Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Гений. История человека, открывшего миру Хемингуэя и Фицджеральда Max Perkins: Editor of Genius
VI. Компаньоны

В декабре 1924 года в нью-йоркское издательство прибыла посылка с целой стопкой рассказов, опубликованных во Франции под заголовком «В наше время». Автором был «этот Хемингуэй», о котором Фицджеральд говорил несколько месяцев назад. Перкинс прочитал наброски до конца февраля. Некоторые из них представляли собой хронику жизни парня из Мичигана по имени Ник Адамс, который участвовал в Первой мировой войне. Макс сообщил Скотту, что книга «производит пугающий эффект рядом кратких эпизодов, очерченных очень лаконично и мощно, наполненных жизненной силой. Это удивительное, емкое и полное экспрессии описание событий, какими их видит Хемингуэй». У Хемингуэя был свой особый, характерный стиль – такой, с каким Перкинсу еще не доводилось сталкиваться: после чтения резких, отрывистых предложений эхо грубых, чеканных слов еще долго звучало у него в голове.

«Я был глубоко поражен силой, заложенной в каждой сцене и в каждом событии, и особенно – эффективностью их взаимоотношений. Исходя из чисто материальных соображений, я сомневаюсь, что мы сможем издать эту книгу в том виде, в каком она есть на данный момент: она так мала, что не принесет книжным магазинам прибыли, если будет продаваться по стандартной цене. Жаль, ведь ваш стиль определенно принадлежит к числу тех, которые позволяют писателю поместить очень многое в узкие рамки»,  – написал Макс Хемингуэю.

Было очевидно, что Хемингуэй наверняка работает над чем-то, что не вызовет таких практических проблем, и поэтому он заверил автора: «Что бы вы ни написали, мы рассмотрим ваш текст с особым интересом».

Пять дней спустя Перкинс послал вдогонку за первым письмом к Хемингуэю еще одно. Он узнал от Джона Пила Бишопа,[90]Родился в 1892 году в Чарлстауне, Западная Вирджиния. Поступил в Принстон в 1913 году, где подружился с Эдмундом Уилсоном и Ф. Скоттом Фицджеральдом. По окончании с 1917 года служил в армии в Европе. По возвращении в США писал стихи, эссе и обзоры для «Vanity Fair» в Нью-Йорке. Стал прообразом для персонажа Томаса Д’Инвильерса из романа Фицджеральда «По эту сторону рая» . Умер в 1944 году. одного из друзей Фицджеральда по Принстону, который работал с Эдмундом Уилсоном над поэтическим сборником под названием «Венок гробовщика», [91]Оригинальное название «The Undertaker’s Garland» , опубликован в 1922 году. На русский язык не переведен. что Хемингуэй работает над следующей книгой.

«Надеюсь, что это действительно так и что нам позволено будет ее увидеть. Если вы предоставите нам такую возможность, мы прочитаем ее весьма быстро и с большой симпатией» , – писал Перкинс автору.

Прошло семь недель, а от Хемингуэя не было ни слова. Это стало первым для Макса опытом знакомства с привычкой Эрнеста Хемингуэя неожиданно теряться в какой-нибудь части земного шара. На этот раз он отправился в Шрунс, коммуну в Австрии, кататься на лыжах. Хемингуэй прочитал письмо Макса, когда вернулся в Париж, и был счастлив, что тот проявил к нему интерес. Однако он уже заключил договор с другим издателем, с которым познакомился в Альпах, и, как сказал Максу, не видел возможности серьезно обсуждать какие-либо вопросы, не видя контракта на издание « В наше время » (Хемингуэй надеялся получить прибыль от сборника), предложенного издательством Boni & Liveright . Чтобы продемонстрировать свою признательность и заинтересованность в сотрудничестве со Scribners , он поделился некоторыми мыслями по поводу писательства. Сказал, что считает роман «ужасно искусственной и изжившей себя формой» и что он надеялся когда-нибудь описать свои наблюдения об испанской корриде. Гордясь своими нетрадиционными идеями, Хемингуэй постарался утешить Перкинса тем, что он в любом случае был бы для него плохим вариантом.

«Что за гнилая удача – для меня, я имею в виду» , – написал Перкинс ему в ответ, сожалея, что не нашел его раньше. И просил не забывать то, что Scribners , по крайней мере, первое американское издательство, которое хотело бы с ним сотрудничать.

«С Хемингуэем все прошло очень плохо» , – написал он после Скотту Фицджеральду.

Той весной Фицджеральды арендовали в Париже квартиру на пятом этаже с открытой верандой, и в мае 1925 года Скотт встретился с Хемингуэем. Эрнест считал, что Фицджеральд «очень хорош собой, но слишком смазлив». Скотт в тот месяц беспробудно пил, и во время первой встречи в баре «Динго» они так сблизились, что Скотт напился до бессознательного состояния. Эрнест заметил, что каждый раз, когда Фицджеральд опрокидывал очередную рюмку, его лицо менялось, и после четвертой его кожа так натянулась, что он стал напоминать мертвеца. Скотт считал Хемингуэя «славным, очаровательным малым», которому к тому же безумно нравились письма от Макса.

«Если у них с “Ливерайтом” не сложится, он придет к вам, у него есть будущее. Ему двадцать семь»,  – написал Фицджеральд Перкинсу.

Летом Скотт и Эрнест стали видеться все чаще, и в основном они пересекались в доме Гертруды Стайн.[92]Родилась в 1874 году в Аллегейни, Пенсильвания. Писательница и теоретик литературы, она оставила след прежде всего как организатор литературных обществ для молодых англоязычных авторов, для которых была наставником и порой спонсором. Ее квартира на улице Флёрюс, 27 стала одним из центров художественной и литературной жизни Парижа. Гертруде принадлежит авторство термина «потерянное поколение», которым она называла уехавших за границу американских писателей, собиравшихся у нее в салоне. Термин впоследствии послужил определением для целой группы писателей послевоенного времени, выразивших в своих произведениях разочарование в современной цивилизации, пессимизм и утрату прежних идеалов (Э. Хемингуэй, Дж. Дос Пассос, Томас Элиот, Ф. С. Фицджеральд, Э. М. Ремарк и др.). Умерла в 1946 году. Стены ее квартирки на Флёрюс, 27 были увешены полотнами молодого Пикассо, Сезанна, Матисса и других современных художников, которым она оказывала финансовую поддержку еще до того, как они обрели славу. Перкинс никогда не встречался с мисс Стайн, но ему нравился ее роман «Создавая американцев». [93]Оригинальное название «The Making of Americans: Being a History of a Family’s Progress» , опубликован в 1925 году. На русский язык не переведен.

«Тем не менее сомневаюсь, что у многих читателей хватит терпения на ее бесконечные повторы и “эффектный” импрессионизм».

