Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8 Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Гений. История человека, открывшего миру Хемингуэя и Фицджеральда Max Perkins: Editor of Genius
V. Новый дом

Апрель 1924 года. Ф. Скотт Фицджеральд откладывал работу над новым романом около двенадцати раз. Максвелл Перкинс считал, что Скотту нужно поднапрячься и закончить. Но он был тактичным. Скрайбнеры как раз готовят список осенних изданий, сказал Макс, и ему бы очень хотелось, чтобы там оказался и новый роман Фицджеральда. Это заставило автора снова раствориться в работе, и это был тот случай, когда он согласился на нее исключительно ради обогащения своих писательских навыков, а не банковского счета. Книга называлась « Среди мусорных куч и миллионеров ». Он сообщил, что очень надеется завершить ее к июню.

– Однако ты же знаешь, как это… Даже если у меня уйдет на это в десять раз больше времени, я не отдам книгу, пока не буду уверен, что вложил в нее все, на что способен, или даже больше этого, как уже бывало, – сказал он Перкинсу.

Фицджеральд был доволен тем, что написал прошлым летом, но работа над этой книгой была неровной, так как многократно прерывалась. Фицджеральд сглаживал неровные углы, выкидывая из текста слабые или неподходящие куски. Один из таких кусков – размером в восемнадцать тысяч слов – превратился в короткий рассказ под названием «Отпущение грехов» .[68]Оригинальное название «Absolution». Религиозная тема придала особой мрачности этой истории о бедном парне со Среднего Запада, который, ступив в пору первых сексуальных переживаний и романтических мечтаний, находит утешение в воображаемом альтер эго. Перкинс прочитал ее в « The American Mercury » и написал Фицджеральду:

«Это произведение демонстрирует большую уверенность и мастерство, как по мне. Я бы даже сказал большую зрелость. В любом случае оно внушает мне отчетливое осознание того, на что вы способны».

Скотт был рад, что Максу понравилась история, потому что она включала в себя сцену, которая могла пригодиться для нового романа. Первое время она была фактически прологом романа, заявлял Фицджеральд, но после стала выбиваться из схемы, которой автор следовал. Как и юный Рудольф Миллер из «Отпущения грехов» , Скотт Фицджеральд тоже часто мысленно обращался к своим католическим корням. Однажды на Пасху у него состоялась беседа с Перкинсом, после которой он прислал редактору сбивчивое признание в письме: «Только четыре месяца назад я наконец осознал, как сильно пал, ну или почти пал, за последние три года, с тех пор как закончил работу над “Прекрасными и проклятыми”». Он признавал ущербность своей работы последних двух лет: одна пьеса, полдюжины рассказов и три-четыре статьи – в среднем он писал по сто слов в день.

«Если бы только я провел это время, читая, путешествуя или, по крайней мере, оставаясь здоровым, все было бы иначе. Но я потратил его впустую – не на учебу или созерцание мира, а на пьянство и постоянное повышение градуса в своем аду. Если бы я писал «П и П» со скоростью сто слов в день, она заняла бы у меня четыре года! Так что вы можете представить себе глубину моральной пропасти, которая передо мной раскрылась. И поэтому я прошу вас проявить терпение касательно новой рукописи и поверить, что я наконец-то, или по крайней мере первый раз за четыре года, стараюсь изо всех сил », – писал он Перкинсу.

Фицджеральд осознавал, что у него появилось множество вредных привычек, от которых он старательно пытался избавиться. Среди них можно было выделить:

1) лень;

2) привычку показывать все Зельде – это ужасная привычка, нельзя ничего показывать, пока не будет готово;

3) неуверенность, самокопание и т. д. и т. п.

Внезапно снизошедшее озарение подстегнуло Скотта.

Он писал Максу:

«Никогда еще я не чувствовал в себе такой могучей силы, как сейчас. Я работаю на полную мощность, и что ни удар – все в десятку, а все потому, что я только и делал, что болтал без умолку и жил, не особо вникая в себя самого, чтобы познать весь свой потенциал. К тому же я не знаю никого, у кого в возрасте двадцати семи лет был бы такой жизненный опыт, какой есть у меня».

И Перкинс тоже не знал.

«Если я когда-либо снова заслужу право на отдых, то наверняка не потрачу его так бесполезно, как в прошлый раз. Именно поэтому в своем новом романе я погрузился в чистое творчество – не в дрянную мазню воображения, которой наполнял свои рассказы, а в сгущенное воображение об искреннем и лучезарном мире. Я ступаю медленно и осторожно, временами в полнейшем отчаянии. В отличие от первой книги эта станет поистине осознанным художественным произведением».

Перкинс отвечал ему:

«Я прекрасно понимаю, какая задача перед вами стоит. И я точно знаю, что все эти поверхностные рабочие вопросы не идут ни в какое сравнение с важностью и значимостью того, что вы прекрасно выполняете свою работу, причем так, как считаете нужным и в зависимости от требований ситуации».

И по мере того как беспокойство Скрайбнеров росло, Макс заверял Фицджеральда:

«Вы вольны работать в удобном для вас темпе, и если вы считаете, что должны завершить книгу в определенный срок, то, как мне кажется, совершите невероятный вклад, даже с точки зрения самого времени». Перкинс сказал Фицджеральду, что ему не очень по душе название «Среди мусорных куч и миллионеров», и, если бы он смог придумать другое название, Scribners успело бы подготовить обложку и держать ее наготове, выиграв таким образом несколько недель, если он успеет закончить до осени.

– Мне нравится идея, которую вы пытаетесь выразить, – пояснял свою точку зрения Перкинс. – Слабое место – это название «Мусорные кучи» ; мне кажется, оно не может в полной мере выразить эту идею.

Перкинс почти ничего не знал о книге и ее главном герое, но у него в голове засело одно название, которое Фицджеральд отверг несколько месяцев назад. И тогда он сказал Скотту:

– Мне кажется, «Великий Гэтсби» было более броским и эффектным названием.

Как и жизнь самого Фицджеральда, сюжет его книги перебрался со Среднего Запада рубежа веков на то место, которое он назвал «небольшой, но бурный остров, протянувшийся на восток в сторону от Нью-Йорка». Фантазировать о жизни своих гламурных соседей было непросто, но он справился с этим затруднением в своей манере.

«Я вдохнул в себя знакомую мне жизнь Лонг-Айленда и наполнил ею чужие небеса»,  – писал он позже в статье «Мой затерянный город».

Фицджеральды отплыли во Францию.

Перкинс отправил им туда экземпляр «Войны и мира» , но с пометкой, чтобы Фицджеральд не чувствовал себя обязанным непременно ее прочесть. Он подарил ее с тем же настроением, с каким «Гедеоны»[69]«Гедеоновы братья», ассоциация евангельских христиан «Гедеон» – межцерковное содружество христиан, занимающееся распространением бесплатных экземпляров Библии. дарили людям Библию. Перкинс вручил по одному экземпляру всем своим друзьям и авторам, одна из них всегда была у него под рукой на работе, и еще одна – дома, и он читал ее снова и снова, от начала и до конца.

«Каждый раз, когда я читаю эту книгу, мне кажется, что она становится еще больше, чем прежде, и все ее подробности вдруг обретают новые смыслы. Я всегда стараюсь внушить интерес к ней и другим людям, но, похоже, их уже в самом начале пугает огромное количество персонажей с незапоминаемыми именами»,  – писал Перкинс Голсуорси.

Тем летом Скотт так увлекся чтением и работой над книгой, что и не заметил, какой интерес его жена проявляет к французскому летчику по имени Эдуард Жозен. Вскоре их интрижка была обнаружена, но Фицджеральды все же помирились, и Скот отправил редактору список из шестнадцати пунктов, посвященный его труду. В пункте под номером шесть значилось решительное требование не создавать больше ни для одной книги макета суперобложки, подобную которой Макс показал ему несколько месяцев назад. На нем было изображено два гигантских глаза, предположительно принадлежащих его героине, Дейзи Фей Бьюкенен, взирающих на Нью-Йорк. Этот рисунок вдохновил Фицджеральда на описание – билборд окулиста, доктора Т. Дж. Экелберга. На билборде были изображены огромные глаза, наблюдающие за событиями романа.

Другими пунктами, изложенными в письме Фицджеральда, были следующие:

1. Роман будет закончен на следующей неделе. Но это не значит, что я доберусь до Америки раньше первого октября, так как нам с Зельдой нужно все тщательно переосмыслить после недель абсолютного покоя.

2. Я считаю, что мой роман – лучшее из когда-либо написанного в американской литературе. Местами это жесткая штучка, и притом всего на пятьдесят тысяч слов, но я надеюсь, что вас это не смущает.

3. Это было хорошее лето. Да, я был несчастлив, но моя работа от этого не пострадала. В конце концов, я вырос. В заключение, исписав несколько страниц названиями книг и авторами, которые привлекли его внимание в течение года, Скотт написал Максу:

«Я чертовски хочу с вами встретиться».

И ведущий молодой автор Фицджеральд продолжал отправлять к Максу молодые дарования.

Редактор высоко ценил внимание Скотта к начинающим авторам, но лишь немногие из его протеже последних лет смогли преуспеть. В начале октября 1924 года Скотт прислал Перкинсу еще одно имя – юного американца, живущего во Франции и пишущего для « Transatlantic Review ».

