Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Гений. История человека, открывшего миру Хемингуэя и Фицджеральда Max Perkins: Editor of Genius
VII. Темпераментный человек

Спустя несколько месяцев после успешного выхода в свет книги «И восходит солнце» Эрнест Хемингуэй отошел от писательства. Опасаясь нырять в новый брак, едва вынырнув из предыдущего, он также отдалился от обеих женщин своей жизни – жены Хэдли и Паулины Пфайфер – и отправился в Австрию кататься на лыжах. Эмоциональный ураган недавнего времени пронесся и совершенно его истощил.

В феврале 1927 года Перкинс написал ему в Гштад, надеясь вновь привлечь его внимание к работе. Макс хотел, чтобы Хемингуэй собрал свои рассказы в новую книгу и сказал ему: «Эта книга будет в числе тех, которые мы собираемся разрекламировать особенно громко».

Задание редактора несколько отвлекло Хемингуэя от его проблем, и через несколько дней он сообщил Максу, что его голова «снова в порядке». Он как раз написал несколько «довольно-таки неплохих» рассказов и выбирал из них отрывки, которые хотел объединить в сборник под названием «Мужчины без женщин». Вскоре Перкинс обнаружил у себя четырнадцать рассказов. Макс относился к процессу книгоиздания куда серьезнее, чем любой из его авторов. Его главной обязанностью было расположить самые сильные отрывки в начале, в середине и в конце, разбавив оставшийся материал чередующимися историями самого разного характера. Он решил открыть сборник «Мужчины без женщин» длинным рассказом Эрнеста «Непобежденный» и закончить самым коротким – «Теперь я лгу себе». [114]Оригинальное название «Now I Lay Me» . На русский язык был переведен как «На сон грядущий» и «Теперь я ложусь» .

Несмотря на это благоприятное начало, большую часть 1927 года Хемингуэй держался в стороне от работы. Он путешествовал несколько месяцев до и после своего оформления брака с Паулиной в апреле. В сентябре он сказал Перкинсу, что начал новый роман, но не хочет много говорить о нем, потому что, как ему кажется, чем больше говоришь о ненаписанной книге, тем медленнее она пишется.


Едва вернувшись в Париж, Хемингуэй перешел на ежедневный шестичасовой писательский режим. За месяц он выдал тридцать тысяч слов. А затем объявил, что после четырех лет, проведенных за границей, он собирается вернуться в Соединенные Штаты. Он осознавал, что последние несколько лет «прожигал» жизнь, и был благодарен Перкинсу за то, что тот, по крайней мере, держал его в тонусе как профессионала. «Вся моя жизнь, моя голова и все во мне пережило адское время», – говорил он, пока медленно приходил в норму. Он признался Перкинсу, как отчаянно хотел написать второй роман – только для них двоих, и не важно, как много времени это займет. Он уже думал о том, чтобы осесть в Ки-Уэсте, штат Флорида, где можно было бы принять важное решение в отношении нового романа. Если он не мог завершить роман из двадцати двух глав в стиле «современного Тома Джонса», над которым работал, то отложит его ради другой рукописи, над которой трудился последние две недели. Этот роман родился благодаря двум предыдущим работам Хемингуэя – «Очень короткому рассказу» , в котором описывалось, как Хемингуэй во время войны влюбился в медсестру из Милана, и « В чужой стране », где главным героем был мэр, чья жена умерла от пневмонии в том же госпитале. Заимствовав самые драматичные элементы из каждой истории, Хемингуэй наконец-то признался Перкинсу, что роман, который он упоминал после публикации «И восходит солнце»,  – это история «любви, войны и lucha por la vida ». Когда Эрнест добрался до Флориды, решил продолжить работу над произведением.