Фицджеральду и Хемингуэю она казалась такой же властной, как и ее книги. Они наслаждались смешанным обществом навещавших ее литературных изгоев, таких как Джон Дос Пассос,[94]Писатель и художник. Родился в 1896 году в Чикаго, Иллинойс. По окончании школы в 1907 году в сопровождении наставника отправился за границу изучать классическое искусство, литературу и архитектуру. В течение шести месяцев посетил Францию, Англию, Италию, Грецию и Ближний Восток. С 1913 по 1916 год учился в Гарварде. Во время Первой мировой войны с июля 1917 года работал шофером-добровольцем в Париже и на севере Италии в санитарном подразделении. Первый роман «Посвящение одного человека» ( «One Man’s Initiation» ) вышел в 1917 году. Летом 1918 года писатель был мобилизован в армию США и отправлен в Париж. Армейское начальство разрешило ему посещать курсы антропологии в Сорбонне. В 1921 году увидел свет роман «Три солдата» ( «Three Soldiers» ), который представляет собой пример литературы «потерянного поколения». Придерживался левых взглядов. В 1928 году провел несколько месяцев в СССР, однако порвал с коммунизмом советского типа после поездки в 1937 году корреспондентом в Испанию во время Гражданской войны, где был убит его друг Хосе Роблес. Эта поездка привела и к его разрыву с Хемингуэем. Самыми известными работами писателя стала трилогия «США» , включающая книги «42-я параллель» ( «The 42nd Parallel» ), изданная в 1930 году; «1919» ( «Nineteen Nineteen» ), увидевшая свет в 1932-м, и «Большие деньги» ( «The Big Money» ), напечатанная в 1936 году. Умер в 1970 году. Форд Мэдокс Форд,[95]Форд Герман Хюффер, родился в 1873 году в Великобритании. Писатель, поэт, литературный критик и редактор. Среди наиболее значимых работ выделяют трилогию «Пятая королева» , тетралогию «Конец парада» и роман «Солдат всегда солдат» . С началом Первой мировой войны поступил на службу в Бюро военной пропаганды, где работали Джон Голсуорси и Гилберт Кит Честертон. Летом 1915 года был отправлен на фронт во Францию, в битве на Сомме был контужен и в 1917 году комиссован. Через два года изменил имя на Форд Мэдокс Форд (в честь деда). В 1922 году переехал в Париж, где познакомился с Джеймсом Джойсом, Эрнестом Хемингуэем и Гертрудой Стайн, чьи произведения публиковал в созданном им в 1924 году журнале «The Transatlantic Review» . В последние годы жил в США, где преподавал в одном из Мичиганских колледжей. Умер в 1939 году. Эзра Паунд и Роберт Мак-Алмон,[96]Американский писатель и издатель. Родился в 1895 году в городе Клифтон, штат Канзас. В 1916 году поступил в университет Миннесоты, в 1918 году после семестра учебы завербовался и служил в военной авиации США. По окончании Первой мировой войны вернулся в США и перевелся в университет Южной Калифорнии, где учился до 1920 года. Затем переехал в Чикаго, а позднее в НьюЙорк, где работал в качестве обнаженной модели в художественной школе. Недолго сотрудничал с «Contact Review» , публикуя стихи Эзры Паунда, Уоллеса Стивенса, Марианны Мур и других. Переехал в Париж. Подготовил и редактировал рукопись «Улисса» Джеймса Джойса, с которым дружил. В 1923 году основал издательство Contact Publishing Company , существовавшее до 1929 года. В 1923 году издал первую книгу Эрнеста Хемингуэя «Три истории и десять стихотворений» ( «Three Stories & Ten Poems» ), в 1925 году – книгу Гертруды Стайн «Происхождение американцев» ( «The Making of Americans» ). Ранние годы описал в автобиографическом произведении «Being Geniuses Together» (в 1968 году было дополнено Кей Бойл). Наиболее известная книга Мак-Алмона «Деревня: как это случилось через пятнадцать лет» ( «Village: As It Happened Through a Fifteen Year Period» , на русский язык не переведена) вышла в 1924 году. В 1940 году бежал из оккупированной немцами Франции и вернулся в США. Умер в 1956 году. который опубликовал книгу Хемингуэя «Три истории, десять поэм».

Хемингуэй и Фицджеральд завели привычку вместе отправляться в экспедиции, однако детская непрактичность Скотта часто приносила им кучу проблем. Одно путешествие на машине Скотта из Лиона в Кот-д’Ор возмутило Хемингуэя настолько, что он решил написать об этом Максу. Путешествие началось с того, что Фицджеральд опоздал на поезд из Парижа, а затем было целое море вина и атака диких гусей в Маконе. Закончилось все словами Хемингуэя: «Никогда… не отправляйтесь в путешествие с тем, кто вам не нравится».

Макс ответил:

«Все мои путешествия обычно заканчиваются Бостоном, Филадельфией и Вашингтоном, и моими спутниками обычно являются соседи по комнате для курения». Поначалу Эрнест питал к Фицджеральду большую любовь и уважение. Он считал «Великого Гэтсби» «совершенно первоклассной книгой». Но и тогда его уже раздражала незрелость Скотта, и он стал относиться к нему по-отечески, хотя и был на три года младше. В 1960 году, когда Хемингуэй писал о первом годе их общения в книге «Праздник, который всегда с тобой» и использовал в качестве реминисценции свои юношеские писательские дни в Париже, его тон изменился с отеческого на покровительственный. Он вспоминал, как закончил читать роман Фицджеральда и у него возникло чувство, что «независимо от того, что Скотт делал или как себя вел, я должен был понять, что это была болезнь, и я должен помочь ему, как только смогу, постараться быть хорошим другом. У него очень много прекрасных друзей – больше, чем у кого-либо, кого я знаю. И я числился среди них просто как еще один, независимо от того, могу я ему помочь или нет. Если уж он смог написать такую книгу, как “Великий Гэтсби”, то, я уверен, сможет написать еще одну, даже лучше».

Пути Хемингуэя и Фицджеральда разошлись летом 1925 года. Эрнест и его жена Хэдли отправились в Памплону смотреть бои быков, а Скотт и Зельда – на юг Франции. Перкинс получал от Фицджеральда повторяющиеся вопросы о деньгах и заверял его от лица Scribners :

«Если это воодушевит вас продвинуться в работе над новым романом, мы, конечно же, будем рады отправить вам деньги».

Макс хотел, чтобы Скотт рассказал ему идею нового романа, над которым трудился, хотя и знал, что подобные просьбы часто «охлаждают писательский пыл».

В конце лета Фицджеральд начал работу над новым произведением. Ему понадобилось пять попыток и семнадцать различных версий, прежде чем он смог превратить ее в мощную и очень личную книгу под названием «Ночь нежна» . По мере создания романа Фицджеральд придумал множество поворотов сюжета, и, время от времени отслеживая его работу, Перкинс ловил себя на мысли, что читает три совершенно разных романа.

Первое официальное сообщение Скотта о новой книге пришло в августе из Антиба, и в нем значилось:

«В основе романа “Наш вид” лежит несколько идей, одна из которых – продуманное убийство из дела Леопольда – Лёба. И кроме того, скандал, который мы с Зельдой пережили в мае и июне, когда жили в Париже ( это секрет ) ».

Делом Леопольда – Лёба была история шестнадцатилетней Дороти Эллингсон из Сан-Франциско, которая убила собственную мать в ходе ссоры, начавшейся из-за разгульного образа жизни девушки.

Как обычно, Фицджеральд собирался обнародовать роман среди членов блистательного общества, которым так восхищался. Вспоминая годы, проведенные в Европе, Фицджеральд всегда выделял из общей массы человека, который, как он отметил впоследствии, «пришел в мою жизнь, чтобы указывать, как общаться с людьми, когда наши отношения с ними успешны: что делать, что говорить, как делать людей счастливыми хоть на мгновение». Этим человеком был Джералд Мерфи[97]Джеральд Клери Мерфи и Сара Шерман Вибог – богатые экспатрианты, американцы, переехавшие на французскую Ривьеру в начале XX века. Их гостеприимство и художественное чутье создали живой круг художников и писателей «потерянного поколения». и его очаровательная жена Сара, чья манера общения так пленила Скотта и Зельду, что они разделили с Мерфи «немало торжеств». В первой версии романа Фицджеральд знакомил читателя с пылким юношей по имени Фрэнсис Меларки, который отправился в путешествие по Европе в компании своей властной матери. Меларки познакомился с Сетом Рорбеком (Мерфи), пастором эмигрантов с Лазурного Берега и сразу же влюбился в его жену Дину. Фицджеральд еще не знал, как подвести Фрэнсиса к убийству матери, но любовный треугольник вырисовался довольно четко.

«В определенном свете мой сюжет чем-то схож с сюжетом Драйзера из его “Американской трагедии”. Вначале меня это беспокоило, но теперь уже нет, наши мысли совершенно разные» , – писал он Перкинсу из Парижа несколько месяцев спустя. После он назвал свой роман «Ярмарка мира».

Остаток года Перкинс почти не получал от Скотта вестей, если не считать редких денежных запросов.

«Смогу ли я вообще когда-нибудь расплатиться?» – спрашивал Фицджеральд, содрогаясь от мысли о растущем долге перед Scribners . Памятуя о неуклонном снижении продаж со времен «Рая» , Фицджеральд боялся, что его книги уже никогда не будут так хорошо продаваться вновь и что его новый сборник « Все эти печальные молодые люди » не перешагнет отметку даже в пять тысяч экземпляров. Перкинс же считал, что девять историй, описанных им в сборнике, произведут на публику мощный эффект, так как автору удалось проложить мостик между меркантильностью и искусством. Редактор писал Фицджеральду по поводу « Богатого мальчика» и особенно «Зимних мечтаний» :

«Они глубже… чем все прочие рассказы из предыдущих сборников. Честно говоря, это прекрасно, что вам удалось сделать их такими интересными для широкой публики, ведь они несут в себе очень важный посыл» .

Позже он заверил Скотта: «Теперь у тех, кто верил в вас, есть совершенно оправданная возможность решительно заявлять: “Я же говорил!”».

В конце года Скотт впал в очередную «безбожную депрессию». Перкинс не мог ему помочь, так как на сей раз упадок Фицджеральда не был связан с тем, что он чувствовал себя бездарным автором.

«Книга [ новая ] прекрасна. Я со всей уверенностью могу заявить, что, как только она выйдет, меня будут считать лучшим американским писателем ( что не о многом-то говорит ) , но финал все еще далек от меня». На самом деле его ужасала перспектива надвигающейся старости:

«Хотелось бы, чтобы мне снова было 22 года и я снова лихорадочно наслаждался своими драматическими невзгодами. Помните, как я говорил, что хотел бы умереть в 30? Что же, теперь мне 29, и такая перспектива все еще кажется мне привлекательной. Единственное, что меня радует, – это работа, хотя временами она идет довольно туго, но за эти две привилегии я плачу слишком большую цену, пребывая в умственном и психологическом похмелье».