– У него блестящее будущее, – убеждал его Скотт. – Эзра Паунд[70]Родился в 1885 году в Хэйли, Айдахо. По окончании учебы преподавал, но в 1908 году был уволен за провокационное поведение в крайне консервативном учебном заведении. Уехал в Лондон, где познакомился с У. Б. Йейтсом и некоторое время был его секретарем. Первые публикации – стихи собственного сочинения и переводы итальянских, китайских и японских поэтов. Один из «открывателей» верлибра для Америки. Представитель имажизма, он в 1915 году опубликовал «Des Imagistes» – антологию поэзии и теории имажизма. Занимался также литературной критикой, анализировал произведения современников: Т. С. Элиота, Джеймса Джойса, Роберта Фроста, Д. Г. Лоуренса и Эрнеста Хемингуэя. С 1917 года сотрудничал с «The Egoist» и «The Little Review» , а также писал музыкальные рецензии в «New Age» под псевдонимом Уильям Атлинг. С 1925 года жил в Италии. Пришел к выводу, что причиной Первой мировой войны является финансовый капитализм, который назвал «ростовщичеством», а фашизм считал средством реформы. Мировые войны объявил конфликтами «между ростовщиками и теми, кто желает трудиться на совесть». Хотя Хемингуэй отговаривал его от встречи с Муссолини, встреча все же состоялась в 1933 году. Во время Второй мировой войны вел программы итальянского радио на английском языке, в том числе антиамериканского и антисемитского характера, критиковал внешнеполитический курс Рузвельта, призывая последнего перейти на сторону Третьего рейха, который называл «естественным цивилизатором России», и поддерживал войну против СССР. С 1945 по 1948 год находился в лагере для военнопленных в Пизе, в 1948 году был отправлен в США и отдан под суд за пропаганду фашизма, однако был признан недееспособным и помещен в психиатрическую больницу. В 1949 году был удостоен Боллингеновской премии библиотеки Конгресса за книгу «Пизанские песни» . После длительных споров, расколовших американскую литературную элиту, премию ему оставили, но право присуждения на последующие годы передали Йельскому университету. В 1958 году, после многочисленных просьб о помиловании со стороны известных писателей (антифашист Эрнест Хемингуэй, получая Нобелевскую премию, сказал, что она по праву принадлежит Паунду и поэта стоит освободить), был выпущен из больницы и вернулся в Италию. Последние годы провел в добровольном молчании. Умер в 1972 году. опубликовал сборник его зарисовок в Париже. В оригинале я его не читал, но там он на слуху, и я сразу же его разыскал. Он достойный малый.

Фицджеральд представил его имя как «Эрнест Хемингвей» и в течение долгих лет так и не смог избавиться от этой ошибки.

В качестве благодарности за подсказку Перкинс отправил запрос по поводу книг «Хемингвея» в Париж. Понадобилось несколько месяцев, прежде чем рассказы Хемингуэя прибыли, но через три недели Перкинс получил другую посылку из Франции – третий роман Фицджеральда «Великий Гэтсби» .

«Я думаю, что мне наконец-то удалось создать что-то совершенно и абсолютно мое. Но насколько хорошим оно получилось, это нам еще предстоит выяснить» , – говорилось в приложенном к посылке письме.

В книге было всего пятьдесят тысяч слов, но Скотт считал, что Уитни Дарроу, директор по продажам Скрайбнеров, имеет неправильное представление о ценах и о том, из какой публики нынче складывается класс покупателей книг, в то время как всякая деревенщина в поисках развлечений выстраивается в очереди в кино.

Фицджеральд хотел назначить за роман цену в два доллара и опубликовать его в формате полноценной книги. Кроме того, он не желал, чтобы на обложке была реклама, которая связывала бы этот роман с прошлым.

«Я устал быть автором книги “По эту сторону рая”.

Хочу начать все сначала»,  – писал он Максу.

Почти одновременно с этим Перкинс получил и другое письмо, в котором говорилось о решении автора остановиться на заголовке, который он выбрал для книги в последний момент, – «Трималхион[71]Имя Άηδής с др. – греч. – противный, tri-malchio – трижды противный. Персонаж древнеримского романа «Сатирикон» , до наших дней дошедшего в фрагментах. Трималхион – разбогатевший вольноотпущенник, отталкивающе невежественный, окруживший себя множеством прихлебателей. в Уэст-Эгге » . Существовало и несколько других, которые он тоже серьезно рассматривал. Более того, Фицджеральд был не вполне доволен рукописью, особенно серединой, но ему казалось, что он слишком долго пробыл с ней один на один.

«Я не смогу уснуть, пока не получу от вас новостей, но прошу, скажите мне правду, опишите первое впечатление от книги и все, что вам в ней не понравилось»,  – просил он.

Перкинс погрузился в роман и прочитал его за один присест. После немедленно телеграфировал: «ДУМАЮ, РОМАН ПРЕКРАСЕН».

Ему хотелось сказать о нем намного больше, поэтому на следующий же день он написал Фицджеральду письмо:

«Этот роман – настоящее чудо. Я возьму его домой перечитать еще раз и после распишу свои впечатления более подробно. Пока могу сказать, что он полон экстраординарной энергии и блеска и, что наиболее важно, в нем сокрыта необычная глубина и мистика, которую вы уже однажды вложили в «Рай» и не использовали с тех пор. Это великолепное слияние всех несообразностей жизни, освещенных с разных точек зрения. И к тому же, он написан просто превосходным языком».

Однако, как он сообщил Скотту, никому в издательстве Скрайбнеров, кроме самого Макса, не понравилось название «Трималхион в Уэст-Эгге».

«Странная несочетаемость слов в этом названии – это голос самой книги. Но те, кто ему отказал, более практичные люди, чем я» , – писал редактор.

Перкинс сказал, что покупатели могут и не понять, что Уэст-Эгг относится к месту действия самого романа и что оно очень напоминает Грейт-Нек. Или что Трималхион – это отсыл к персонажу из «Сатирикона » Петрония Арбитра, который был знаменит своими масштабными и экстраординарными вечеринками.

«Подумайте, как скоро вы смогли бы его изменить. Постарайтесь взглянуть на заголовок независимо от самого текста» , – призывал автора Макс.

Книга описывала трагическую историю буржуа из Среднего Запада по имени Джеймс Гетц, который сколотил состояние на теневых сделках и сменил имя на Джей Гэтсби, а после перебрался на Лонг-Айленд, чтобы быть ближе к женщине, по которой он тосковал много лет – Дейзи Фей, которая на тот момент уже была замужем за Томом Бьюкененом.

Еще через несколько дней, проведенных с машинописным текстом, Перкинс написал Фицджеральду: «Я думаю, у вас есть все основания гордиться этой книгой. Она невероятна и сочетает в себе множество мыслей и чувств».

Он также оценил ее объем, но все же у редактора было несколько замечаний относительно самого Гэтсби.

Перкинс писал:

«Среди множества персонажей, на удивление осязаемых и живых, я бы наверняка узнал Тома Бьюкенена, если бы встретил его на улице, и, уж конечно, попытался бы избежать встречи. А вот Гэтсби выглядит слегка расплывчатым. Его очертания настолько неясны, что читателю трудно на нем сосредоточиться. Все, что касается Гэтсби, – более или менее загадочно, то есть более или менее размыто. Даже если такова художественная задумка, мне кажется, подобный подход ошибочен».

И чтобы его письмо звучало более корректно, он предложил следующее:

«Вы могли бы описать его внешность более подробно, так же, как и внешность других героев. К тому же можно присвоить ему несколько привычек – таких, например, как выражение «старина», но не вербальных, а скорее физических. Я думаю, что по какой-то причине у читателя – и тут я согласен с мистером Скрайбнером и Луизой – возникает ощущение, что Гэтсби намного старше, чем он есть, добавьте к этому слова писателя о том, что он старше самого себя. Но этого можно избежать, если при первой встрече он будет описан так же детально, как Дейзи и Том. Я уверен, что конструкция романа не пострадает, если вы на это пойдете».

Перкинс знал, что занятия Гэтсби должны оставаться в тени, но в то же время не хотел, чтобы Фицджеральд обманывал читателей.

«Всем захочется узнать, как же Гэтсби нажил состояние, и они будут уверены, что имеют право знать правду. Конечно, четкий и однозначный ответ на этот вопрос будет звучать абсурдно»,  – писал он Скотту. А затем добавлял:

«Вы могли бы использовать наводящие фразочки то там, то здесь, какие-нибудь события, маленькие точки соприкосновения с возможными вариантами, которые давали бы понять, что он активно в чем-то задействован. Вы показываете, как он разговаривает по телефону, но вы также могли бы описать его беседы во время вечеринок с людьми загадочного происхождения, принадлежащими к разного рода политическим, игорным, спортивным и тому подобным кругам. Я знаю, что выражаюсь расплывчато, но надеюсь, вы все же сможете понять, что я имею в виду. Такая огромная нехватка объяснений, лежащая в основе значительной части произведения, кажется мне существенным недостатком. И даже не объяснений, а скорее намеков на объяснения. Как бы мне хотелось, чтобы вы были сейчас здесь и я мог поговорить с вами обо всем этом лично, чтобы вы поняли, о чем я толкую. О том, что Гэтсби никогда не должен раскрываться по-настоящему, даже если бы мог. Вы не должны открывать читателю, был ли он невинной жертвой и орудием в руках кого-то, и если да, то до какой степени. Но если бы вы сделали намек на его деятельность, это придало бы истории правдоподобности».

Небольшие исправления, которые внес Фицджеральд, вызвали провисание сюжета в шестой и седьмой главах, которое тут же отметили и редактор, и сам автор. В этих сценах открывается любовь Гэтсби к Дейзи. Все основные персонажи встречаются и вместе едут в отель «Плаза». Их стычка в Нью-Йорке – кульминация романа, момент, надламывающий их жизни. Решающий диалог Тома Бьюкенена и Гэтсби, в котором первый называет второго «фасадом», не звучал так эффектно, как мог бы, а все потому, что Бьюкенен сражался с противником, постоянно находящимся в тени.

«Не знаю, какое лекарство можно найти, чтобы подлечить это место. Сомневаюсь, что знаете и вы. Я пишу вам только затем, чтобы сказать: постарайтесь придумать что-нибудь, что сможет удержать повествование в нужном темпе и подвести к завершению»,  – писал Перкинс автору.

Его финальные замечания по поводу книги касались того, как именно Фицджеральд передал момент откровения Гэтсби о своем прошлом – слепил их в один кусок.

«Описывая, как Гэтсби раскрывает свою биографию рассказчику, вы действительно в какой-то степени отклоняетесь от привычного стиля повествования, но, с другой стороны, все уже сказано, и сказано прекрасно, так, как и должно было – мы видим успешное слияние событий и течения времени»,  – писал Макс Скотту. Макс знал, что Скотт вынужден раскрыть некоторые подробности прошлого Гэтсби, но предложил более хитрый способ решения задачи:

«Я подумал, что вы можете найти способ постепенно раскрывать правду о его утверждениях насчет учебы в Оксфорде или карьере в армии, делать это шаг за шагом, медленно продвигаясь по тексту. В любом случае у вас есть время поразмыслить над этим до того, как я пришлю вам утвержденные экземпляры».