Макс так хотел увидеть новый роман Хемингуэя, что рассматривал возможность издать его серией в нескольких номерах журнала. Он считал, что деньги, которые может принести эта затея, станут для Хемингуэя стимулом закончить работу. Кроме того, у него был и скрытый мотив. «Некоторые из молодых неугомонных сотрудников Scribners считали, что наш журнал уже “изъездил свою колею”. Перкинс был одним из них и хотел повысить его литературное качество» , – вспоминал Берлингейм. Хемингуэй мог заработать больше денег в любом другом коммерческом издании, но Макс сказал, что Scribners собиралось издать его главную работу и готово заплатить десять тысяч долларов, столько же получают Джон Голсуорси и Эдит Уортон. Хемингуэй сказал, что эта внушительная сумма – как раз то, на что он рассчитывал, вот только его беспокоило, что за два года журнал едва изменится и вряд ли даст шанс его роману. Он пояснил Максу, что все дело в фатальном роке, преследующем его творчество. Произведения сначала отвергают, потому что «в них слишком много чего-то или еще почему-то», и которыми затем все подряд хвалятся и уверяют, что с радостью бы напечатали. Но все же он согласился, чтобы именно издательство Scribners сделало первый укус.

В середине лета Паулина родила их первого ребенка – мальчика, которого они назвали Патрик. Эрнест был счастлив, что у него родился второй сын, но сказал Максу, что надеялся, как и его редактор, стать отцом дочери. Как только Паулина и малыш достаточно окрепли для путешествия, они отправились к ее семье в Пигготт, Арканзас. После Эрнест отправился в Вайоминг ловить форель и там же написал окончание нового романа. Прочтение законченной рукописи он отпраздновал галлоном вина, которое затормозило прогресс на следующие два дня. Когда похмелье схлынуло, он сообщил Максу, что еще никогда не чувствовал себя таким сильным как телесно, так и умственно. Хемингуэй был на Западе, когда узнал от другого редактора Scribners , что все эти долгие часы работы оказывают Максу неважную услугу. Эрнест понимал, что он, как никто другой, способствует рабочей загрузке своего редактора, и хотел немного упростить ситуацию. Макс олицетворял для него издательство Scribners и собственное издательское будущее, поэтому Хемингуэй написал ему письмо, в котором умолял редактора позаботиться о себе, «хотя бы ради Бога, если не ради чего-то еще». Осенью Эрнест планировал вернуться в Ки-Уэст и хотел попросить Макса присоединиться на рыбалке к компании его приятелей, куда входили Джон Дос Пассос, художник по имени Генри Стратер[115]Художник и друг Эрнеста Хемингуэя и других представителей «потерянного поколения». Носил прозвище Майк. Родился в 1896 году в Луисвилле, Кентукки. Учась в Принстоне, подружился с Ф. Скоттом Фицджеральдом и стал моделью персонажа «По эту сторону рая» Берна Холидея. Редактировал студенческую газету «Daily Princetonian» . В Первую мировую войну с 1917 года служил во французском Красном Кресте. После войны жил в Париже, где влился в богемную среду «потерянного поколения» и познакомился с Эзрой Паунд, Джеймсом Джойсом и Эрнестом Хемингуэем, с которым в течение 15 лет они будут близкими друзьями. Эрнест и Майк – модели двух персонажей романа «Острова в океане» , художника Тома Хадсона (Хемингуэй) и писателя Роджера Дэвиса (Майк). Майк оставил множество картин, иллюстрировал произведения Эзры Паунда. Он автор портрета Хемингуэя на обложке его биографии, написанной Карлосом Бейкером «Эрнест Хемингуэй: история жизни» , вышедшей в 1969 году. Умер в 1987 году. и еще один, Вальдо Пирс,[116]Американский художник. Родился в 1884 году в Бангоре, штат Мэн. В 1915 году, за два года до вступления США в Первую мировую войну, принимал участие в сражениях на французском театре военных действий. Позже от правительства Франции получил Военный Крест за храбрость в битве при Вердене. Иногда его называют «американским Ренуаром». Друг Эрнеста Хемингуэя, которого он изобразил для обложки журнала «Time» в 1937 году. Умер в 1970 году. который учился вместе с Максом в Гарварде.