Перкинс думал, что меланхолия и добровольное изгнание Фицджеральда любопытным образом связаны с его отчаянным стремлением сохранить молодость. Он наблюдал за попытками Скотта удержаться на плаву, пребывая в состоянии непрерывного путешествия, но в то же время знал, что тот обречен на подавленность, так как все, что он видел, таяло в алкогольном тумане. Единственное, что издатель мог предложить, – чтобы Фицджеральды на время осели в каком-нибудь типичном американском сообществе. «Не ради вашего будущего как гражданина, но как писателя. Благодаря этому вы сможете увидеть новую сторону жизни» , – писал он Скотту. Несколько месяцев спустя Фицджеральд объявил, что всех американцев выгоняют из Франции и он выедет оттуда сам и вернется в Соединенные Штаты.

«Господи, как же много всего я узнал за эти два с половиной года в Европе. У меня такое чувство, что прошла четверть века, и я чувствую себя старым, но я не пропустил в жизни ничего, ни одного момента, даже самого неприятного и болезненного. Я действительно хочу видеть вас, Макс» , – писал Перкинсу Скотт.

Вместо Перкинса его лучшим другом стал Эрнест Хемингуэй – единственный человек, который мог хоть как-то поднять ему настроение.

«Мы с ним неразлучны»,  – добавлял в письме Фицджеральд.

Макс тоже хотел наладить отношения с Хемингуэем.

« Scribner’s Magazine » недавно получил написанный им небольшой отрывок, «Пятьдесят великих», [98]Оригинальное название «Fifty Grand» . На русский язык не переведен. и Перкинс написал, что его стиль показался ему «бодрящим, как порыв холодного, свежего ветра». К сожалению Макса, журнал с ходу не принял эту историю и попросил Хемингуэя сократить ее.

«Мне жаль, что мы не смогли показать людям эту историю в ее первоначальном виде, [ потому что Хемингуэй ] один из тех, кто больше заинтересован в создании книги, а не в публикации, и его может оскорбить сама просьба соответствовать какому-то определенному стандарту» , – писал Макс Скотту.

Хемингуэй отказался сокращать текст, и рассказ согласились напечатать в престижном журнале « Atlantic Monthly ». Макс стал опасаться, что впоследствии желание автора когда-либо подписать контракт со Scribners сойдет на нет. Фицджеральд его в этом поддерживал:

«Как бы мне хотелось, чтобы Liveright потеряло веру в Эрнеста» , – написал он Максу после Рождества 1925 года. И несколько дней спустя это волшебным образом осуществилось. Гораций Ливерайт[99]Издатель и театральный продюсер. Родился в 1883 году. Совместно с Альбертом Бони в 1917 году в Нью-Йорке основал Modern Library and Boni & Liveright publishers . В течение следующих шестнадцати лет фирма, которая в 1928 году изменила свое название на Horace Liveright, Inc. , а в 1931 на Liveright, Inc. , опубликовала более тысячи книг. До банкротства в 1933 году и последующей реорганизации как Liveright Publishing Corporation, Inc. добилась широкой известности. Они были первыми американскими издателями Уильяма Фолкнера, Эрнеста Хемингуэя, Зигмунда Фрейда. В 1920-х годах в издательстве увидели свет «Бесплодная земля» ( «The Waste Land» ) T. С. Элиота, «Моя жизнь» ( «My Life» ) Айседоры Дункан, «Personae» Эзры Паунда, «Десять дней, которые потрясли мир» Джона Рида, пьесы Юджина О’Нила. Ливерайт умер в 1933 году, вскоре после банкротства. послал Хемингуэю телеграмму: «“ВЕШНИМ ВОДАМ” ОТКАЗАНО. ТЕРПЕЛИВО ЖДЕМ РУКОПИСЬ “И ВОСХОДИТ СОЛНЦЕ” В ПОЛНОМ ОБЪЕМЕ». Как только новости разошлись, Фицджеральд тут же написал Перкинсу:

«Если он свободен, я практически уверен, что смогу доставить эту сатиру в первую очередь, и потом, если вы точно знаете, что делаете, вы можете подписать контракт на новый роман, tout ensemble [100]И да здравствует новый ансамбль! ( фр. )».

« Вешние воды » представляла собой сатиру в двадцать восемь тысяч слов, посвященную Шервуду Андерсону и его стильным сентиментальным подражателям. Фицджеральду она понравилась, но он сказал, что она не будет пользоваться успехом и что издатели в Liveright отказали, потому что самая последняя работа Андерсона « Темный смех » допечатывалась уже десятый раз, а « Вешние воды » была «почти жестокой пародией на нее» . Исходя из сложившейся ситуации, рассуждал Скотт, Хемингуэй пошлет новую книгу Перкинсу, только если сначала они издадут эту. После телеграммы от Ливерайта, говорил он, Хемингуэй собирался идти прямо в Scribners , но колебался из-за их устоявшейся репутации консервативного издательства. В мире книгоиздания слухи разлетаются быстро. В течение нескольких дней Уильям Аспинволл Брэдли из издательства «Альфред Нопф» и Луи Бромфильд от имени своего издателя Альфреда Харкорта проявили интерес в рукописях Хемингуэя. Фицджеральд умолял Макса не затягивать с подписанием договора. Но у Хемингуэя не было намерения водить за нос Перкинса, которому он уже дал слово несколько месяцев назад.

После отправки рукописи Хемингуэй сказал Скотту, что чувствует, будто ему «наверняка уж» откажут – из-за задержки и смелой темы. Но рискнуть он был готов, воодушевленный тем образом Перкинса, который сформировался у него благодаря письмам самого редактора и рассказам Фицджеральда.

«К тому же имеет место уверенность в Scribners и желание построить с ними отношения»,  – писал он. В этот же момент Харкорт предложил Хемингуэю аванс, и Фицджеральд дал Перкинсу понять, что ему удастся заполучить роман Хемингуэя, если Макс сейчас же и без оговорок напишет Эрнесту, что Scribners согласно опубликовать и роман, и «безнадежную» сатиру. Перкинс был готов пойти навстречу предложению Фицджеральда, но в то же время должен был придерживаться политики издательства. Он отправил Скотту телеграмму:

«РОМАН МОЖНО ОПУБЛИКОВАТЬ С 15 %-М АВАНСОМ, ЕСЛИ УГОДНО. САТИРА ПОКА ЧТО НЕУГОДНА, НО НЕ ПО ФИНАНСОВЫМ ПРИЧИНАМ. ИСТОРИИ ХЕМИНГУЭЯ ПРЕВОСХОДНЫ».

Ничего лучше Макс предложить не мог.

«Имел место страх, что произведению… могут отказать. Честно говоря, нам нечего было сказать по этому поводу. При всем уважении Scribners придерживается определенной политики в отношении издания книг определенного типа. Например, даже будь это раблезианское произведение любого рискованного жанра, мы бы все равно его отклонили» , – пояснял он Скотту в письме. Макс боялся, что оговорки в его телеграмме могут привести к фатальным последствиям и был готов окончательно потерять Хемингуэя как автора. Он твердил Скотту, что Харкорт – прекрасный издатель, но все же настаивал, что Эрнесту будет гораздо комфортнее в Scribners , так как «мы предельно честны со своими авторами, поддерживаем их в долгие и трудные минуты, так как верим в их качества и в них самих. Мы как раз те издатели, в которых, возможно, и нуждается Хемингуэй, потому что я сомневаюсь, что он сразу же сможет завоевать внимание широкой публики. Он заслуживает того, чтобы его издавали люди, которые в него верят и готовы потратить деньги на то время, которое понадобится ему, чтобы нарастить свою аудиторию. К тому же – даже без особой поддержки – ему наверняка удастся добиться славы благодаря собственным силам» , – говорил Перкинс.

После долгих лет свободного полета Хемингуэй посчитал момент подходящим, чтобы показать себя. Он решил отправиться в Нью-Йорк – место, где он смог бы заключить договор сразу же, без метаний между предложениями и контрпредложениями. Он мог бы лично поместить «Вешние воды» в новое издательство, а затем оправдаться перед Горацием Ливерайтом, если тот захочет сражаться.

«Его [ Хемингуэя ] послушать – можно подумать, будто Ливерайт вломился к нему в дом и украл пару миллионов. Но все потому, что он ничего не знает об издательском деле, если не считать чудаковатых журналов. Он очень молод и чувствует себя беспомощным. Ты ничего не сможешь поделать с собой и будешь симпатизировать ему – он один из самых приятных парней, которых мне довелось встречать» , – писал Скотт Максу.