И, выполнив свой долг как критик, он поспешил тут же успокоить автора:

«Мне поистине стыдно делать замечания, пусть даже и небольшие, такой потрясающей книге.

Тот огромный смысл, который вы вкладываете в каждое предложение, то напряжение, которое несет в себе каждый абзац, – вот что потрясает меня больше всего. Рукопись переполнена фразами, которые озаряют каждую сцену жизненным светом. Я бы сравнил количество и разнообразие тех картин, которые вы рисуете словами, с теми, что пролетают за окном поезда. Когда читаешь эту книгу, кажется, что она еще меньше, чем есть, но в то же время сознание сотрясает ряд таких впечатлений, что их хватило бы на книгу в три раза больше этой. Знакомство с Томом и его домом, Дейзи и Джордан, раскрытие их характеров просто не имеют себе равных, по крайней мере для меня. Описание Долины шлака, прилегающей к живописному пригороду, разговор и события в квартирке Миртл, великолепный калейдоскоп персонажей в особняке Гэтсби – это то, что и приносит писателю славу. Все эти вещи, насколько в целом трогательна история, которую вы вынесли в само пространство и время с помощью образа Т. Дж. Эклберга и случайного взгляда, брошенного на небо, и море, и город, все это позволяет говорить, что вы воплотили в романе саму вечность».

Перкинс никак не мог выбросить из головы слова Фицджеральда о том, что тот никогда не считал себя «прирожденным писателем».

«О мой бог! Мастерством вы точно овладели, но для создания такой книги одним мастерством не обойтись», – говорил по этому поводу Макс.

«Ваши телеграммы и письма заставили меня почувствовать себя просто на миллион долларов»,  – отвечал ему Скотт из Рима. Писатель отмечал, что одобрение Макса для него куда весомее, чем одобрение любого из его знакомых, и что он признает справедливыми все замечания редактора.

Он приступил к переработке рукописи, начав с первой страницы, а точнее – с заголовка. Теперь он думал, что книга должна называться просто «Трималхион». Или просто «Гэтсби». Но затем, в течение нескольких недель Фицджеральд вернул тот заголовок, который очень понравился Перкинсу, – «Великий Гэтсби».

Сообщив эти новости, Скотт попросил Перкинса об одолжении – не мог бы тот положить несколько сотен долларов на его счет в банке и повысить аванс до пяти тысяч долларов? На эту просьбу Перкинс согласился, но признался, что его очень смутила другая: почему в этот раз автор запросил куда меньший процент с продаж, чем за предыдущую книгу? Скотт объяснил это тем, что таким образом хочет вернуть Scribners долг за последние два года. Макс выдвинул встречное предложение, и они торговались до тех пор, пока не пришли к компромиссу – пятнадцать процентов розничной цены (два доллара) за первые сорок тысяч экземпляров и двадцать процентов после. На тот момент деньги уже не были для Фицджеральда на первом месте. Они с Зельдой переехали в маленький и совсем не модный, но вполне уютный отель в Риме и планировали оставаться там до тех пор, пока он не закончит роман.

«Лекарство, которое вы предложили, может сделать “Гэтсби” идеальным» , – писал Скотт Максу. Однако он выделил болезненную сцену в отеле «Плаза» и сказал редактору:

«Боюсь не вытянуть ее до нужного уровня. Слишком много я о ней беспокоился и теперь не могу пристроить туда реакцию Дейзи. Но все же я могу ее улучшить. Дело не в недостатке воображения, просто я инстинктивно сопротивляюсь тому, чтобы снова ломать над ней голову».

Он столько раз катал своих персонажей по дороге от Лонг-Айленда до города и обратно, подводя к сюжетному пику, что «не осталось никаких шансов вернуть свежесть, которая свойственна первоначальной задумке. В остальном у меня нет никаких трудностей, и я вижу свой путь так ясно, что порой замечаю даже те психологические зазубрины, на которых застревал раньше» , – писал Скотт Максу. Полные правок письма Перкинса заставили его чувствовать себя так, словно он играет с читателем в нечестную игру. Он признался Максу:

«Я и сам не знал, как выглядит Гэтсби и чем занимается, и вы это почувствовали. Если бы я знал и хотел утаить это от вас, вы бы поразились тому, как я умею упрямствовать. Это сложная идея, но я надеюсь, вы ее поймете. Но теперь я знаю – считайте это пенальти за мою первоначальную неосведомленность. Другими словами, я хочу заверить вас, что собираюсь сказать о нем больше».

Для Фицджеральда имело почти мистическое значение то, что Перкинс представлял Гэтсби пожилым мужчиной, потому что фактически прототипом, на который он бессознательно опирался, был человек по имени Эдвард М. Фуллер, один из соседей по Грейт-Нек, а также его партнер по брокерской компании Уильям Ф. Мак-Ги, который после четырех судебных процессов был осужден за кражу клиентских вложений. Через месяц после получения Фицджеральдом письма Макса с правками он написал ему:

«Теперь, тщательно перебрав в уме все файлы, ознакомившись с делами Фуллера и Мак-Ги и заставив Зельду рисовать портреты до боли в пальцах, я уверен, что знаю Гэтсби лучше, чем своего собственного ребенка. Моим первым порывом после прочтения вашего письма было отпустить его и сделать ведущим персонажем Тома Бьюкенена ( мне кажется, он лучший персонаж из всех, которых я когда-либо создавал; и, может быть, так, а может, и нет, он, а также… Герствуд из “Сестры Керри” – … лучшие персонажи в американской литературе за последние двадцать лет ) . Но Гэтсби все же крепко засел в моем сердце. Я носил его там очень долго, затем потерял, но теперь чувствую, что вновь обрел его».

Ф. Скотт Фицджеральд всегда считался самым лучшим редактором для самого себя, у него хватало терпения и объективности перечитывать собственные тексты снова и снова, устраняя все недостатки и совершенствуя написанное. Большая часть текста из черновика «Великого Гэтсби» была приведена в порядок, но окончательный блеск рукопись обрела только к моменту финальной правки. И хотя Фицджеральду пришлось частично урезать историю – он выкинул некоторые несущественные для главного сюжета сцены, включая и описание любви Гэтсби и Дейзи, – большая часть его работы представляла собой дополнение текста. Не считая шестой главы, которую Фицджеральд полностью убрал за ненадобностью, а затем полностью переписал в утвержденной версии, он уложился в двадцать совершенно новых страниц, которые в совокупности составляли около пятнадцати процентов новой версии текста. Это усиление было особенно ощутимо в работе, которую он проделал над отрывком, где описывалась внешность Гэтсби. В черновой версии устами Ника Каррауэйя, от лица которого идет повествование, Фицджеральд описал лицо Гэтсби в одном предложении:

«Он, вне всякого сомнения, был одним из самых красивых мужчин, каких мне когда-либо доводилось встречать: блеск темно-голубых глаз в обрамлении ресниц пленил своей незабываемостью». Фицджеральд перефразировал описание внешности юноши из рассказа «Отпущение грехов» . Теперь, переделывая роман, Фицджеральд снова обратился к портрету Гэтсби и превратил простое наблюдение в главное впечатление, производимое персонажем:

«Его улыбка была более чем понимающей. Такую улыбку, полную неиссякаемой ободряющей силы, можно встретить всего четыре, ну пять раз в жизни. В ту секунду в его лице отразился весь мир, а затем он сосредоточился на вас, убежденный в вашей исключительности. Он понимал вас настолько, насколько бы вы хотели быть понятым, верил так, как вы бы верили в самого себя, и как будто убеждал вас в том, что вы производите то самое впечатление, которое и хотели произвести. Но затем улыбка исчезла, и я понял, что смотрю на элегантного хлыща, на год или два старше тридцати, чья тщательно отполированная, изысканная речь просто не могла не показаться абсурдной».

Фицджеральд менял отрывок об улыбке Гэтсби несколько раз, пока она не стала доминирующей чертой его внешности и характерным отличием персонажа. Автор творчески отозвался на все предложения Перкинса. Как и просил редактор, Фицджеральд убрал кусок, посвященный прошлому Гэтсби, и рассеял эту информацию маленькими отрывками по первым главам. Также, прислушавшись к замечанию Перкинса, автор сделал предполагаемую учебу Гэтсби в Оксфорде главным предметом дискуссии, и когда тема его достижений всплывает, его загадка все больше приближается к разоблачению. Под впечатлением от сказанного Перкинсом, Скотт сотворил маленькое чудо – еще одну «привычку» Гэтсби. В оригинальной рукописи Гэтсби использовал обращение «старик», «старина» и множество других выразительных слов. Фицджеральд сократил перечень до одного, которое понравилось Перкинсу больше всего и повторялось дюжину раз. Автор превратил его в лейтмотив всего произведения. Это выражение было таким манерным, что во время сцены в отеле «Плаза» спровоцировало Тома Бьюкенена на несдержанное:

– Что это за словечко, «старина», вы все время повторяете? Где вы его подцепили?

Фицджеральд проделал огромную работу над тем, что Перкинс считал наиболее важным, – описанием источников дохода Гэтсби. Три разговора на эту тему были добавлены в пятую главу, а чуть позже в книге, после смерти Гэтсби, звучит телефонный звонок от его делового партнера по имени Слейгл по поводу каких-то операций с ложными облигациями.

Одним из способов, благодаря которым Фицджеральд несколько усилил вялую конфронтацию в отеле «Плаза», было обвинение касательно связей Гэтсби, что Том Бьюкенен выяснил с помощью частного сыщика.

– Я выяснил, что представляют из себя эти ваши «аптеки»! – выпалил он, повернувшись к нам. – Он и этот его бандит Вулшем выкупили около сотни аптек здесь и в Чикаго и продавали там спирт из-под полы! Это один из его маленьких трюков! Я почуял в нем бутлегера еще в нашу первую встречу и не ошибся!