«Я бы все отдал ради такой возможности, но я никогда этим не занимался и не думаю, что мне стоит начинать, учитывая, что у меня целых пятеро детей, и т. д. У меня было видение, что я “отправлюсь в долгий” путь в возрасте шестидесяти лет. Шансы в этом деле неравные – тысяча против одного».

По мере того как роман Хемингуэя приближался к завершению, Перкинс превратился в почти невидимый стимул, ставший неотъемлемой частью работы Эрнеста. Когда Хэм чувствовал, что ему пишется особенно хорошо, в его тексте вновь проступала все та же дерзость. А Скотт Фицджеральд превратился для Эрнеста в соперника, которого он после сам же себе и противопоставил. Вначале он восхищался Фицджеральдом и его талантами и с удовольствием проводил время в его компании, но после стал замечать разрушительные финансовые проблемы друга и то, как тяжело он продвигается в работе над книгой, о которой так долго болтал. В Хемингуэе присутствовала некая жестокость в отношении чужих слабостей, и всю жизнь он писал Максу письма, в которых чувствовалось растущее соперничество с Фицджеральдом. Хемингуэй постоянно противопоставлял собственное трудолюбие и бережливость расточительству Скотта.

Его раздражал не только денежный вопрос, но и то, какие компромиссы Фицджеральд требовал в отношении своей работы. Хемингуэй часто думал о тех рассказах, которые Фицджеральд написал для « Saturday Evening Post » в самом что ни на есть неординарном стиле. В Париже, в Closerie des Lilas, Скотт однажды рассказал ему, как написал несколько рассказов и они казались ему вполне годными, пока он не решил переделать их ради продажи, потому что точно знал, какие повороты сюжета нужны, чтобы их захотели купить журналы. Такое жульничество шокировало Хемингуэя, и он сказал, что так ведут себя только шлюхи. Скотт согласился, но пояснил это тем, что «он должен идти на это, потому что журналы приносят деньги, а деньги нужны, чтобы писать достойные книги». Хемингуэй сказал, что верит только в один вид писательства – «выкладываться до конца и не гробить свой талант».

И это было еще не все. Его перестали забавлять даже шуточки Фицджеральда. После того как Хемингуэй оставил его в Париже и уехал, беспокойство по поводу того, что Скотт впустую тратит себя, переросло в раздражение. Эрнест по-прежнему признавал, что в те дни у него не было друга лучше, чем Скотт, когда тот был трезв, но также говорил, что опасается, как бы некоторые писательские идеи Скотта не опорочили его собственные, чистые идеалы. В начале 1928 года Эрнест высказал Максу свои сожаления по поводу Фицджеральда. Ради собственного же блага Скотту следовало бы дописать новый роман на год, а лучше на два раньше. Ему стоит развязаться с этой идеей как можно скорее и начать новую работу. Он видел, что Фицджеральд носился с ней слишком долго и теперь боится сдаться. Именно поэтому он и издавал рассказы-«помои», как называл их Хемингуэй, и придумывал самые разные отговорки, вместо того чтобы «закусить губу и закончить дело». Хемингуэй считал, что настоящий писатель должен найти силы отказаться от какого-то романа ради другого, даже если обманет этим ожидания непостоянных критиков, которые итак разрушают карьеру каждого автора.

Перкинс придерживался такой же точки зрения, но относился к обстоятельствам Фицджеральда с большим сочувствием. Он верил, что Скотт приносит свой талант в жертву, чтобы закончить роман и жить в роскоши – в соответствии со своими запросами и запросами Зельды. Раньше Макс признался Эрнесту в письме:

«Это правда, хоть Зельда и очень ему подходит, в каком-то смысле она невероятно экстравагантна».