Его последними словами в этом деле было полное сочувствия напоминание о контракте на «И восходит солнце» . Хемингуэй прибыл в Нью-Йорк 9 февраля 1926 года.

После полюбовного расставания с издательством Горация Ливерайта и бессонной ночи, когда он принимал решение, Эрнест отправился повидаться с Максом Перкинсом. Тот предложил ему полторы тысячи долларов аванса за первый отказ от прав на «Вешние воды» и неизвестный доселе роман. Хемингуэй согласился, и они пожали руки.

Перкинс был невероятно благодарен Фицджеральду за помощь в знакомстве с новым автором.

«Этот парень интересно рассказывает обо всех этих боях быков и боксе» , – писал Макс Скотту.

Скотт был так же, как и Перкинс, доволен тем, что Scribners удалось заполучить Хемингуэя.

«После его возвращения в Париж мы с ним провели вместе день, и он считает вас прекрасным человеком» , – ответил Фицджеральд.

Хемингуэй вернулся в Австрию, где продолжил работу над утвержденными страницами «Вешних вод» и черновиком «И восходит солнце» . Затем Эрнест отправился в Париж и строил там планы на следующее лето, которые включали «дурачества и корриду». «Постарайтесь остаться в живых во время всех этих полетов и боев быков» , – предостерег Макс нового автора. Хемингуэй ответил, что у него не было намерения превращать «И восходит солнце» в посмертное произведение.

Месяц спустя Эрнест отправил Максу роман и письмо, в котором, что называется, «распустил нюни». Конечно, над рукописью еще надо поработать, сообщил Хемингуэй, но он внезапно понял, что Перкинс будет в ужасе, когда увидит, какую свинью ему подложили. Хемингуэй предполагал, что, когда издатель «прочитает о свинье», потеряет интерес к остальному письму, но Макса волновали все новости, особенно те, которые касались Скотта и их с Эрнестом слегка расклеившихся отношений.

Фицджеральд уже избавился от пылкости, которая захватила его в момент, когда он понял, что у него может появиться новый друг. Эрнест же все еще уважал Скотта как писателя, но теперь не считал его главным и непоколебимым лидером нового поколения и относился к нему по-отечески. Его беспокоили вечные финансовые трудности Фицджеральда, и он решил ему помочь. Его собственный доход от печати в европейских литературных журналах значительно возрос благодаря вливаниям из трастового фонда его жены Хэдли. А теперь, когда Эрнест получил огромную сумму от Scribners , он тут же решил сделать несколько широких жестов. Он переговорил с Максом насчет того, чтобы передать все свое вознаграждение за отказ от прав Фицджеральду, и даже написал тому письмо, в котором сказал, что только что составил завещание, согласно которому Скотт становился его наследником. Если Скотт и посчитал поступок забавным, доказательств этому не было.

Как только Хемингуэй подписал контракт со Scribners , Макс Перкинс превратился в своего рода управляющего их с Фицджеральдом литературной дружбой. Вплоть до смерти Фицджеральда в 1940 году кабинет Макса превратился в своего рода информационную палату для обмена эмоциями и сообщениями между двумя писателями, которые хотели общаться без риска ввязаться в конфронтацию.

И когда Макс получил роман Хемингуэя, Скотт находился на Ривьере, в Жуан-ле-Пен, где «наслаждался видом на великолепное лето» . Эрнест же был в Париже. В течение нескольких недель нескончаемого дождя он перестал заниматься спортом и страдал бессонницей. Поэтому следующее письмо Перкинса стало для него тонизирующим лекарством:

«“И восходит солнце” кажется мне совершенно экстраординарным творением. Никто не смог бы написать книгу, в которой было бы больше жизни. Все сцены, особенно те, в которых герои пересекают Пиренеи и приходят в Испанию, и когда ловят рыбу в той холодной реке, и когда быки выбегают на арену, – все это дышит таким качеством, что кажется реально пережитым опытом».

Как произведение искусства книга казалась Перкинсу «потрясающей, и даже более, потому что впитала в себя невероятный спектр опыта и эмоций, переплетенных искусно и тонко и незаметно создающих законченный узор. Мне не хватает слов, чтобы передать всю мою огромную признательность».

В нью-йоркских издательских кругах поговаривали, что не все коллеги Макса разделяют его энтузиазм. Чарльз А. Мэдисон, исполнительный редактор издательства «Генри Холт и Компания» , говорил, что Максу с трудом удалось «заставить [ старика Чарльза ] Скрайбнера опубликовать книгу, содержащую слова в четыре буквы и диалоги, которые прямо потрескивали от непристойности» . Одно дело называть «сукой» самку собаки (хотя один почтенный джентльмен, ответственный за склад Scribners , был ошеломлен, когда встретил это же сравнение в «Великом Гэтсби» ), и совсем другое – называть так женщину, в данном случае героиню, леди Бретт Эшли. Обеспокоенный Макс взял домой рукопись «И восходит солнце» и обсудил ее с Луизой. Он объяснил, что их шокировали не только отдельные слова, но и сама поднятая Хемингуэем тема. Луиза же привычно схватила ситуацию в кулак и заявила мужу:

– Макс, ты должен отстоять эту книгу!

Через несколько дней верхушка Scribners собралась для ежемесячного обсуждения последних рукописей. Чарльзу Скрайбнеру на тот момент уже было семьдесят два года, но его рев был так же силен, как и всегда. Издание обсценной лексики было для него просто немыслимым, а сохранение его печатных станков в «чистоте от грязных книг» – делом первейшей важности. Книга Хемингуэя его возмутила. Правда, ему хватило мудрости незадолго до редакторской встречи попросить совета у друга, судьи из Бостона, семидесятилетнего Роберта Гранта, успешного писателя. Судья был потрясен языком, который использовал Хемингуэй, но в то же время ему понравилась большая часть романа.

– Вы должны опубликовать эту книгу, Чарльз! – постановил он. – Но я надеюсь, молодой человек будет сожалеть об этом всю жизнь.

Джон Холл Уилок помнил, что вошел в зал, где проходило заседание, с одной мыслью: решение судьи Гранта спорно, «Чарльз Скрайбнер опубликует такую профанацию не раньше, чем позволит своим друзьям использовать его кабинет вместо туалета».

Когда вокруг романа «И восходит солнце» разгорелись дебаты, Макс Перкинс включился в спор и сказал, что вопрос распространяется за пределы одной книги. Позже он написал молодому Чарльзу Скрайбнеру, который не присутствовал на собрании, что настаивал на том, что «весьма критическим моментом в отношении молодых писателей является то, что нас называют “ультраконсервативными” ( пусть даже это несправедливо и чаще всего делается, чтобы уколоть ) , из-за чего мы же и страдаем. И если мы действительно отклоним эту книгу, наша репутация и в самом деле станет таковой».

Чарльз Скрайбнер терпеливо выслушал настойчивую презентацию Перкинса, которая, разумеется, напомнила ему то, как редактор выступал в защиту Фицджеральда в 1919 году, и, пока слушал, медленно качал головой. Байрон Декстер, младший редактор, один из главных офисных сплетников, позже сказал по секрету Малкольму Коули:

«Перкинс предлагал совершенно новую идею, и вся молодежь в зале отчаянно его поддерживала. Я помню особенно опасный момент… Старый Чарльз Скрайбнер был настроен очень твердо и однозначно. Мы знали, что Перкинсу придется сражаться за Хемингуэя, и, как нам сообщили шепотом тем же вечером, он все же отклонил книгу, и тогда Перкинс решил уйти в отставку».

К счастью, до этого не дошло. После голосования Перкинс вернулся в свой кабинет и написал молодому Скрайбнеру:

«Книгу приняли, но с дурным предчувствием».

Он признал, что его мнение об этом деле, с точки зрения репутации издательства, «сильно повлияло на принятие решения… в конце я подумал о том, что перевес все же в нашу сторону, несмотря на все сопровождающие его беспокойства и сомнения».

Сатира «Вешние воды» была опубликована 28 мая 1926 года. Макс написал Фицджеральду, что «книгу хвалят, но не понимают». Макс видел в ней настолько же много юмора, насколько и кусающегося остроумия, и именно это смягчало «разрушительный» характер этой книги. И даже в таком случае, говорил Макс, наибольший интерес у него вызывала будущая печать романа «И восходит солнце», которой он ожидал с большим нетерпением.

«В этом романе “гениальность” проявляется куда более отчетливо, чем в “Вешних водах”, которую я никак не могу оценить так же высоко» , – писал он Скотту.

«И восходит солнце» сильно отличалась от всех книг, которые Максу когда-либо доводилось читать или редактировать, что вызвало у него непривычные сомнения и мешало давать какие-либо советы.