До Перкинса никто в Scribners не редактировал рукописи так смело и заинтересованно, как Макс редактировал рукописи Фицджеральда. Некоторые из старых редакторов считали такую практику сомнительной. Им нравился Макс и его умения, но они далеко не всегда понимали его. Он отличался от остальных как в мелочах, так и в серьезных вопросах. Например, услыхав о его просьбе о специальной кафедре для работы немало сотрудников удивленно подняли брови. Эта кафедра была высокой, широкой, со специально обработанной поверхностью, за которой Макс мог работать стоя. Он объяснял это тем, что раз уж не может проводить достаточно много времени на улице, занимаясь спортом, то может, по крайней мере, не проводить так много времени сидя. И, проходя мимо его кабинета, люди часто могли заметить, как он стоит за кафедрой, погрузившись в чтение очередной рукописи, с одной ногой, согнутой в колене поверх другой, словно фламинго.

Понадобилось немало времени, чтобы старшие редакторы смогли оценить высоты, которых Макс достиг с помощью этой самой кафедры. Или, по крайней мере, оценить значимость найденных им авторов. Фицджеральд был самым дерзким и пылким из всех, и некоторых особенно напыщенных сотрудников возмущало то, каким штормом он ворвался в их оплот консерватизма и приличного вкуса.

Памятным стал день, когда Браунелл вышел из своего кабинета и заявил, обращаясь к коллегам:

– Позвольте я прочитаю вам нечто прекрасное!

И громко и с чувством зачитал две страницы из «Гэтсби». Сам Фицджеральд никогда не сомневался в ценности помощи Макса. Впервые после провала «Овоща» он написал редактору, что всегда верил, будто «является превосходным писателем… и что именно его прекрасные письма позволяли ему не потерять веру в себя».

Несколько лет спустя он отметил:

«Я переписывал “Гэтсби” три раза до того, как Макс сказал мне кое-что [ еще до того, как он прислал ему на отзыв черновик ] , а потом я просто сел и написал нечто, чем смог гордиться».

В этом он признался одному из друзей Макса – пожалуй, самому важному из его друзей, не связанных с работой, – женщине по имени Элизабет Леммон.

Они познакомились весной 1922 года. Элизабет Леммон была на восемь лет младше Макса и отличалась от всех женщин, которых он когда-либо встречал. Она была воплощением его романтизированного девятнадцатым веком представления о женщине. Элизабет происходила из большой семьи, корни которой уходили в Вирджинию и Балтимор. Будучи младшей из восьми сестер, она не была ни изнеженной, ни капризной. Открытый душевный смех оживлял ее манеры врожденной аристократки. Она чувствовала себя одинаково комфортно и в обществе в Балтиморе, и в окружении семьи в их поместье Велбурн в Миддлбурге, штат Вирджиния. А еще она любила читать. В школе познакомилась с девочкой по имени Уоллис Ворфилд.[72]Бесси Уоллис Симпсон, урожденная Уорфилд. Родилась в 1896 году. Герцог Виндзорский, бывший король Великобритании Эдуард VIII, женился на дважды разведенной Уоллис Симпсон в 1937 году. Чтобы осуществить свое желание, Эдуард отрекся от престола в декабре 1936 года.

«Уолли всегда “обожала” старших девочек и ходила за нами буквально как тень. Это было до того, как она решила, что хочет выйти замуж за короля» , – вспоминала Элизабет.

Мисс Леммон дебютировала в Балтиморе, где стала известна как «вторая лучшая танцовщица» города. Девушка готовилась к карьере в опере и тренировала голос. Мать разрешила ей брать уроки пения, но при условии, что она никогда не будет выступать на публике. Впоследствии она обучала пению и танцам в престижной школе «Фокскрофт» в Миддлбурге. А в год, когда встретила Макса, была управляющей бейсбольной команды Вирджинии «Аппервиль».

Каждую весну мисс Леммон отправлялась на север, чтобы навестить друзей и родных в Плейнфилде, Нью-Джерси, а также посетить несколько концертов в Нью-Йорке. Во время своего путешествия в апреле 1922 года она встретила Макса и Луизу Перкинс. И перед тем как вернуться домой, однажды вечером зашла к ним попрощаться.

Максу всегда нравились блондинки. Он находил их исключительно женственными. И когда Элизабет Леммон в сером платье, оттеняющем золотистые кудри, шагнула в холл его дома, Макс был сражен. Тот вечер был наполнен теплом их беседы, хотя в основном они говорили об авторах, с которыми Максу приходилось работать. Она была образованной, но не сильно подкованной литературно. Обаятельной, но не требовательной. Луиза была уверена, что в ту ночь Макс снова влюбился, но не считала, что ей это как-то угрожает. Пыл Макса был похож на пыл героев древнегреческих мифов или жар романтической поэзии. Эта любовь была духовной, а не физической. Все, чего он хотел от Элизабет, – это возвести ее на пьедестал.

Мисс Леммон оставила после себя полупустую кремовую пачку «Pera» – нежных турецких сигарет, которые ей очень нравились. Когда Макс нашел их, тут же сел и написал письмо, начав его с ошибки в ее же имени:

«Дорогая мисс Лимон!

Когда после Вашего ухода я нашел забытые сигареты, захотел сохранить их на память. Но потом понял, что мне не нужно напоминание. Я вспомнил, как Вы говорили, что хотите бросить курить, потому что сигареты этой марки больше не выпускают. И я подумал, что должен спасти вас от чувства горькой утраты, которое будет возникать всякий раз, когда вы не сможете закурить. Если это принесет вам облегчение – у вас всегда будут еще две сигареты. Если вы уже бросили и чувствуете себя так, как чувствовал и я, то надеюсь, что этот перерыв пробудит в вас чувство особой признательности, если с моей стороны это не слишком – надеяться на нее. Вкратце: эти сигареты дали мне шанс сказать вам что-нибудь, просто так и без особого повода. По правде говоря, я испытываю святой ужас от мысли, что вы посчитали меня достаточно малодушным, чтобы обидеться на то, что вы “не выносите моего вида”. Надеюсь, что это не так.

В следующем году, пожалуйста, вспомните это письмо и поблагодарите меня. А пока что я благодарю вас за то удовольствие, которое вы доставили мне и, я так понимаю, всем в округе тем, что посетили нас в этом году».

Завершив письмо своей официальной, размашистой и угловатой подписью, Перкинс добавил постскриптум. Он писал, что ему всегда нравилось выражение Вергилия «Dea incessu patuit», что значит «И она предстала перед ним богиней», как это сделала Венера перед Энеем. «Я никогда не понимал значения этой фразы, до того момента, как вы вошли в мой холл той ночью».

«Положа руку на сердце, нельзя сказать, что Макс Перкинс в меня влюбился. В конце концов, мы оба были детьми эпохи королевы Виктории: мы встретились в то время, когда улыбка, посланная из дальнего конца комнаты, значила примерно столько же, сколько сейчас двое детей на заднем сиденье машины. Я думаю, ближе всего к истине был Эндрю Тернбулл, назвавший это чувство “настоящей дружбой”» , – сказала Элизабет Леммон пятьдесят лет спустя.

Такое определение, признанное и мисс Леммон, и биографом Тернбуллом, несомненно, попало в цель, но все же было неполным. Перкинс испытывал к ней куда более глубокое чувство, «золотую любовь», которую Элизабет скромно отказывалась признавать. Он обожал ее. Она стала для него оазисом тепла и понимания в его все более усложняющемся браке.

Атавистические устремления Макса снова оказались на распутье и теперь влекли его в поистине уникальное любовное увлечение – увлечение редактора-янки. Он увлекся Элизабет Леммон, но со всей строгостью удерживал себя от начала каких-либо отношений с ней. Когда она была рядом, он пребывал в состоянии величайшего покоя и в то же время делал все возможное, чтобы она оставалась недосягаемой. В конце концов он свел общение до переписки.

Они переписывались двадцать пять лет. Это была самая продолжительная личная переписка в его жизни. В моменты радости и печали, но чаще всего вследствие одиночества или когда он чувствовал себя опустошенным, изливал на бумагу самые милые мысли, постоянно выражая благодарность Элизабет за то, что она стала для него не просто вдохновением, а почти что божественным созданием. Между их письмами мог протянуться год, или же три письма могли быть посланы в течение месяца, но сама переписка оставалась неизменной. Элизабет сохранила все его письма, и именно они – единственный дневник, который Макс оставил после себя. Ее ответы не сохранились, если не считать нескольких страниц.

«И слава богу. Я не сказала ничего, что заслуживало бы сохранения» , – сказала мисс Леммон спустя десятилетия.

Максу не требовалось от нее ничего, кроме мимолетного ответа, который подтвердил бы, что она все еще там, неизменна и постоянна. Когда его семейная жизнь казалась ему пустой или рабочая обстановка становилась слишком беспокойной, письма к Элизабет были самым простым, легким и непорочным удовольствием в его жизни. И за весь двадцатипятилетний период их дружбы Макс навестил ее в Миддлбурге всего дважды.

Через несколько недель после их встречи в 1922 году мисс Леммон пригласила Перкинсов провести вместе неформальный уикенд в Велбурне. Она упоминала в письме мятные коктейли, поло и любительские конные выступления. Луиза ответила ей:

«Ваше приглашение заставило бы Макса поломать самого себя, особенно если учесть, что ему бы пришлось, как вы пишите, постоянно носить кроссовки».

Она также упомянула, что ее приглашение – «слишком большой соблазн для ее мужа отказаться на день от работы в издательстве, так как все честные сотрудники трудятся даже по субботам, поэтому Макс, к большому сожалению, вынужден отклонить приглашение».