А теперь он добавлял:

«Зельда – способная и умная женщина, но ее нельзя назвать такой уж сильной личностью, поэтому я удивлен, что она не хочет взглянуть на ситуацию внимательнее и проявить умеренность в трате денег. Большинство их проблем, которые в конце концов доконают Скотта, исходят именно от экстравагантности. Все его друзья давно бы прогорели, если бы тратили деньги так, как это делают Скотт и Зельда».

Зельда не понравилась Хемингуэю с первой же их встречи в Париже, когда он заглянул в ее «ястребиные глаза» и разглядел там хищную душу. Он считал, что девяносто процентов проблем Скотта исходят от нее и что она «прямо или косвенно выступает вдохновителем» почти каждой «идиотской выходки», которую совершал его друг. Иногда Эрнест задумывался, стал бы Скотт лучшим американским автором, если бы не женился на женщине, которая вынудила его все «спустить».

Перкинс же, со своей стороны, видел в карьере Скотта и другие препятствия. Одним из них было то, что Скотт, как ему казалось, пытается в новом романе соединить несоединимое – серьезность истории об убийстве матери и глянец светского общества – и что он уже пришел к выводу, что это невозможно, но просто боится себе в этом признаться.

«Если бы я получил хоть слабый намек на то, что это так, я бы немедленно посоветовал ему отложить книгу и заняться новой» , – писал Макс Эрнесту. Но Скотт упирался и продолжал работу. В первоначальной версии роман был написан от третьего лица. Теперь же автор пробовал вернуться к повествованию от первого. Но, в отличие от Ника Каррауэя из «Великого Гэтсби», рассказчик «Случая Меларка» (именно так теперь должна была называться книга) оставался неизвестным. Использование первого лица не очень помогло, и вскоре Скотт окончательно сдался.

Была и другая проблема, которую Фицджеральд пытался скрыть под неунывающей маской, – ужас перед старостью. Элис Б. Токлас[117]Американская писательница, возлюбленная Гертруды Стайн. Родилась в 1877 году в Сан-Франциско. В 1907 году встретила в Париже Гертруду Стайн, с которой прожила вместе почти сорок лет, включая годы нацистской оккупации. В 1963 году издала книгу мемуаров «То, что запомнилось» . Умерла в 1967 году. в мемуарах, которые были написаны почти сорок лет спустя, вспоминала, как Скотт говорил своей приятельнице Гертруде Стайн во время визита в сентябре 1926 года:

«Вы знаете, сейчас мне уже тридцать, и это настоящая трагедия. Во что я превращусь и что мне с этим делать?»

Перемена вида за окном казалась в тот момент отличным решением. Несколько недель спустя Зельда написала Максу:

«Мы безумно хотим вернуться и, наверное, покажемся совсем другими после трех лет, проведенных в центрах культуры, хотя мы периодически и сочились негодованием, раздавленные красотой и простотой Ривьеры. Мне кажется, жизнь здесь весьма подходит нам, но почему – я не понимаю и не могу объяснить. В любом случае Ривьера потрудилась над нашими манерами, и теперь мы хотим вернуться – со всеми своими лекарствами, подписанными на французском».

Оказавшись дома, Фицджеральд первым делом встретился с Максом, а затем на три недели погрузился в работу над First National Pictures в Голливуде.[118]First National Pictures – ныне не существующая американская продакшн-компания и дочернее предприятие Warner Bros., основанная в 1917 году компанией Paramount Pictures. ( Примеч. пер. )

Это была первая из нескольких поездок Фицджеральда в Калифорнию. Для Скотта кинобизнес был гламурным мирком на другом конце радуги, куда он обычно отправлялся на поиски очередного горшочка с золотом.

«Надеюсь, это займет не больше трех недель. Проблема в том, что вы для кинолюдишек так ценны, что они могут предложить вам взятку, перед которой будет невозможно устоять. Но я знаю, что вы на это не поддадитесь. Вы хорошо знаете, каково ваше истинное призвание»,  – писал Скотту Макс.