Скотт писал ему из Франции и предлагал сократить советы до минимума, так как Хемингуэй уже и так был «обескуражен предыдущим приемом его работы издателями и редакторами журнала».

В книге «Праздник, который всегда с тобой» Хемингуэй говорил, что не давал Скотту прочитать переделанную рукопись до тех пор, пока не отправил ее в Scribners . На самом деле Фицджеральд прочитал ее еще весной и послал автору свои замечания. Он сказал, что роман становится «чертовски хорош», как только читатель преодолевает первые пятнадцать страниц. В них автор знакомит читателя с леди Бретт Эшли и Робертом Коном. Фицджеральду они казались написанными чересчур небрежно. Он говорил, что в них скрывается «тенденция к запечатыванию или (как это чаще бывает) бальзамированию в море слов какой-то шутки, обращенной к читателю».

Через несколько дней Хемингуэй предложил Максу выкинуть из книги те пятнадцать страниц. Это поставило Перкинса в затруднительное положение. Он согласился с Хемингуэем, что информация, описанная во вступлении, перетекала в основной текст книги и являлась несущественной. Но в то же время «материал хорошо подан… и поможет читателю, для которого ваш стиль будет новым и странным, по многим причинам».

Перкинс предоставил решение автору.

«Вы пишите так, как умеете только вы один, и я не смею это критиковать. Не посмел бы со всей уверенностью». Впрочем, касательно других пунктов Макс проявлял большую решительность. Проблема книги «И восходит солнце» заключалась не столько в полноценных отрывках и сценах, сколько в отдельных словах и фразах: ругательства и неприемлемые характеристики, которые, как наверняка знал Перкинс, могли привести к тому, что книгу не воспримут и оговорят.

«Что касается языка, то большинство людей наиболее чувствительны не столько к каким-то вещам, сколько к словам, которые их описывают. Я бы даже сказал, что те, кому в общем-то наплевать на вещи, проявляют наибольшую чувствительность к их описаниям. Чтобы не отвлекать внимание читателя от самого сюжета и не дать им пуститься в обсуждение непечатной лексики и эксцентричной манеры письма, нам, по моему мнению, стоит отказаться от многих слов» , – писал он.

Макс считал, что в «И восходит солнце» не менее дюжины различных пассажей, которые могут задеть чувства большинства читателей.

«Будет просто прелестно, если всю значимость этой невероятно оригинальной книги проигнорируют из-за воплей кучи дешевых, похотливых идиотов-болтунов. Вы, вероятно, не рассматриваете эту ужасную перспективу, потому что долгое время провели за границей и не чувствуете здешней обстановки. Те, кто постоянно дышит этими застойными испарениями, могут напасть на книгу не только потому, что в ней присутствует эротика, которая здесь не проходит, но и просто из-за “неприличия”, то есть слов» , – говорил он.

«Я уверен в вашей художественной порядочности, как ни в чем другом» , – настаивал Макс, но в то же время убеждал Хемингуэя сократить количество обсценной лексики насколько возможно.

Хемингуэй ответил, что предполагал, что они с Перкинсом окажутся на одной стороне в вопросах языка. Сказал, что никогда не использует то или иное слово, прежде чем не подумает как следует, нельзя ли его заменить другим. Последующие несколько месяцев он провел, исправляя утвержденные страницы и выкидывая каждое ругательство, которое мог. К концу августа 1926 года он справился со всеми проблемными местами, на которые указал Перкинс: Генри Джеймс в «исторической» отсылке к его импотенции назывался теперь просто Генри; прямые ссылки на таких современных писателей, как Хилэр Беллок,[101]Писатель и историк англо-французского происхождения. Родился в Сен-Клу, пригороде Парижа, в 1870 году. С 1902 года – подданный Великобритании. Один из самых плодовитых английских писателей начала XX века. Работал в тесном сотрудничестве с Г. К. Честертоном и Б. Шоу. Совместная работа с Честертоном дала жизнь термину «Честербеллок». Беллока называли одним из «большой четверки» писателей эпохи короля Эдуарда, наряду с Уэллсом, Бернардом Шоу и Гилбертом Честертоном. Все они постоянно устраивали дискуссии и спорили. Умер в 1953 году. были вычеркнуты или изменены; в ругательствах некоторые буквы заменились черточками; а из описания боя быков исчезли упоминания об их «неловких гениталиях». Однако же слово «сука» в отношении леди Бретт осталось, и Хемингуэй настаивал, что не использовал это слово в качестве «украшения», а только лишь потому, что было необходимо. Если уж книге «И восходит солнце» и суждено стать непристойной, считал Хемингуэй, то им с Максом придется жить с этим и надеяться, что следующая попытка что-либо написать увенчается чем-то более «возвышенным». У Эрнеста уже были мысли насчет многочисленных историй, которые он хотел воплотить, – историй, посвященных войне и любви, а также старой доброй «lucha por la vida» .[102]Борьбе за существование ( исп. ).

Предметом спора с издателем также стал выбранный для книги эпиграф. Хемингуэй хотел, чтобы в нем была заключена тема, очень важная для него и его соратников, которые изо всех сил пытались сохранить самих себя в неприкаянном и бездомном послевоенном времени. В книге «Праздник, который всегда с тобой» Хемингуэй говорит о том, как он пришел к этому эпиграфу. У Гертруды Стайн, писал он, были проблемы с зажиганием в старой модели «форда». И молодой человек, работавший в гараже и бывший на фронте в последний год войны, ремонтировать «форд» мисс Стайн вне очереди не стал. В любом случае он не выказал достаточной s е́ rieux, [103]Серьезности ( фр. ). и после того, как мисс Стайн выразила свое негодование, patron [104]Управляющий ( фр. ). гаража принес извинения за юношу. А после сказал ему: «Вы все génération perdue [105]Потерянное поколение ( фр. ).». Позже, беседуя с Хемингуэем, она подчеркнула:

– Вот кто вы на самом деле. Все молодые люди, побывавшие на войне, – потерянное поколение.

Хемингуэй понимал, насколько последняя фраза подходит героям «И восходит солнце». Он написал Перкинсу, что, придумывая эпиграф, хотел бы противопоставить эти слова мисс Стайн одному отрывку из «Экклезиаста», который начинался со слов:

«Суета сует, молвил проповедник… Поколения приходят и уходят, лишь земля одна вечна. И восходит солнце, и садится, и покоится там, где оживает вновь». Перкинсу этот эпиграф понравился. «Экклезиаст» был его любимой книгой Ветхого Завета, и однажды он даже сказал своей дочери Пэг, что эта книга «включает в себя всю мудрость древнего мира». Цитата показалась ему идеальной, и поэтому он сразу же согласился.

Однако даже после публикации книги осенью 1926 года Хемингуэй продолжал размышлять над эпиграфом. Он спросил у Перкинса, не стоило ли им вырезать слова «Суета сует, молвил проповедник ». Он считал, что это может усилить «главный посыл» книги, заключенный в том, что «лишь земля одна вечна». Перкинс снова с ним согласился. «Взаимоотношения человека и земли были сильнейшим мотивом в “И восходит солнце” , – написал он Хемингуэю. – Большинство критиков его не отметили, но я часто сомневаюсь, что эмоцию в чистом виде… может почувствовать… читательский класс. Я верю, что более приземленные люди все поняли».

Дочь Макса, Берта, вспоминала, с каким облегчением оба ее родителя читали отзывы в колонке воскресных книг, особенно заметку Конрада Эйкена[106]Поэт и прозаик, член Американской академии искусств и литературы. Родился в 1889 году в Саванне, Джорджия. По окончании частной школы поступил в Гарвард, где вместе с Т. С. Элиотом редактировал журнал «Адвокат» , благодаря чему они подружились и сотрудничали в течение всей жизни. Первый сборник стихов «Earth Triumphant» , опубликованный в 1914 году, сразу создал ему репутацию талантливого поэта. Лауреат Пулитцеровской премии за сборник «Избранные стихи» 1930 года и Национальной книжной премии за сборник «Собранные стихи» 1953 года. Умер в 1973 году. в «Herald Tribune»:

«Если в наши дни и существует книга, в которой диалоги были бы прописаны лучше, я не знаю, где ее искать. Они переполнены живым ритмом и выражениями, паузами, ожиданием и намеками, а также быстротой разговорной речи».

Коллега Макса, Роджер Берлингейм, вспоминал много лет спустя, что «И восходит солнце» смогло «убедить редакторов вроде Макса Перкинса, что, хоть новое поколение и потеряно, оно может найти себя в писательском мастерстве, которого у представителей старшего поколения уже почти не осталось».

Говоря о продаже романа, которая выросла с восьми до двенадцати тысяч экземпляров, Макс написал Эрнесту:

«Солнце восходит, причем все выше».