Она отправилась туда одна. В двадцатых числах мая в Плейнфилде было все еще не очень жарко, но Луиза выехала в Вирджинию, захватив лишь летнюю одежду, и даже не подозревала, насколько холодно там, куда она отправляется. Зеленые холмы Северной Вирджинии показались ей самым величественным лошадиным краем, который она когда-либо видела, а имение Леммонов – воистину прекрасным. Длинный серпантин дороги в Велбурн бежал мимо неухоженных лужаек и высоких деревьев прямо к входной двери, в которую когда-то давно входили такие гости, как, например, Джеб Стюарт.[73]Джеймс Юэлл Браун «Джеб» Стюарт (1833–1864) – кавалерист, генерал-майор армии Конфедеративных Штатов Америки. Простые линии и колонны перед домом делали его похожим на уменьшенную копию горы Вернон. От центрального здания особняка разлетались изящные одноэтажные крылья. Велбурн был построен в 1821 году, и в комнатах все еще висели дореволюционные портреты членов семьи. Из воздушной веранды открывался вид на разросшийся сад на заднем дворе. Когда-то пушечное ядро янки проделало дыру в одном из окон теплицы, и, несмотря на то что оно было заменено еще в 1865 году, его до сих пор называли «новым».

Луиза Перкинс мерзла в своей легкой летней одежде, но все же чувствовала себя очень комфортно в этом великолепном доме в компании мисс Леммон и ее семьи. Когда мать Элизабет спросила гостью, как там поживает мистер Перкинс, Луиза ответила:

– Очарован Элизабет.

Луизе очень понравилась хозяйка дома. Элизабет начала проявлять интерес к оккультным наукам и порекомендовала Луизе предсказателя будущего – консультанта, живущего чуть севернее.

Когда Луиза вернулась в Плейнфилд, она прожужжала Максу все уши историями о Велбурне. После этого он еще больше расстроился оттого, что не смог вырваться, но, с другой стороны, был очень этому рад. Благодаря рассказам жены Велбурн превратился для него в загадочное королевство, одно из тех, которые лучше посещать только в фантазиях.

В конце мая 1924 года Луиза отправилась вместе с друзьями в круиз по Карибскому морю. Макс снова не смог присоединиться к ней из-за работы с новым автором – Дугласом Саутхоллом Фриманом. Фриман имел докторскую степень по истории университета Хопкинса[74]Американский предприниматель и филантроп, основатель частного исследовательского университета (Университет Джонса Хопкинса) в Балтиморе, штат Мэриленд, а также госпиталя, университетской клиники и центра биомедицинских исследований медицинского факультета Университета Джонса Хопкинса. и работал редактором в ричмондском «News Leader». Его страстью была история Конфедерации – он издавал военную переписку Роберта И. Ли и Джефферсона Дэвиса. В 1914 году Scribners подписало с ним контракт на создание короткой биографии Роберта Ли, над которой он работал вместе с Эдвардом Л. Берлингеймом. Прошло около десяти лет, но книга так и не появилась. Берлингейм умер, и Перкинс, всю жизнь интересовавшийся Гражданской войной, решил помочь автору. В 1924 году Фриман написал своему новому редактору:

«Основная проблема, связанная с моим Ли, заключается в том, что я долго ждал возможности взглянуть на финальную версию его документов, хранящихся в Мемориальном институте Конфедерации. Было бы нечестно, да и нежелательно публиковать книгу о его жизни до того, как я смог бы поработать с этими документами. Было бы глупо сдаваться в печать, когда последний сборник материалов, связанных с Ли, уже почти попал мне в руки». Бумаги должны были вернуться немедленно, но Фриман попросил еще об одной длинной отсрочке, прежде чем смог выполнить все требования контракта. Мысль о том, чтобы вместить весь материал в сто тысяч слов, как того требовали Скрайбнеры, просто ошеломляла автора. В течение всех девяти лет работы над рукописью Берлингейм всегда проявлял терпение в отношении Фримана.

«Хочется верить, что я выполняю роль манто на ваших плечах» , – писал автор Перкинсу. Макс проявлял нечто большее, чем просто терпение. У редактора был план, согласно которому он должен был отложить выход работы доктора Фирмана еще на десять лет, но при этом обеспечить ей место в веках. Перкинс предложил создать полную биографию генерала Ли – без ограничений во времени и объеме.

В мае 1924 года Макс отправился в Вирджинию, чтобы обсудить проект с автором. По пути ему пришла в голову мысль навестить Элизабет Леммон. В Ричмонде он разузнал, как попасть в Миддлбург. Но уже спустя несколько часов понял, что не сможет к ней вырваться. Макс застрял по делам в Ричмонде вместе с Фриманом, исследуя город, описание которого должно было лечь в основу труда. Это было за десять с чем-то лет до того, как Фриман продемонстрировал Максу законченную рукопись своей монументальной работы.

Однако письмо, которое он получил от Элизабет Леммон после своего возвращения в Нью-Йорк, вынудило его пожалеть, что он не повидал ее, пока был в Вирджинии. Она упоминала новую стрижку, которая придала ей совершенно новый облик, а также говорила о растущем интересе к астрологии, который также можно было добавить к общим «изменениям». Макса взволновала одна лишь мысль о том, что Элизабет может как-то отличаться от того образа, который запомнился ему с момента их первой встречи. Он ответил ей:

«Не могу представить себе перемену, которая не сделала бы вас по крайней мере “настолько же прекрасной”. Могла ли новая Элизабет утратить божественность, которая, в числе прочих качеств, так отличала ее от остальных женщин, нетерпеливых, беспокойных и суетливых? И если да, то лучше мне не видеть ее вовсе, чем увидеть и навсегда потерять ту Элизабет, которую я знал и которая, по крайней мере, до сих пор жива в моей памяти. И все же вы заставляете меня жалеть, что я не рискнул вырваться к вам из Ричмонда. Я опасался въехать на ту часть Вирджинии и увидеть, что граница с Новой Англией всего лишь гранитная плита».

За несколько вечеров до этого Луиза назвала Макса «гранитной плитой Новой Англии» за то, что он не плакал над судьбой Лилиан Гиш из «Белой сестры».[75]«Белая сестра» – фильм, вышедший в Голливуде в 1923 году, классика американского кинематографа.

Тем же летом Макс несколько раз ездил в Грейт-Нек, чтобы поговорить с Рингом Ларднером о его работе. Они выпили чудовищное количество коктейлей, но, по словам Перкинса, почти не чувствовали их воздействия из-за жары. Ларднер планировал увидеться с Фицджеральдом в Европе, но выглядел не очень хорошо для такого путешествия. Он страшно кашлял, почти ничего не ел, а если и ел, то обязательно с сигаретой в руке. Он сказал Перкинсу, что собирается бросить пить и курить, чтобы ему хватило денег на поездку за границу вкупе с тем, что он должен был получить за работу над комиксом вместе с карикатуристом Диком Дорганом.

С разрешения Ларднера Макс просмотрел собранные Рингом газетные и журнальные статьи, пока не набрал достаточного количества материалов для полноценной книги. Сборник должен был выйти в 1925 году. Макс был только рад издать его, хотя и надеялся, что Ринг дерзнет на что-то более амбициозное.

– Ринг, – говорил редактор, – если вопрос в деньгах, то ради романа мы бы не поскупились. Но я боюсь, что пять тысяч долларов, на которые мы сейчас способны, не будут считаться.

Ларднер сказал, что причина не в деньгах. Его métier[76]Делом ( фр. ). была малая проза.

На Рождество 1924 года Ринг уехал в Европу, а по возвращении передал в печать антологию «Как насчет этого». Книгу открывала его новая статья, отрывок под названием «По эту сторону» , «о его компаньонах и недавних приключениях “в старом пруду” Европы». В ней он написал:

«Мистер Фицджеральд, который работает над новинками, и миссис Фицджеральд – новинка».

Никогда прежде Ринг не был так доволен своей литературной деятельностью. До этого он по большей части относился к ней цинично и верил, что обязан своему творческому росту хорошим отношением с Перкинсом. Продажи сборника «Как писать рассказы» преодолели отметку в шестнадцать тысяч экземпляров, и, как и предсказывал Макс, переиздание Scribners старых работ Ларднера в новых обложках вдохнули жизнь в продажу остальных его книг. На новую написали множество превосходных рецензий, одной из которых стала рецензия Менкена. Ринг Ларднер – младший как-то написал в семейных мемуарах под названием «Ларднеры» :

«Неожиданный успех сборника “Как писать рассказы”; размеры произведения, за которые критики провозгласили автора мастером формы; а также неослабный контроль Перкинса, вернувший отца к работе, – вот составляющие, благодаря которым его репутацию в конце концов оставили в покое».

В декабре 1924 года Ринг написал Перкинсу:

« Думаю, теперь я могу порвать с карикатурами. Это сэкономит мне время, к тому же у меня есть цель писать по крайней мере по десять рассказов в год».

Три месяца спустя Перкинс прочитал рассказ Ринга под названием «Стрижка» . В нем описывалась точка зрения парикмахера из маленького городка на то, как местного шутника застрелил местный недоумок. Этот рассказ был куда более мрачным, чем все предыдущие работы.

«Не могу выкинуть его из головы. И со временем впечатление, которое он на меня произвел, стало только глубже. Не думаю, что на земле есть хоть один человек, который мог бы сказать об этом лучше» , – написал Перкинс автору. Ларднер ответил официальным машинописным письмом, состоящим из одного единственного слова: «Спасибо».

После выхода очередного сборника Фицджеральд написал Максу, что переживает, что Ринг может застопориться как писатель, если и дальше будет писать одни только рассказы.

– Господи, как бы я хотел, чтобы он написал более или менее личный роман. Вы не могли бы подтолкнуть его к этому? – спрашивал он Перкинса.