Перкинс и сам хотел бы верить, что это так. Чтобы немного отвлечь Скотта от блеска умопомрачительных гонораров Голливуда, он написал ему:

«Я под страшным давлением. Люди хотят знать две вещи: где вы находитесь и каким будет название вашего романа». Последние несколько месяцев Перкинс считал, что книга будет называться «Ярмарка мира» , и, исходя из того, что Скотт успел рассказать ему о книге, он считал, что такое название подойдет. Макс хотел объявить его как официальное и, таким образом, «в своем роде установить свои права на издание». «К тому же, я думаю, это всколыхнет у публики любопытство и интерес к роману»,  – добавлял он. Больше всего Перкинс хотел, чтобы Фицджеральд навсегда вернулся в Америку. Редактору казалось, что Делавэр и феодалистский контроль «Дюпон»[119]Американская химическая компания, одна из крупнейших в мире, основана в 1802 году, штаб-квартира находится в Уилмингтоне, штат Делавэр. над регионом очарует Фицджеральда, и он принялся искать для него жилье. В начале апреля 1927 года Фицджеральды переехали в Эллерсли – особняк, построенный в стиле Греческого Возрождения,[120]Стиль Greek Revival получил распространение в США в начале XIX века, тяготеет к античным древнегреческим образцам и аналогам эпохи классической Греции. неподалеку от Вилмингтона, который посоветовал им Перкинс. Им пришлась по душе скромная рента и великолепный внешний вид нового дома – пожалуй, даже слишком великолепный. Эдмунд Уилсон считал, что именно он разжег жажду Скотта к жизни напоказ. Годы спустя Уилсон опубликовал эссе под названием «Берега cвета» ,[121]Оригинальное название «The Shores of Light: A Literary Chronicle of the Twenties and Thirties» . Издано в 1952 году, на русский язык не переведено. где говорил, что это было похоже на « вынужденную необходимость для Скотта – жить как миллионер » и в то же время – на «психологический блок», связанный с романом, который «в большей степени привел его к тому, что он вынужден был прервать серьезную работу и заняться рассказами для коммерческих журналов» . Что бы ни было тому причиной, Фицджеральд от книги не отказывался и так вел себя на поло-вечеринках в Делавэре или в одиночестве в Эллерсли, что несколько раз попадал за решетку за нарушение общественного порядка.

Макс неоднозначно относился к страсти Фицджеральда к роскошной жизни – его путешествиям, великолепным домам, модным костюмам и дикой жизни зажиточного декадентства Европы и Америки. Одна часть Макса – та, которая принадлежала к Эвартсам, – молчала; другая же, перкинсовская, с чувством скрытого голода отзывалась на все эти проявления алчности. Макс-янки никогда бы не решился пуститься в разгул, который позволял себе Скотт, но отношение Перкинса к Фицджеральду давало основания полагать, что, несмотря на все свое неодобрение, Макс наслаждался вкусом свободной жизни, наблюдая за ней со стороны в качестве невинного зрителя. Его отношение к Скотту напоминало отношение строгого любящего дядюшки: он дарил ему разные приятные вещицы, например новую трость на замену утерянной или издание «Гэтсби» в кожаном переплете, сделанное специально для автора, – все, чтобы удивить избалованного непоседливого и неотразимого племянника.

Для Фицджеральда же Перкинс исполнял совершенно иную роль. Еще в детстве Скотт потерял уважение к родителям за то, что они не стремились достичь чего-то в жизни и как-то преумножить доставшееся им в наследство истощавшееся состояние. Позже в автобиографическом эссе «Дом автора» [122]Оригинальное название «Author’s House» . Опубликовано в 1936 году, на русский язык не переведено. Фицджеральд обратился к вспыхнувшему у него еще в детстве самолюбию и написал: «Я верил в то, что никогда не умру так, как остальные люди, и что я вовсе не сын своих родителей, а сын короля – короля, который правил всем миром». Как-то он написал Максу:

«Мой отец был придурком, а мать – истеричкой, наполовину безумной, охваченной постоянным патологическим беспокойством. Ни тогда, ни раньше между ними не возникало эффекта Куллиджа [123]В биологии и психологии термин, описывающий феномен, при котором самцы проявляют продолжительную высокую сексуальную активность по отношению к каждой новой, готовой к оплодотворению самке.».