Следующей весной Дональд Фрид, один из партнеров издательства Boni & Liveright, навестил Хемингуэя в Париже и предложил ему щедрый аванс, надеясь таким образом вернуть его под крышу их фирмы. Эрнест наотрез отказался, сказав, что не намерен даже обсуждать это, так как чувствует себя вполне комфортно в Scribners . Писатель знал, что издатели активно рекламировали «И восходит солнце» еще до начала официальных продаж, в то время как другие от него отказались. Хемингуэй верил, что именно эта реклама позволила поднять продажи до отметки в двадцать тысяч экземпляров. В то же время он не осознавал поддержки, оказанной самим Перкинсом.

Почтовый ящик Scribners каждую неделю переполнялся разгневанными отзывами на роман, и их все сразу же относили Перкинсу. «И восходит солнце» запретили к продаже в Бостоне, повсюду находились исполненные отвращения читатели, требующие если не извинений, то хотя бы сносного оправдания тому, что Scribners потакает низменным желаниям публики. Перкинс стал своего рода экспертом по ответам на письма вспыльчивых посягателей на респектабельность дома Scribners . Он все еще получал письма, посвященные «матерщиннику и вульгарному хвастливому выскочке Ф. Скотту Фицджеральду».

«Издание книги, конечно, не зависит от персонального вкуса издателя. Он всецело подчиняется требованиям профессии находить и выводить в свет работы, которые могут иметь вес в литературном мире, обладают должными литературными достоинствами и могут грамотно раскритиковать современный мир» , – ответил Перкинс одному из читателей Хемингуэя. Он добавлял также:

«Для книг такого характера можно выделить две позиции: первая заключается в том, что порок нельзя демонстрировать в чистом виде, так как это было бы неприятно, а вторая – в том, что именно поэтому такая демонстрация и имеет вес, так как все то, что отвратительно и ужасно обречено на ненависть. Но если порок игнорировать и скрывать, он покрывается соблазнительным блеском. И до сих пор непонятно, какая из этих позиций вернее».

Пока Перкинс сражался с обрушившейся на Хемингуэя критикой, сам Хемингуэй преодолевал новые трудности, на сей раз не литературные, но супружеские. Он и его жена Хэдли, от которой у него был сын, решили подать на развод.

Как и все странные вещи, писал позже Хемингуэй, ситуация началась «невинно». В книге «Праздник, который всегда с тобой» он описывал начало их затруднений:

«Незамужняя молодая женщина на время становится лучшей подругой другой молодой женщины, замужней, живет с ней и ее мужем под одной крышей, а затем, сама того не осознавая, не нарочно, но неотвратимо занимает место его жены».

Этой подругой оказалась роскошная девушка из Арканзаса, модный редактор парижского «Vogue», Паулина Пфайфер.[107]Пфайффер родилась в Паркерсберге, Айова, в 1895 году. В Пигготт, Арканзас, ее семья переехала позже. Пфайффер училась в школе журналистики Университета Миссури, который окончила в 1918 году. Некоторое время работала в газетах в Кливленде и Нью-Йорке, а затем перешла в «Vogue» . Работа для этого издания в Париже и привела ее к встрече с Хемингуэем и его первой женой Хэдли Ричардсон в 1926 году. В июле 1926 года Эрнест сообщил жене, что они с Паулиной влюблены друг в друга. Посвящение «И восходит солнце», а также перечисление гонорара стали прощальными штрихами их брака. Вскоре Хэдли встретилась с Максом Перкинсом, а после написала об этой встрече:

«Я была приятно удивлена, какое изумление он выразил, узнав, что Эрнест променял меня на другую ( пусть и лучшую ) женщину. Я поняла, что превратилась для Хэма в дополнение и он искал кого-нибудь, кто сможет его вдохновить. Иногда люди просто становятся чересчур близки».

Иные супруги не расстаются именно потому, что умеют соблюдать дистанцию.

«Макс и Луиза были довольно странной парой. Противоположности притягиваются, но они никогда ничем не занимались вместе. О, они любили друг друга, достаточно только вспомнить, как Макс, тяжело работая в Нью-Йорке весь день, стремился домой, потому что ему не терпелось увидеть своих девочек. Но Луиза – она никогда не мечтала о том, чтобы застрять в четырех стенах. И как только у нее появилась семья, она изо всех сил пыталась от нее убежать» , – говорила Джин, сестра Луизы.

В середине 1920-х годов Луиза все активнее проявляла свой талант драматурга, автора любительских местных постановок, а также актрисы. Макс это не одобрял – как театр в целом, так и актерство в частности. Он решил, что супруге стоит посвятить себя написанию рассказов и романов, и в 1925 году, желая как-то подтолкнуть ее к драматургии, показал Скрайбнерам одну из ее детских пьес – «Червовый валет» .[108]На русский язык не переведена. Они напечатали ее в крупном формате с красочными иллюстрациями Максфилда Пэрриша, друга Перкинса, который жил на противоположном берегу реки Коннектикут в Виндзоре. Коллекционеры считали эти иллюстрации одними из самых дорогих работ художника. В 1926 году Луиза сдалась на уговоры мужа и оставила драматургию ради писательства, проявившегося в двух прозаических пробах пера – рассказах под названиями «Формула» и «Другие радости» .[109]На русский язык не переведены. Произведения были проданы, один – в Harpers , другой – в Scribners , без всякого влияния со стороны Макса. Он считал, что легкость, с какой ей удалось влиться в печать, весьма показательна, и воодушевил ее на третью попытку. Все их дочери вспоминали, как папа говорил, будто мама еще втянется в это дело:

«Мама могла бы стать второй Кэтрин Мэнсфилд [110]Писательница-новеллистка, самый знаменитый писатель Новой Зеландии. В девичестве Бичем. Родилась в 1888 году в Веллингтоне, Новая Зеландия. Начала публиковаться в девятилетнем возрасте. Ее первые рассказы появились в журналах «High School Reporter» и «Wellington Girls’ High School magazine» в 1898 и 1899 годах. В 1902 году поступила в Королевский колледж в Лондоне, который закончила в 1906 году. На ее творчество большое влияние оказали произведения Чехова, которого она открыла для себя в 1909 году. Мэнсфилд дружила с такими писателями, как Д. Лоуренс, Вирджиния Вулф, О. Хаксли. Умерла в 1923 году.». Луиза же считала, что эта карьера и в подметки не годится актерской, но очень хотела сделать супругу приятное. Энергия Луизы прорывалась с перерывами: иногда между написанием рассказов пробегали годы, но все же ее литературные навыки и мастерство стабильно росли. Написанные под девичьей фамилией истории выходили легкими с точки зрения сюжета и изысканными по структуре. Даже ее первые попытки писать содержали весьма проницательные наблюдения и глубокую внутреннюю страсть. Хотя ни один из рассказов и нельзя было назвать автобиографическим, их героинями всегда были нервные женщины, чаще всего старые девы, или вдовы, живущие в живописных (и детально описанных) местах, но задыхающиеся в своем замкнутом существовании.

Однако новое увлечение Луизы оказалось дорогой роскошью. Как объяснил это Макс Фицджеральду, «каждый раз, когда она приступала к новой истории, чувствовала, что сможет на ней немного заработать, и это делало ее немного несдержанной: задолго до окончания работы над рассказом она тратила в четыре или пять раз больше денег, чем могла бы получить».

После года, проведенного в Нью-Кейнане, Луиза и Макс пришли к выводу, что они поступили правильно, переехав туда, хотя бы потому, что здесь у них появилась интересная компания. Перкинсы продолжали видеться с Колумами, причем чаще, чем с кем-либо другим. В том году Молли пришла к ним однажды вечером с первыми четырьмя страницами книги на тему литературной критики. Она назвала ее « Широко распахнутые глаза и крылья» . Эта книга отражала ее веру в то, что «критика должна быть эмоциональной, а литература не должна оцениваться в рамках устоявшихся интеллектуальных норм», – сказал Макс Скотту Фицджеральду. И также добавил:

«На тот момент я уже отдал должное ее уму, но тогда я был ошеломлен: эти четыре свежие идеи были изложены с поразительной ясностью, а ведь я так часто утверждал ( как и многие другие ) , что женщины не способны мыслить абстрактно. И теперь я бы с радостью записался в ряды феминистов, со всей моей девичьей толпой».

Это вступление в четыре страницы воодушевило Макса предложить ей опубликовать свою книгу.

Перкинс был близким другом Вану Вику Бруксу, но в начале 1926 года их крепкая связь начала трещать под давлением депрессии, в которую проваливался Брукс. Он слишком глубоко ушел в создание романа о жизни Эмерсона и застопорился. И только близкие друзья знали, что это вовсе не книга об Эмерсоне, а литературно-критический труд, знаменитое «Паломничество Генри Джеймса» , и что именно этот труд и погрузил его в меланхолию. Джон Холл Уилок говорил:

«Ван Вик был сражен тем, как много непростительных вещей написал о Джеймсе, зная, что тот никак не сможет сам себя защитить» .