Предложение Фицджеральда пришло очень вовремя. В это время Макс как раз вынашивал для Ларднера грандиозную идею. Он решил, что это должна быть «пародия на биографический словарь», высмеивающая всю эту «торжественную болтовню, которая жутко бесит». Перкинс хотел задействовать такие блестящие умы, как Ларднер, Роберт Бенчли,[77]Родился в 1889 году в Вустере. Журналист, актер и сценарист. Известен едким юмором. Работал журналистом для «Vanity Fair», «The New Yorker» и других. Близкий друг писательницы Дороти Паркер, был среди лидеров литературного кружка Algonquin Round Table. В 1935 году был удостоен премии Американской киноакадемии за короткометражный комедийный фильм «Как спать» по собственному сценарию, в котором он также выступил в качестве актера и режиссера. Умер в 1945 году. Дональд Огден,[78]Родился в 1894 году в городе Колумбус, штат Огайо. Закончил Йельский университет в 1916 году. Заинтересовался театром и в 1920 году стал драматургом на Бродвее. Дружил с Дороти Паркер, Робертом Бенчли, Джорджем С. Кауфманом, Эрнестом Хемингуэем. Член голливудской Антинацистской лиги и член коммунистической партии США. В 1950 году его занесли в черный список «красной угрозы». Уехал с супругой в Лондон, где умер в 1980 году. Джордж Эйд[79]Родился в 1866 году в Кентленде, штат Индиана. Писатель, журнались и драматург. Закончил университет Пердью. В 1890 году сотрудничал с «Chicago Morning News» . Литературная репутация зиждется на его достижениях в юмористическом жанре. Он блестяще показал американский характер периода первой большой волны миграции из сельской местности в разрастающиеся города. Его работы – это юмористические картины нравов американцев Среднего Запада XIX века. Современники считали его одним из величайших американских писателей своего времени. Умер в 1944 году. и Скотт Фицджеральд, чтобы те «создали ряд выдуманных биографий различных типов людей. А затем проиллюстрировать и переплести книги так, чтобы они были похожи на словарные тома» . Перкинс высказал эту идею в то же время, когда уговаривал Ринга заняться какой-нибудь крупной работой. И в течение первой недели Макс уже держал в руках первую главу автобиографии Ринга Ларднера.

– Ради всего святого, вы можете создать текст хотя бы в двадцать пять тысяч слов? Чем больше – тем лучше! – молил его Макс.

Ларднер ответил, что нет никакой возможности растянуть текст еще больше, потому что «тогда он станет ужасным испытанием не только для автора, но и для читателя».

Однако Перкинс настаивал. Он говорил, что полный текст автобиографии должен быть издан в первоначальном виде, пусть и раздутый при необходимости иллюстрациями, но издан быстро, так как «многое в этой книге придется как раз ко времени». В течение нескольких недель текст разросся до пятнадцати тысяч слов, и Ларднер назвал его «История удивительного человека» .[80]Оригинальное название «The Story of a Wonder Man» . На русский язык не переведена.

Сама жизнь подкидывала Ларднеру материал для его пародийной автобиографии. Например, он писал: «Впервые я встретил Джейн Остин на “розовой вечеринке” [81]Розовой называют вечеринку, носящую лесбийский характер. в Белом доме. Эту прекрасную миниатюрную англичанку прибило к нашему берегу заманчивое предложение от “Метро-Голдвин-Майер”: кто-то упомянул “Гордость и предубеждение”, и там подумали, что этот роман – прекрасный материал для комедии в семь футов длиной [82]Имеется в виду длина киноленты.».

Перкинс выделил несколько частей, которые, по его мнению, должны быть включены в книгу, а также выбрал название для каждой главы.

«Я не питаю иллюзий насчет своего чувства юмора» , – сказал он Рингу, но продолжил работать над заголовками и приставать к автору со все новыми и новыми идеями: «Почему бы вам не написать про парня, который верил обещаниям рекламы о всяких непристойных штуках и затем испытывал их на девчонках!»

«Вам можно бы как-нибудь написать о руководстве Clean Desk».

«Вы когда-нибудь думали о сенной лихорадке? Представьте себе пациента в ужасном состоянии, который должен делать вид, что ему смешно. Если вам нравится эта тема, я принесу себя в жертву исследованиям и займусь этим вопросом».

Перкинс не оставлял попыток уломать Ринга написать полноценный роман или хотя бы длинную повесть, которая открывала бы сборник, но Ларднер был слишком занят другими проектами, одним из которых было создание мюзикла вместе с Джорджем М. Коэном.

Тем летом Перкинсы сняли коттедж на окраине Нью-Кейнана, штат Коннектикут.

«Вы бы точно возненавидели это место, но мне оно нравится », – писал Макс Фицджеральду.

В скором времени Макс и Луиза задумались над тем, чтобы окончательно перебраться в Нью-Кейнан. Макс всю жизнь прожил в Плейнфилде и был уверен, что раз уж человек пустил корни где-то на какой-то земле, то не должен их оттуда вырывать. Но также он считал, что Плейнфилд превратился в «проклятое, унылое, дешевое и гадкое место». Что касается Коннектикута, по этому поводу он писал автору Томасу Бойду:

«Люди здесь что надо, в них чувствуется Новая Англия. Честно говоря, если бы у нас была возможность сбыть с рук дом в Плейнфилде, мы бы тут же купили новый здесь, и, если наш спор с Луизой закончится как обычно, мы так и сделаем. Но я все же надеюсь, что нет. Я знаю, что это довольно рискованное дело».

Луиза предоставила Максу целый список причин, по которым они должны купить новый дом; начинался он с пункта о жуткой ненависти, которую она питала к тому, что в Плейнфилде. Это место напоминало ей о том, как мучительно медленно уходила из жизни ее мать. Кроме того, его содержание требовало немалых средств. К списку ее причин Макс добавлял свою: «Это очарование Нью-Кейнана, новоанглийской деревушки, лежащей в самом конце железнодорожного пути, в окружении дикой природы, раскинувшейся в нескольких направлениях. То есть дикой для выходца с востока. Идеальное место, чтобы вырастить детей. Пусть даже и девочек».

Луиза присмотрела нужный дом, и они купили его в конце сезона. Внешний вид строения поразил Макса.

«Четыре деревянные колоны! По одной для каждой дочки, когда к ним будут приезжать ухажеры на кабриолетах!» – писал он Элизабет Леммон.

16 января 1925 года Луиза сделала нечто, что Макс называл «еще одной осторожной попыткой стать матерью младенца».

«Попытка не увенчалась успехом. Потом мне сказали, что девочка обладает большой силой и прекрасным телосложением. И будь она мальчиком, из нее вышел бы замечательный нападающий в “Harvard Eleven” или даже главнокомандующий немецкой армии. Но, как и всегда, какой от этого толк?»

Одна из жительниц Нью-Кейнана как-то раз спросила Макса, когда они вместе ждали поезда на станции, как он собирается назвать свою пятую дочь?

– Хула, – решительно ответил он тогда, но после, по вполне понятным причинам, они с Луизой выбрали имя Нэнси Гейт Перкинс. И в тот день, когда «материализовалась» эта, пятая, дочка, Перкинс телеграфировал своей матери короткое: «ЕЩЕ ОДНА».

В Нью-Кейнане Перкинсы активно вовлеклись в общественную жизнь, чего с ними не было в Плейнфилде. Вблизи поселилось несколько литературных звезд. Максу сразу понравилась чета писателей и критиков, близких друзей Джеймса Джойса, Патрик и Мэри Колум.[83]Патрик Колум – ирландский поэт, прозаик, драматург, биограф и коллекционер фольклора, один из ведущих деятелей ирландского литературного возрождения. Родился в графстве Лонгфорд, Ирландия, в 1881 году. Закончив учебу, работал клерком на железной дороге до 1903 года. В это время начал писать, встретился с рядом ведущих ирландских писателей, в том числе Йейтсом, леди Грегори и Джорджем Уильямом Расселлом. Познакомился с Джеймсом Джойсом, с которым они стали друзьями на всю жизнь. Первая книга «Пустынная земля» ( «Wild Earth» ) вышла в 1907 году, за ней последовали и другие. Главные поэтические сборники Колума: «Пустынная земля» ( «Wild Earth» ), «Драматические легенды» ( «Dramatic Legends» ), «Твари» ( «Creatures» ), «Старые пастбища» ( «Old Pastures» ), «Цветы на картине» ( «Flower Pieces» ). Автор романа «Замок победителей» ( «Castle Conquer» ). В 1911 году совместно с Мэри Ганнинг Магуайр, Дэвидом Хьюстоном и Томасом Макдона основал недолго просуществовавший (до 1914 года) литературный журнал «The Irish Review» , который публиковал работы Йейтса, Джорджа Мура, Оливера Сент-Джон Гогарти и других. В 1912 году женился на Мэри Ганнинг Магуайр. В 1914 году пара отправилась в США, где обосновалась на восемь лет. В Америке опубликовал ряд сборников для детей. В 1916 году вышла книга «The King of Ireland’s Son» – перевод с гэльского ирландских народных сказок. Три из его книг для детей были номинированы на медаль Джона Ньюбери. Колум в общей сложности опубликовал 61 книгу, не считая его пьес. Умер в 1971 году. Мэри Колум, урожденная Магуайр, родилась в 1884 году в Колуни, Ирландия. Образование получила в Королевском университете. Была основателем литературного общества, в котором познакомилась с Йейтсом. После окончания в 1909 году преподавала. В зрелом возрасте публиковалась «Scribner’s Magazine», «The Nation», «The New Republic», «Freeman», «The New York Times Review of Books», «The Saturday Review of Books», «The Tribune» . Умерла в 1957 году. Произведение «Наш друг Джеймс Джойс» ( «Our Friend James Joyce» ), написанное ею совместно с мужем, было опубликовано уже после ее смерти. Мэри, или для друзей Молли, была статной рыжеволосой дамой. Она не была красавицей, но Макс находил ее «удивительной и шустрой, как кошка».

«Патрик источает настоящую ирландскую сердечность и спокойствие. Он самый очаровательный, потрясающий и добрый человек, обладающий, несмотря на свою юность, толерантной мудростью и способностью обучать других, отчего кажется, что ему лет шестьдесят» , – писал Перкинс Элизабет.

Уильям Роуз Бене[84]Родился в Бруклине, Нью-Йорк, в 1886 году. Получил образование в Академии в Олбани и в Йельском университете, который окончил в 1907 году. Будучи студентом, редактировал юмористический журнал «The Yale Record» . Сотрудничал с «The Saturday Review of Literature» с 1924 года. В 1942 году был удостоен Пулитцеровской премии в области поэзии за сборник «The Dust Which Is God» , опубликованный в 1941 году. Он также является автором «The Reader’s Encyclopedia» , справочника по мировой литературе. Умер в 1950 году. и его жена, поэтесса Элинор Уайли,[85]Элеонора Мортон Уайли родилась в 1885 году в Сомервиле, НьюДжерси. Поэтесса и писательница. Опубликовала ряд успешных сборников, в том числе «Nets to Catch the Wind, Black Armor» . Работала редактором поэзии в журнале «Vanity Fair» и пишущим редактором «The New Republic» . Вторая жена Уильяма Роуза Бене, с которым они поженились в 1923 году. Умерла в 1928 году. также жили по соседству, и Макс был очень заинтересован в том, чтобы познакомиться с ними поближе. Ее он тоже не считал красавицей.