Перкинс был готов заменить Фицджеральду родителей и снова и снова обращал его к работе над романом, сюжет которого становился непосильной ношей. В июне 1927 года Скотту пришло на ум новое сильное название, которое разительно отличалось от предыдущих,  – «Мальчик, который убил свою мать» , а затем он погрузился в несколько месяцев тишины и самоизоляции, стараясь загладить все острые углы романа.

В июне 1927 года заболел отец Луизы Перкинс, которому был семьдесят один год. Он был пенсионером, жил в Лондоне и увлекался путешествиями и орнитологией. Опасаясь самого худшего, Макс и Луиза в июне отплыли в Англию на лайнере «Олимпик». Луиза собиралась ухаживать за больным родителем, а Макс в это время рассчитывал продолжить работу в лондонском офисе Scribners . Перкинс покинул американскую землю впервые. Корабль показался ему роскошной тюрьмой. Обеды казались бесконечными, а между ними он попросту не знал, чем себя занять.

«Океан даже не внушает мне чувства бескрайности, потому что я отчетливо вижу его границы на равном расстоянии вокруг меня. Океан – это диск»,  – писал он Элизабет Леммон. Через несколько дней лайнер набрал скорость, и Макс впервые осознал все величие этой стихии. Слушая плеск волн, долетающий из открытого иллюминатора, он написал своей дочери Зиппи: «В следующей жизни я сбегу к морю».

Перкинс всегда представлял себе Лондон как некое «серое, унылое место, переполненное жесткими, холодными людьми», и к своему удивлению обнаружил, что ошибался (« Видите, что со мной сделали книги! » – писал он Элизабет). Когда Макс не занимался делами, он проводил время с Луизой у постели ее отца. Европа, которую удалось посмотреть Перкинсам, ограничилась Лондоном, если не считать ночи и дня в Суссексе с Джоном Голсуорси, когда они навестили писателя в его особняке, где Макс и Голсуорси говорили преимущественно о книгах. Перкинс хотел заручиться поддержкой известного автора в расширении английской аудитории Скотта Фицджеральда, и это сильно возмутило Голсуорси. Макс понял, что собеседник совершенно не расположен к современной литературе. Говоря о «Великом Гэтсби» , он называл его «большим продвижением вперед», но единственными книгами, которые ему действительно нравились, как позже Макс написал Фицджеральду, были произведения, которые «стояли на устоях прошлого… и не выражали современные мысли и чувства».

Голсуорси сказал Перкинсу:

– Эти авторы, которые прямо сразу становятся писателями, становятся также и неизбежным разочарованием. Лучше уж человеку не становиться писателем, чтобы у него была возможность смотреть на этот мир с более устойчивой позиции.

Да и миссис Голсуорси едва ли могла вести себя с гостями грубее. Наливая Луизе чай из заварочного чайника, она заявила: «Ну конечно, вам бы больше понравился чай из пакетика!» А зажигая огонь в камине, высокомерно фыркнула: «Вы, наверное, привыкли к газовым горелкам, ну конечно!»

Луиза не обращала внимания на эти уколы, так как куда больше ее расстраивало поведение Макса. Тем более что в один прекрасный момент миссис Голсуорси, высоко оценив его манеры, процедила:

– Мистер Перкинс, вы, похоже, англичанин.

– Отнюдь нет, – коротко ответил редактор с каменным лицом, и комнату охватила мертвая тишина.

«И вот, пожалуйста, – рассказывала Луиза племяннику Макса Неду Томасу несколько лет спустя. – Макс и это его чертово эвартсовское упрямство. Он испортил весь обед». Позже Голсуорси сказал одному своему другу, что Перкинс был самым интересным американцем, которого ему доводилось знать.