Позже и сам Брукс объяснил это:

«Меня охватило… чувство, что вся моя работа пошла прахом и что я ошибался во всем, что говорил и о чем думал… Особенно много трудностей мне доставляли ночные кошмары, в которых на меня смотрели гигантские светящиеся глаза Генри Джеймса. Я осознавал нашу с ним связь лишь наполовину, чувствовал какое-то разделение внутри себя, угрызения совести, как у преступника, и, когда представлял его, испытывал на себе то, что Платон называл “умаление справедливости и пользы”. Короче говоря, я был на середине жизненного пути и совершенно сбит с толку… я потерял сон. Я едва продвинулся за год и жил в плутонианских психологических сумерках… все мои увлечения и интересы канули в неопределенность».

Каждое воскресенье Перкинс и Ван Вик отправлялись в долгую прогулку – пусть даже в дождь и туман. Сереющая депрессия Брукса стала для Макса тяжелым испытанием. Он верил, что, если Ван Вик продолжит работу над книгой, это его вылечит, но тот решительно отказывался. Макс прочитал то, что уже было готово и перенесено на бумагу, и предложил схему, которая могла бы заполнить пробелы, но Ван Вик снова отказался. Вместо этого он настоял на том, чтобы найти для себя какую-нибудь работу, которая могла отвлекать его время от времени. Перкинс считал, что она затянет его, и говорил:

– Как не стыдно задумываться о таком в вашем возрасте и с вашей репутацией! Запишите как заголовки имена не меньше десяти американских писателей, и я продам их по пятьсот долларов за штуку, а в результате вы получите книгу, которая побьет все, что вы делали до этого. Ван Вик ответил, что не может писать по команде.

А Макс подумал, что другу неплохо бы и научиться.

Таким образом, спор двух мужчин никуда их не продвинул. Каждое воскресенье Макс продолжал наматывать по улице круги с Ваном Виком, который все глубже погружался в crise à quarante ans, [111]Кризис среднего возраста ( фр. ). избегая любых контактов с людьми.

«Мой мир превратился в дом с опущенными шторами, чей жилец не слышит праздничного зова жизни, стоящей у самого порога» , – позже признался Брукс.

Для Перкинса стало ясно, что Вана Вика Брукса терзает не только призрак Генри Джеймса. Его состояние осложнялось странным чувством вины перед Молли Колум. Лишь узкий круг обитателей Нью-Кейнана знал, в чем суть проблемы, в которую Макс посвятил разве что Элизабет Леммон. Он писал:

«Ван Вик был стеснительным и чувствительным и всегда дружил с женщинами. Его жена Элеанор была славной, сильной и честной, но между ними не было интеллектуальной близости. А между ним и Молли Колум – была. Они были бы прекрасной парой».

Позже Джон Холл Уилок дополнял это наблюдение:

«Бруксы были обычной, всеми уважаемой парой. Ван Вик пользовался популярностью в колледже… а Молли была весьма смелой девушкой».

Когда Молли Колум впервые заметила, в какой депрессии находится Брукс, бросилась ему на помощь. Она попыталась завести с ним роман – «для его же пользы».

Уилок говорил:

«Она хотела чего-то в духе европейской интрижки. Хотела вырвать его из противоборства между долгом перед семьей и ответственностью перед искусством».

– Он так талантлив, но весь его талант теряется из-за его покорности! – однажды вскричала Молли. – У него есть все, кроме смелости быть мужчиной. Ему нужно сойти с ума, чтобы по-настоящему освободиться.

Макс считал, что «Брукс, как и Молли, не способен на подлость». Записи Брукса свидетельствуют, что физическая близость между ним и Молли Колум включала в себя всего лишь один умеренно эротический поцелуй.

«Однако он говорил кое-что об Элеанор, что впоследствии показалось ему проявлением предательства, как если бы он совершил нечто непростительное. Позже он сообщил об этом Элеанор. Она, как повторяла Луиза, довольно собственническая натура, испытывала ревность к Молли из-за интеллектуального превосходства последней. Что бы супруга ни говорила или делала, все пробуждало в Ване Вике чувство вины, которое со временем превратилось в навязчивую идею. И теперь мне кажется, в этом и лежит корень его проблем»,  – писал Макс Элизабет Леммон.

Результатом казуса стало то, что сам Брукс, ссылаясь на Рембо, называл «лето в аду».

Брукс перестал видеться и с Перкинсом, и его депрессия превратилась в безумие. Максу все это казалось какой-то мистикой, но он продолжал следить за состоянием друга, наблюдая Брукса так близко, как только мог. В конце двадцатых Джон Холл Уилок, единственный человек, которого Брукс соглашался принимать, сообщил Максу, что Брукс «пугающе болен» и что это уже вышло за рамки профессиональной неуверенности, которая терзала его несколько лет назад.

Мать Брукса сказала Перкинсу, что ее сын шатается по дому, повторяя лишь одно: «Я больше никогда не увижу Макса».

И вот после нескольких месяцев разлуки он получил от Элеанор записку, в которой она умоляла его снова выйти с Бруксом на прогулку, как они делали раньше. Макс был только рад; единственное, что пугало, – вдруг «он скажет что-нибудь, что может наделать беды».

Имела место и другая проблема, о которой не говорили вслух, связанная с Максом. Она была близка многим издателям, чьи авторы становились их друзьями и чьи друзья иногда становились авторами – возникала почти кровосмесительная путаница, а в результате появлялись либо невероятно прекрасные книги, либо ужасные трудности. Дружба Макса с Бруксом усложняла деловые отношения с Молли Колум. Макс раскрыл все это Элизабет Леммон:

«Несколько лет назад Молли предложила мне ( как издателю ) критическую книгу, над которой работала. Контракт мы не подписывали, дело было настолько личным, что любые официальные бумаги казались чем-то неприличным. Джонатан Кейп, [112]Герберт Джонатан Кейп родился в Лондоне 15 ноября 1879 года, получил среднее образование и подростком поступил в книжный магазин Hatchards на Пикадилли как мальчик на посылках. В 1921 году со своим деловым партнером Вреном Говардом основал собственную издательскую фирму, главой которой был вплоть до своей смерти в 1960 году. В список авторов издательства входили поэты (Роберт Ли Фрост, Сесил Дэй-Льюис), детские писатели (Хью Джон Лофтинг). Они издавали Яна Флеминга и Джеймса Джойса. Их автором был Томас Эдвард Лоуренс. После смерти Кейпа после нескольких слияний в 1987 году его издательская фирма стала частью Random House . издатель из Великобритании, нашел в Америке партнера, они открыли здесь дело, и первым их шагом было подписать с Молли договор именно на эту книгу. Она сказала, что перед подписанием ей необходимо поговорить со мной. Мы неплохо повеселились. Это была какая-то мелодраматичная пародия на бизнес. Они даже пытались подкупить ее и заставить разорвать нашу полюбовную договоренность – прислали чек с посыльным, пока мы были вместе. Я сказал, что мы можем перекрыть любое их предложение, и она согласилась. Однако были и некоторые препятствия, которые я даже представить не мог. Позже она призналась мне, заливаясь слезами, что узнала о моей связи с Бруксами. И если я друг Бруксу, как после этого я могу стать ее издателем!»

«Есть ли хоть малая надежда, что мужчина когда-либо сможет понять женщину? – спрашивал Макс Элизабет. – Или любая другая женщина? Вот вы понимаете ее мотивы? В конце концов, мы все же подписали договор. И теперь я обязан заставить ее написать эту книгу. Истина в том, что, честно говоря, с каждым днем жизнь становится все более непостижимой для меня. Надеюсь, что не для вас».

Чаще всего именно летом, когда семья была далеко, на Макса наваливалась усталость от всего сразу. Эмоции тоже переходили на новый круг. В течение долгих лет он наблюдал это за собой и пришел к выводу, что его дух чаще всего находится в упадке в первой и последней лунной четверти. В 1926 году, узнав, что Элизабет Леммон серьезно увлеклась астрологией, он упомянул в письме к ней, что его мрачные настроения имеют тенденцию повторяться с равными интервалами и, независимо от других факторов, всегда привязаны именно к лунному циклу. Чтобы удовлетворить собственное любопытство, Элизабет составила для Макса астрологический гороскоп, точность которого заставила призадуматься даже нескольких скептиков астрологии, которые лично знали Перкинса. Гороскоп показывал взаимодействие четырех планет, результатом которых был знак «гения» и планеты, лежащие в доме Тайны. Сатурн в девятом Доме предостерегал его от путешествий. Элизабет однажды спросила Эванджелину Адамс, самого известного астролога того времени, какие знаки зодиака лучшего всего подходят издателю. Она сказала, что Дева, знак критика, и Рыбы, любители красоты. Рожденный 20 сентября в 7 часов утра, Макс был Девой в восходящем знаке Рыб.