«Черты у нее мелкие, трудноразличимые и грубые, а тело – угловатое и, как мне кажется, неуклюжее. Луиза рассмеялась, когда я ей это сказал» , – писал он.

Однако ее личность очаровывала Макса:

«Это тот самый тип храброго и в то же время очень чувствительного человека, невероятно самодостаточного… она вечно откидывает голову назад и вскидывает подбородок, как будто говоря этим, но не тщеславно или агрессивно: “Вот она я”».

«Мы проводили много литературных вечеров, хотя нашу общину трудно было назвать литературной» , – вспоминала Молли Колум в мемуарах «Жизнь и мечта» .[86]Оригинальное название «Life and the Dream» , опубликованы в 1947 году. На русский язык не переведены. Перкинсы, Бене и Колумы часто собирались на ужин, иногда приглашая и Вана Вика Брукса, который жил в то время в Вестпорте, а также Хендрика Виллема ван Лоона,[87]Родился в Роттердаме в 1882 году. В 1902 году отправился в США, учился в Корнелльском университете, где получил степень бакалавра в 1905 году. Во время революции 1905 года работал в России в качестве корреспондента Associated Press . В 1911 году получил степень доктора философии в Мюнхенском университете за работу, которая в 1913 году стала его первой книгой «Падение Голландской республики» . В начале Первой мировой войны был военным корреспондентом в Бельгии. Переехав в США, с 1915 года стал профессором истории в Корнелльском университете, а позже – в Гарварде. В 1919 году получил американское гражданство. В 1920 – 1930-х годах занимался журналистикой, был радиокомментатором, обозревателем ряда газет и журналов, приглашенным лектором в нескольких университетах США. Автор научно-популярных книг, вышедших общим тиражом в 6 миллионов экземпляров. Наиболее известной книгой является «История человечества» ( «The Story of Mankind» ), за которую он был удостоен учрежденной в 1922 году медали Джона Ньюбери и стал ее первым лауреатом. Эту книгу при жизни дополнял сам Хендрик ван Лоон, затем дополнения вносил его сын и другие историки. Умер в 1944 году. «этого исполинского голландца, который высмеивал почти все вокруг» и который написал знаменитую «Историю человечества».

Вскоре Перкинс понял, что настоящая звезда Нью-Кейнана – это Элинор Уайли.

«Предубеждение одного или сразу двух людей – прекрасная основа для дружбы» , – любил повторять Макс. С каждой новой беседой Элинор Уайли росла в его глазах, так как ненавидела все то, что и он сам, включая и новый писательский стиль, который как раз входил в моду, – слишком вычурный и дерзкий. Они оба не понимали, что такого все нашли в бестселлере Майкла Арлена[88]Настоящее имя Тигран Куюмджян. Английский писатель армянского происхождения, родился в 1895 году в болгарском городе Руса. Оказавшись с семьей в Англии, с отличием окончил колледж Малверн и поступил на медицинский факультет Эдинбургского университета. Поняв, что совершил ошибку, покинул Эдинбург и с надеждой стать писателем направился в Лондон. Там познакомился с будущими знаменитыми собратьями по перу – Олдосом Хаксли, Дэвидом Гербертом Лоуренсом, Джорджем Муром. В начале двадцатых годов написал роман «Зеленая шляпа» , после издания которого в 1924 году получил всемирную известность. Через четыре года роман был экранизирован в Голливуде, главные роли исполнили Грета Гарбо и Джон Гильберт. С тех пор ни одно его литературное произведение не смогло повторить этот успех. Его почитал Скотт Фицджеральд, но недолюбливал Эрнест Хемингуэй, так как Арлен в одном из рассказов иронически вывел еще безвестного Хемингуэя под настоящим именем. Арлен – автор множества книг и пьес, по его сценариям снято около тридцати фильмов, многие из которых удостоились кинопремии «Оскар». Умер в 1956 году. «Зеленая шляпа» , который наделал шуму в литературном сообществе в прошлом году. Но при этом Макс видел, насколько Элинор уязвима.

Когда она задумывалась о чем-то, то вызывала у него ассоциацию с какой-то поломанной вещицей. В такие минуты он одновременно испытывал и жалость, и восхищение.

«В ней чувствуется какая-то трагедия. Как если бы она, вечно желая чего-то недоступного, была обречена приносить боль тем, кто ее любит. Болезненная любимость» , – размышлял Перкинс в письме к Элизабет Леммон.

Перкинсы почти сразу же вступили в кантри-клуб Нью-Кейнана – как если бы это было одним из пунктов договора о покупке нового дома. Кроме того, Макс стал завсегдатаем нью-йоркского и хартфордского автомобильного клуба. Молли Колум обвиняла его в излишней «традиционности и благопристойности». Однако Макс признавал, что его жизнь в Коннектикуте стала куда более веселой и насыщенной, чем ему бы хотелось. Желая больше времени проводить со своими взрослеющими дочками, он начал все чаще отклонять приглашения на ужин.

«Я вижу своих детей всего два часа в день и не хочу лишиться даже этого» , – настаивал он, но в то же время не останавливал Луизу, которая с радостью ходила на все эти ужины одна. Оставаясь по вечерам с дочерями, Макс читал им вслух по большей части «Войну и мир» . При описании ряда кровавых битв, он раскладывал перед девочками спички, чтобы наглядно показать, как действовали русские и французские войска. Он очень хотел, чтобы его дочери знали эту историю.

«В ней присутствует самый интересный человек в истории литературы, не считая Гамлета, – князь Андрей. Как бы мне хотелось, чтобы каждая из вас, если уж придется, нашла себе в мужья именно такого князя Андрея. Пусть даже он и бывает насмешливым и нетерпеливым» , – писал он своей дочери Пэгги.

В тот год Макс стабильно поддерживал переписку с Элизабет Леммон. В каком бы клубе он не находился – а этот список уже включал в себя Гарвардский клуб, «Ассоциацию века» и «Дом кофе» в Нью-Йорке, – он слал ей письма о семье, городке и работе. Весной 1925 года он также отправил ей несколько книг. Одной из них был последний сборник Ларднера «Как насчет этого» , другой – роман Скотта Фицджеральда. Макс сказал, что «Великий Гэтсби» – лучшее из того, что сделал этот автор, «сочетание сатиры и романтики, какое до этого не удавалось никому другому. В основе лежит мысль о том, что, трезво глядя на некоторые вещи, он все равно опутывает их гламурными иллюзиями юности. Это привносит в историю оттенок особой, возвышенной грусти».

Проверив корректуру последнего текста, Перкинс написал Фицджеральду:

«Я думаю, эта книга – настоящее чудо. Гэтсби – привлекательный, эффектный и живой персонаж, весьма и весьма оригинальный».

В текст были внесены все предложенные им замечания.

Макс написал автору:

«Гэтсби в большом долгу у своего создателя».

Выход книги приближался, и Фицджеральд стал терять уверенность, которую вселил в него Перкинс. Больше всего его беспокоил заголовок. В начале марта он телеграфировал Максу и спросил, не поздно ли сменить его на «Гэтсби в золотой шляпе»? Макс ответил, что такая замена приведет не только к излишней задержке, но и к огромной путанице. Автор пытался примириться с названием «Великий Гэтсби», но в душе верил, что он навсегда станет главным недостатком его книги.

Перкинс напрямую занялся подготовкой к выходу в свет «Великого Гэтсби» , запланированного на 10 апреля. Но 19 марта Фицджеральд не утерпел и отправил ему срочную телеграмму с острова Капри: «СХОЖУ С УМА ПО ПОВОДУ ЗАГОЛОВКА. ТЕПЕРЬ ПОД КРАСНО-БЕЛО-ГОЛУБЫМ ФЛАГОМ. ЧТО ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБОЙ ЭТА ЗАДЕРЖКА?» Макс ответил ему, что задержка может продлиться несколько недель. Кроме того, телеграфировал: «Я ДУМАЮ, В САМОМ НЕУЛОВИМОМ ЗАГОЛОВКЕ СКРЫВАЕТСЯ ЛУЧШАЯ ИРОНИЯ. ВСЕМ НРАВИТСЯ НЫНЕШНИЙ ЗАГОЛОВОК. И Я НАСТАИВАЮ НА ТОМ, ЧТОБЫ ВЫ ЕГО СОХРАНИЛИ».

Три дня спустя Фицджеральд сдался. Он телеграфировал ему: «ВЫ ПРАВЫ». Но его нервозность все росла и росла. В день публикации Фицджеральд так извел себя разными «страхами и предчувствиями», что написал Максу письмо, в котором, обращаясь к теме «Великого Гэтсби» , назвал его несомненным разочарованием для публики, критиков и самого себя.

«Я думаю, женщинам эта книга не понравится, ведь в ней нет ни одной главной героини. А критикам она не понравится, потому что завязана на теме денег. И, что хуже всего, я никак не смогу погасить свой долг, потому что для этого нам придется продать около двадцати тысяч экземпляров, но с чего бы? Честно говоря, вся моя уверенность уже улетучилась, и теперь мне самому противна эта книга!» – писал он Максу.

Прошла целая неделя, прежде чем Перкинс смог ему ответить и, к своему огромному сожалению, признать, что опасения Фицджеральда подтвердились. Он телеграфировал ему: «СИТУАЦИЯ С ПРОДАЖАМИ СОМНИТЕЛЬНАЯ, ЗАТО ОТЗЫВЫ ПРЕКРАСНЫ». Это звучало куда более оптимистично, чем было на самом деле. Позже он написал ему более подробное письмо, в котором сказал, что «продавцы» изначально были настроены скептически. Одной из причин был маленький объем книги – всего двести восемнадцать страниц. Это была старая проблема книжного рынка, которая, как казалось Максу, давно осталась в прошлом.

