следов, – отвечает Зеб. – Я думаю, они еще где-то бродят. Адам – наверняка. Еда какая-нибудь есть? Я такой голодный, что и медведя съел бы.

Тоби понимает, что он не хочет сейчас отвечать на ее вопрос.

– Он ест медведя! – говорят друг другу Дети Коростеля. – Да! Точно как Крозье сказал! Зеб ест медведя!

Зеб кивает Детям Коростеля, которые неуверенно разглядывают его.

– Вижу, у нас гости.

– Это Зеб, – говорит Тоби Детям Коростеля. – Он наш друг.

– Мы рады, о Зеб. Приветствуем тебя.

– Это он, это он! Крозье нам про него рассказывал.

– Он ест медведя! Да. Мы рады.

Первые робкие улыбки.

– О Зеб, что такое медведь? Что такое этот медведь, которого ты ешь? Это рыба? В нем есть вонючая кость?

– Они пришли с нами, – объясняет Тоби. – С побережья. Мы не смогли их остановить, они хотели быть с Джимми. Со Снежным Человеком. Так они его называют.

– Это приятель Коростеля? – спрашивает Зеб. – Из купола «Пародиз»?

– Длинная история, – отвечает Тоби. – Тебе надо поесть.

Еще осталось мясное рагу; Дюгонь идет за ним. Дети Коростеля удаляются на безопасное расстояние – они предпочитают держаться подальше от запахов кулинарии, в которой участвует мясо. Шеклтон мгновенно сжирает свою порцию, уходит из-за стола и подсаживается к Рен, Аманде, Крозье и Голубянке. Черный Носорог съедает добавку и идет принимать душ. Катуро говорит, что поможет Ребекке разобрать их добычу: они восторгли новый запас сойдин, особо прочную изоленту, несколько упаковок сублимированных крокетов из пухлокур, горсть энергобатончиков и еще пакет «Орео». Это чудо, восклицает Ребекка. Сейчас трудно найти печенье в пакетах, не изжеванное крысами.

– Пойдем посмотрим, как там огород, – говорит Зеб, обращаясь к Тоби. У нее падает сердце: значит, новости плохие, и он хочет сказать ей с глазу на глаз.

Порхают светлячки. Цветущие лаванда и тимьян наполняют воздух ароматом. Кое-где у забора светятся люмирозы-самосевки, и несколько зеленых кроликов, тоже светящихся, щиплют их нижние листья. Огромные серые мотыльки дрейфуют по воздуху, как пепел на ветру.

– Фило умер не от чумы, – говорит Зеб. – Ему перерезали горло.

– Ох. Понятно.

– Потом мы увидели больболистов. Тех же самых, что украли Аманду. Они потрошили одну из этих здоровенных свиней. Мы стреляли в них, но они убежали. Так что мы перестали искать Адама и поскорее вернулись сюда, потому что они могут быть где угодно, в том числе поблизости.

– Это я виновата, – говорит Тоби.

– В чем?

– Мы их поймали позавчера ночью. Привязали к дереву. Но я их не убила. Была ночь святой Юлианы. У меня рука не поднялась. И они сбежали вместе с пистолетом-распылителем.

Она плачет. Это выглядит жалко – словно мышата в гнезде скулят, слепые и голые. Это не она, она не может так себя вести. Но все равно она плачет.

– Эй, – говорит Зеб. – Все будет хорошо.

– Нет, не будет.

Тоби поворачивается, чтобы уйти: раз уж она собралась распускать сопли, это нужно делать в одиночестве. Сейчас она именно одинока и всегда будет одинока. Ты же привыкла к одиночеству, говорит она себе. Будь стоиком.

И тут ее обнимают.

Она так долго ждала, что уже перестала ждать. Она так жаждала этого – и отрицала, что это вообще возможно. Но до чего же легко и просто: как когда-то возвращение домой для тех, у кого был дом. Войти в дверь и оказаться в знакомом месте, которое знает тебя, открывается тебе навстречу, окутывает тебя. Рассказывает именно то, что тебе нужно было услышать. Рассказывает не только словами, но и руками, и ртом.

«Мне тебя ужасно не хватало». Кто это сказал?

Силуэт у ночного окна, блеск глаз. Стук сердца во тьме.

«Да. Наконец-то. Это ты».

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Комментарии:
комментарий

Комментарии

Добавить комментарий