В начале июля 1926 года звезды определенно сложились очень удачно, потому что по приезде в Виндзор Макс узнал от Луизы, что через две недели Элизабет собирается к ним с визитом.

«Я прямо-таки не верю в это, но буду делать вид, что это правда» , – написал он мисс Леммон. Как и Макс, Элизабет была не из тех, кто любит выбираться далеко от дома, но она отправилась на поезде в Вермонт и провела с Перкинсами несколько прекрасных дней. Особенно ей нравились тихие прогулки с Максом по сосновым рощам Рая.

«С тех пор как вы побывали здесь, Пастбище и Гора Макса приобрели для меня совершенно новое значение. Все это рождает во мне ярость, так как я вспоминаю о многих других местах, которые хотел бы показать вам, чего бы это ни стоило моей репутации или не ставило под сомнение зрелость» , – писал он ей после.

Позже тем же летом Молли Колум навестила Виндзор и была поражена огромным количеством колоритных янки. «Как критик, я не могу пережить то, что пропадает такой чудесный литературный материал!» – писала она Максу.

«Я и сам всегда чувствовал себя так же, хотя это и отвратительно – думать так о людях в своем собственном доме» , – писал Макс Элизабет.

В конце сезона Луиза поставила еще одну пьесу – в чистом и скрытом от чужих глаз сердце Рая. Это было представление только для семьи, которая сама по себе вполне сошла бы за толпу фанатов. Макс написал Элизабет, что представление было «невероятно красивым, превосходным результатом смешения актерского мастерства, грамотной постановки сцены и костюмов – и все это было делом рук Луизы. Позже толпа выкрикивала: “Автора! Автора!” – дети были в ужасе, так как им послышалось, что кричат: “Дура! Дура!”».

Макс поощрял все творческие порывы жены, но, когда она переставала писать, он давал ей понять, что она впустую тратит свой талант. Как и в случае с остальными авторами, он ничего от нее не требовал – просто хотел, чтобы она реализовала себя в полной мере. Так и не спросив Макса о том, почему он котирует писателей выше, чем актеров, она оказалась на распутье, и дилемма эта стала вопросом всей ее жизни. Она могла бы всецело посвятить себя актерской карьере и разочаровать мужа или могла бы разочаровать саму себя, повернувшись спиной к своему главному таланту. Она выбрала последнее и, таким образом, потеряла не только самоуважение, но и уважение супруга тоже – в какой-то степени. Не пытаясь оспорить позицию Перкинса в этом вопросе, она упустила возможность продемонстрировать силу, которую он ценил в ней превыше всего. Они затаили обиду друг на друга, и она растянулась на годы их брака.

Макс уже не так часто писал ей письма, как раньше, когда они бывали в разлуке. Когда же писал, все так же обращался к ней «моя дорогая» , постоянно повторял «я действительно очень тебя люблю» и подписывался «твой Макс». Когда же они были вместе, им было трудно просто поддерживать гармоничные отношения. Их дочь Зиппи однажды изобразила их брак пантомимой, столкнув вместе два кулака. Большую часть своей жизни Макс уделял внимание другим, но не Луизе, его сочувствующему «плечу» и внимательному «ушку».

«Главное обязательство, лежащее в основе дружбы, – это умение слушать»,  – объяснял он Зиппи. Он признавался в своей периодической хандре только Элизабет Леммон. Макс писал ей письма от руки, чаще всего сидя в одном из нью-йоркских клубов и изо всех сил стараясь сделать каждую букву идеальной. В то время как его письма к Луизе были квинтэссенцией самоуверенности и вмещали миллион всяческих наставлений, те, которые он адресовал Элизабет, были исполнены стремления развлечь ее. Например, он рассказывал ей об одной женщине, арт-директоре Scribners , которая однажды сказала ему:

«Вам неплохо бы напиться». Эти письма демонстрировали его собственную уязвимость. Макс часто извинялся за пятна, которые оставляли на бумаге его канцелярские принадлежности, а затем вновь продолжал писать – ярко и эпиграмматично или же просто и печально. Он открывался ей настолько, насколько осмеливался:

«В Нью-Кейнане я до половины написал письмо к вам, а потом прочитал до того момента, на котором остановился, и понял, что даже для письма там слишком много эгоизма, хотя именно в этой форме эгоизм куда более приемлем, чем в любой другой. Какая забавная и характерная для человечества черта – делать переписку такой непопулярной именно из-за этого».

Элизабет нравились все его письма, она всегда относилась к нему с пониманием и не задавала вопросов.

«Только не спрашивайте… хотя вам это будет не интересно» , – однажды написал ей Макс.

«Это не было правдой. Мне было так же интересно, как и любому другому человеку. Я умирала от желания узнать о нем как можно больше. Но я никогда не спрашивала. Я знала, что, если спрошу, больше он мне не напишет»,  – сказала мисс Леммон много лет спустя. Таким образом, Макс пребывал в уверенности, что Элизабет Леммон – единственный человек, которому он мог демонстрировать свою слабость.

«Вы не могли бы послать мне весточку, чтобы я знал, все ли с вами хорошо или, наоборот, плохо?  – написал он ей в октябре 1926 года. – Наступил момент, когда я приготовился потерять всех своих друзей и увидеть, что все обратились против меня. Но теперь ветер переменился в лучшую сторону и воодушевил меня обратиться к вам» . Все, что он на самом деле хотел знать касательно нее, – это то, что его богиня благополучно пребывает в раю.

Тихо переживая приливы одиночества, которые так часто настигали его авторов, Перкинс прибегал к главному лекарству, которое прописали ему еще его предки-янки, – работе. И ее результаты приносили Scribners большую пользу. И в самом деле, список авторов, которых Максу удалось раздобыть для своей компании к 1926 году, был весьма внушительным. И все они смотрели на Макса так, как Фицджеральд однажды описал его Томасу Бойду:

«Настоящее чудо – разум, поселившийся в Scribners с тех пор, как старик отошел в прошлое».

За последние несколько лет старая школа издательства научилась уважать мнение Перкинса, хотя и не всегда принимала его. В 1925 году Макс прочитал рукопись Брюса Бартона[113]Писатель, бизнесмен, конгрессмен, филантроп. Родился в 1886 году в штате Теннесси. По окончании учебы торговал кленовым сиропом, работал публицистом, менеджером и редактором журнала. В 1919 году совместно с Роем Дерштайном и Алексом Осборном основал рекламное агентство, впоследствии ставшее крупнейшим в мире (BBDO). Первым в истории Америки предложил использовать СМИ для продвижения политических кандидатов во время выборов. В 1937 году решил сам сделать политическую карьеру, был избран в палату представителей от республиканской партии. Написал множество книг. Широчайшую популярность ему принесла книга «Человек, которого никто не знает» ( «The Man Nobody Knows» ). Умер в 1967 году. «Человек, которого никто не знает» – интерпретация Нового Завета с Мэдисон-авеню. Роджер Берлингейм вспоминал, что Перкинс сразу распознал потенциал книги и решил обсудить ее с Чарльзом Скрайбнером.

– В ней Иисус изображен как преуспевающий продавец, пробивной человек с талантом к бизнесу. Конечно же, она будет продаваться, – сказал Макс.

Скрайбнер же, имея за плечами огромный список серьезных религиозных изданий, был шокирован и настаивал, что рукопись принимать нельзя. Книгу приняли в издательстве Bobbs-Merrill , и к началу второго книжного сезона 1926 года она имела огромный успех.

Наблюдая за тем, как «Человек…» из месяца в месяц все выше взбирается в рейтинге бестселлеров, глава компании послал за Перкинсом.

– А что с этой книгой? – спросил он. – Почему не мы ее сделали?

– Почему? Мы обсуждали ее с вами, мистер Скрайбнер, – ответил Перкинс. – Я говорил вам о ней примерно год назад, и вы ей отказали.

– Вы говорили… вы имеете в виду, что к нам приходила рукопись?

Перкинс был поражен этим провалом в памяти Чарльза Скрайбнера.

– Совершенно точно, мистер Скрайбнер. Разве вы не помните, я говорил вам, что в ней Христос изображен коммивояжером. И я говорил вам, что она будет хорошо продаваться.

Какое-то время глава компании молча и безо всякого выражения смотрел на Макса. А затем в его глазах зажегся огонек, он наклонился к Максу и поднял палец:

– Однако вы почему-то не сказали мне, мистер Перкинс, что она может разойтись тиражом в целых четыреста тысяч экземпляров.

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Комментарии:
комментарий

Комментарии

Добавить комментарий