«Все мои попытки объяснить им, что в стиле, который вы используете, объем заключается в смыслах и значениях и что именно это делает книгу такой же полной, как если бы она была написана иначе и соответствовала их запросам, оказались тщетными».

Зная, как Скотту трудно будет вынести этот период, Перкинс пообещал телеграфировать ему обо всех значительных изменениях, особенно если появится больше хороших отзывов.

«Мне настолько нравится эта книга, и я вижу в ней столько всего, что ее признание и успех в данное время значат для меня больше, чем что-либо другое. И сейчас я имею в виду не только литературу. Со слов тех, кто уже оценил все очарование вашей книги, ею прониклось куда большее количество людей, чем вы, вероятно, думаете. Я буду следить [ за ее развитием ] с огромным нетерпением – таким, какое может быть разве что у самого автора» , – писал он Скотту.

Всего за неделю до этого Фицджеральд надеялся, что книга разойдется тиражом больше семидесяти пяти тысяч экземпляров. Теперь же он мечтал хотя бы о половине: этого бы хватило, чтобы выплатить шесть тысяч долларов долга Scribners . Фицджеральд говорил, что если финальные продажи будут такими же низкими, то он напишет еще одну книгу, а затем серьезно задумается, стоит ли продолжать карьеру писателя.

– Если у меня получится работать без такой халтуры, я продолжу писать романы, – сказал он Максу как-то раз. – Но если нет, я уйду, вернусь домой, уеду в Голливуд и буду учиться кинобизнесу. Я не могу понизить наш уровень жизни, но и не могу больше выносить эту финансовую нестабильность. Нет смысла пытаться быть творцом, если ты не можешь создать самое лучшее, на что только способен. У меня был шанс начать стабильную спокойную жизнь еще в 1920 году, и я упустил его, а теперь должен расплачиваться. Возможно, лет в сорок я снова начну писать, но уже без этого постоянного беспокойства и вмешательств со стороны.

Прошло две недели, а у Перкинса все еще было мало причин для радости.

«РАЗВИТИЕ БЛАГОПРИЯТНОЕ. РЕЦЕНЗИИ ВЕЛИКОЛЕПНЫЕ. ВСЕ ЕЩЕ СТОИТ ПОДОЖДАТЬ», – телеграфировал он, а затем приписывал в письме:

«И хотя большинство критиков обращаются с книгой так, словно не до конца ее поняли, все равно превозносят ее очень высоко, и, что еще лучше, все высказывают восторг, который вызвала у них ее жизненная сила».

Люди, о которых он говорил, поняли книгу до конца – так, как никто другой. Перкинс был твердо уверен в том, что, «когда шумиха и восторги критиков затихнут, “Великий Гэтсби” займет свое место на полке как невероятно экстраординарная книга».

Чтобы как-то сгладить ситуацию с долгом, Фицджеральд предложил Scribners издать осенью сборник его рассказов, одно время носивший дерзкое название «Милые деньги» и впоследствии переименованный во «Все эти печальные молодые люди». Макс считал это название превосходным и радовался, что Фицджеральд больше не намеревается ехать в Голливуд. Он знал, что Скотт терпеть не может ходить в должниках, но также не хотел, чтобы мысли о долге грызли его голову. Не хотел, чтобы он думал, что Scribners как-то беспокоит эта сумма.

«Если бы мы хотели проявить твердость в этом вопросе, могли бы рассматривать это дело как хорошую инвестицию» , – сказал он Скотту.

Перкинс принял на себя немало ударов из-за «Великого Гэтсби» . Отдел продаж и рекламы очень много поставил на книжку, надеясь на предыдущий рекорд Макса, и, когда оказалось, что книга не окупается, они дали ему понять, насколько рассержены. Несколько критиков из числа его знакомых также укололи роман в своих рецензиях, а потом сообщили ему, что он поступил глупо, опубликовав настолько тривиальную, полную мистики книжку. Рут Хейл[89]Родилась в Роджерсвилле, штат Теннесси, в 1887 году. По окончании учебы стала журналисткой. Работала для «Washington Post» , а позднее стала театральным критиком для «Philadelphia Public Ledger» . Переехав в Нью-Йорк 1915 году, стала публиковаться в «The New York Times», «Vogue» и «Vanity Fair» . Борец за права женщин. Умерла в 1934 году. написала в « Brooklyn Eagle »:

«В “Великом Гэтсби” присутствует великое множество следов из реальной жизни, волшебство, ирония, романтика и мистика».

А на вечеринке, несколько недель спустя, она сказала Перкинсу:

– Новая книга этого вашего ужасного протеже воистину просто ужасна .

«Так много людей атаковало меня насчет него [ “Великого Гэтсби” ] , что у меня возникло чувство, будто я сам в синяках. Но они ведь ничего не знают. Они не понимают, что Фицджеральд – сатирик. Тот факт, что он возносит роскошь над пороком – а без этого эффект был бы совсем не тот, – не дает им увидеть, как он стегает саму порочность» , – писал Макс Элизабет Леммон.

Перкинс понял, что Фицджеральд перерос свою публику.

«Виртуозность превратила его в “популярного романиста”, стоящего выше многих».

Макс считал, что никто из них никогда не заглядывал достаточно глубоко и в книгу «По эту сторону рая» .

«Это все равно что сундук с камнями, где среди дешевых подделок и милых камешков скрываются чистые и бесценные. А “Великий Гэтсби”, несомненно, стал его бриллиантом, ограненным так искусно и тонко, что равного ему до сих пор не видел никто в Америке» , – писал он Элизабет.

«Да, возможно, он не идеален. Но одно дело – плыть к совершенству на сонном лебеде таланта и другое – оседлать породистого жеребца»,  – написал он Скотту 25 апреля 1925 года.

К концу весны, когда все надежды на успех «Великого Гэтсби» рухнули, откуда ни возьмись явились трое прекрасных критиков – Вилла Касер, Эдит Уортон и Т. С. Элиот. И все они отправили Скотту личные письма с похвалами. Фицджеральд и сам понимал, как продвинулся со времен «Века джаза» , и никогда не уставал высказывать свою благодарность тем, кто ему помогал.

«Макс, мне становится не по себе, когда мне пишут положительные отзывы, восхваляющие композицию книги; ведь это благодаря вашим правкам она стала именно такой, а вовсе не моим. Не думайте, что я не испытываю к вам благодарности за все ваши рассудительные и полезные советы» , – написал он своему издателю в июле 1925 года.

Вместе с очередной порцией мрачных новостей насчет продаж «Великого Гэтсби» Фицджеральд узнал от Перкинса о слухах насчет его разногласий с издательством Charles Scribner’s Sons и о намерениях писателя перевести свои книги в Boni & Liveright . Макс отправил робкое рукописное письмо из Нью-Кейнана в Париж, в котором описал все подробности сплетен.

«СЛУХИ О “ЛИВЕРАЙТЕ” – АБСУРД», – телеграфировал ему Скотт.

Фицджеральд узнал о них от одного издателя из Boni & Liveright , который интересовался его новой книгой на какой-то вечеринке. Тот сказал, что болтают, будто Скотт не вполне удовлетворен работой со Scribners . Фицджеральд сразу же ответил, что Макс Перкинс – один из самых близких его друзей, и что его отношения со Scribners всегда были очень теплыми и сердечными, и что он даже подумать не может об измене своим издателям. Все эти слухи были результатом «передачи из третьих рук» и недопонимания, и Фицджеральд впадал в тоску от одной мысли, что Перкинс поверил в них настолько, что решился об этом заговорить.

«Макс, я много раз говорил вам, что вы будете моим издателем всегда, неизменно – настолько, насколько возможно верить этому слову в нашем, даже слишком изменчивом мире. Если хотите, я немедленно подпишу с вами контракт на ближайшие три книги. Мне никогда, ни на секунду, не приходила в голову мысль о том, чтобы вас предать» , – писал ему Скотт.

Фицджеральд привел целые четыре причины, по которым он не стал бы менять издателя, начав обычными корпоративными вопросами и закончив личной привязанностью. Во-первых, он питал очень сильные чувства к издательскому дому, который неизменно поддерживал его от книги к книге. Во-вторых, имело место «чувство любопытного превосходства, ведь я довольно радикальный автор, но издаюсь в ультраконсервативном издательстве». В-третьих, Фицджеральд чувствовал, что будет ужасно неловко подписать контракт с другим издательством, в то время как у него уже есть долг в три тысячи долларов в этом и который является для него «не только срочным делом, но и делом чести». Но главная причина такой лояльности Фицджеральда возникла в нем с момента начала их переписки.

«Тогда, будучи еще довольно молодым, я не всегда с симпатией относился к некоторым из ваших издательских идей, которые продвигались в момент зарождения высокой литературы 20 – 40-летней давности, но ваша личность и личность мистера Скрайбнера, огромная решительность, любезность, щедрость и открытость, которую я встречал там, и, если мне позволено так сказать, особое ваше расположение ко мне и моим работам – все это значит для меня куда больше, чем просто симпатия к вам».

У всех авторов Макс Перкинс вызывал такое чувство, будто он переживает за их работы так же сильно, как и они сами. Даже Скотт Фицджеральд, столп возродившегося успеха Scribners , всегда нуждался в его поддержке. Макс никогда не просил Фицджеральда (или кого-либо другого из своих авторов) подписать пожизненный контракт, так как «будет справедливо, если однажды вы захотите поменять издателя, и, несмотря на то что для меня это будет трагедией, я не стану проявлять мелочность и стоять на пути вашего личностного роста». И в самом деле, большинство договоров о публикации, заключенных Перкинсом, были устными. И нерушимыми.

Перкинс продолжал испытывать судьбу, разыскивая потенциальных новичков и воодушевляя уже опубликованных авторов на что-то, чего они еще не пробовали. В 1944-м Малкольм Коули прокомментировал, какой эффект это производило на компанию:

«Когда он поступил туда на работу, Scribners было прекрасным издательством, и дух, витавший там, позволял называть его “Салоном королевы Виктории”». Но благодаря Перкинсу и его радикализму издательство «совершило рывок, угодив из Века Невинности в самое сердце Потерянного Поколения».

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Комментарии:
комментарий

Комментарии

Добавить комментарий