Однажды вечером Макс и Луиза отправились посмотреть на Палату общин и канцлера казначейства Уинстона Черчилля, который, по счастью, присутствовал там. Члены парламента бубнили по поводу финансов, но Черчилль показался Максу «сияющим жизнью». Перкинс написал одной из дочерей:

«Уинстон Черчилль, которого я надеюсь однажды уговорить написать историю Британской империи, толкал речь, и, если что-то из сказанного нравилось членам обоих партий, они выкрикивали: “Слышу! Слышу!”».

Макс отправил длинное и подробное описание своего путешествия Элизабет Леммон. Время от времени он прерывал описание местности различными нежными ремарками, например: «Довольно часто в Лондоне можно встретить девушек, очень похожих на вас – их тут даже больше, чем можно было бы надеяться отыскать! Их волосы так или иначе напоминают ваши, хотя мне в жизни не доводилось встречать другие, столь же прелестные!»

Неделя, проведенная в Лондоне, впечатлила Перкинса.

«Еще ни в одном городе я не чувствовал себя настолько уютно, как дома» , – писал он Элизабет. Однако же Макс не слишком-то позволил себе наслаждаться жизнью. Луиза бы с радостью провела в Великобритании все лето, но вскоре, оставив мистера Сандерса в добром здравии, они направились в Саутхемптон, а оттуда отплыли домой. Как только Перкинсы вернулись в Америку, Луиза и дети отбыли в Виндзор. Не считая редких визитов к ним, Макс провел все лето в городском домике своего зятя на Сорок девятой улице, где присматривал за его ручным попугаем и обезьянкой. Оттуда ему было легко добираться до работы.

В тот год Макс несколько раз писал Элизабет, а также изредка слал ей книги. Увлечение астрологией недавно вызвало проблемы у него дома, сообщил ей Макс, так как Луиза обратилась к астрологу, которого мисс Леммон посоветовала, и та, нарисовав план для Макса, отметила, что он находится в «отчаянии, очевидно связанном с любовью».

– О, я знаю, что это не так, мы же проводим вместе каждую ночь! – возражала Луиза.

– Однако, – сказала астролог. – Вы не можете знать, чем он занимается днем.

Предсказательница настаивала, что Макс переживает период «мучений» и что Луиза не знает о своем муже всего.

«Как вы это объясните?» – спросил Макс у Элизабет. Она легкомысленно отозвалась, что Макса, должно быть, вовлекли в некий любовный роман этой весной.

«Вы должны понимать, хотя я и знаю, что вы невысокого мнения обо мне, что я на это неспособен. В словах той леди не было ни капли правды!» – писал Макс в ответ. И, несмотря на то что говорили звезды, Элизабет верила ей.

Той зимой Макс сочинил ей три длинных письма и все три, не отправив, порвал.

«Сам толком не знаю почему , – пытался объяснить он. – Я чувствовал, что вы направили ваше внимание на другие планеты» . И действительно, стоило письму Элизабет возникнуть среди его деловой почты, Макс всегда смотрел на него с недоумением.

«Я сдвигал остальные в сторону и тут же читал ваше , – признался он ей после сентябрьского письма . – Я уже думал, вы давно забыли нас; не знаю, в урагане ли событий или в мирной тишине загородной жизни».

Чаще всего в том году Макс переписывался со своим преподавателем английского Чарльзом Т. Коуплендом. Начиная с 1920 года Макс и несколько других издателей преследовали его, упрашивая написать мемуары, но ужасная лень и гордость не позволяли Коупленду «пуститься в воспоминания». Макс думал, что предъявление счетов к чьей-то жизни было коньком профессора. Коуп хранил в памяти годы и годы преподавания и не был готов оживлять прошлое. Однако он все же написал кое-что, что сам называл «живой книгой». Это была антология в тысячу семьсот страниц под названием «Хрестоматия Коупленда» ,[124]В оригинале «The Copeland Reader» . Издана в 1926 году. На русский язык не переведена. включавшая его любимые работы, которые он зачитывал студентам на протяжении двадцати лет.

«Это положило начало самым необычным взаимоотношениям между автором и издателем в истории издательского дела», – писал Дж. Дональд Адамс, редактор « New York Times Book Review » и автор «Коупа из Гарварда» .[125]Оригиальное название «Copey of Harvard: A Biography of Charles Townsend Copeland» . Издана в 1960 году, на русский язык не переведена.

«В своем стремлении напечатать книгу человека, которого Макс так высоко оценивал, он был готов к любым ( разумным ) требованиям». Однако он не осознавал, что, соглашаясь на сотрудничество с издательством, Коупленд, что называется, «обдерет их как липку». Материалы по «Хрестоматии» (и том любимых зарубежных подборок Коупленда, идущий в наборе, «Переводы Коупленда») заняли в кабинетах Scribners больше места, чем было позволено двум любым другим изданиям. Как говорил Адамс, его письмам по вопросам текста, выбору произведений и рекламы просто не было конца, как и настойчивым вопросам, когда будет еще одна печать и какого она будет размера. И какими бы сварливыми ни были его письма, требующие ответа «с обратной почтой», на них всегда отвечали с вежливостью и почтением. В одной из своих открыток он напомнил Перкинсу, что содержание «должно быть расширено щедрее». Потакание Перкинса всем запросам преподавателя выходило за все рамки и было похоже на слепое повиновение. Он баловал Коупа так, как ни одного другого автора, и уж точно не составителя сборников. Под руководством Перкинса Scribners собрало все тексты, необходимые для его книги. Вопреки официальной традиции, издательство также взяло на себя все расходы, связанные с авторскими правами на вошедшие в книгу произведения, всю переписку и переговоры, необходимые для получения лицензии на публикацию.

В остальном Коуп ничем не отличался от других авторов из списка Перкинса. За несколько лет «Хрестоматия Коупленда» разошлась тиражом в десять тысяч экземпляров, но, когда он был представлен широкой публике, Коупленд пожаловался, что книгу рекламировали недостаточно настойчиво. Редактор с ним согласился, и он запряг Макса еще сильнее. Перкинс же до конца жизни верил, что рекламировать что-то – это все равно что толкать заглохший автомобиль:

– Если вы уже заставили его ехать, то чем больше вы толкаете, тем быстрее он будет двигаться. Но если его не удалось сдвинуть с места, можно толкать хоть до смерти, он все равно не поедет.

Макс был занят так, как никогда прежде, но понимал, что они с Луизой не смогут отказаться от приглашения Фицджеральдов провести с ними уикенд в их особняке в Делавэре. Макс написал Элизабет, что замирает от ужаса при мысли о «количестве представлений, коктейлей, раскрашенных девиц, сигаретного дыма и болтовни» – всех тех вещей, которые он ненавидел и которые, как ему говорили, образованный нью-йоркский издатель должен высоко ценить. И в октябре 1927-го Перкинсы все-таки нанесли Скотту и Зельде визит.

«В особняке Эллерсли – высоком, крепком, желтом – больше самодостаточности, чем в любом другом доме, в каком я только бывал»,  – писал впоследствии Макс Хемингуэю. Он был очень старым (по меркам Америки) в окружении разросшихся деревьев. Со стороны парадного входа и с заднего двора сооружение украшали колонны, на втором этаже также имелись веранды, а вокруг особняка до самой реки Делавэр зеленел газон. В воскресенье Макс проснулся раньше остальных и завтракал в одиночестве. Теплый осенний ветер играл занавесками, впуская солнечный свет. «Это было похоже на воспоминание о чем-то давно ушедшем и очень приятном , – написал он потом Элизабет Леммон.  – Все это принадлежало тихому прошлому и внушало мне чувство покоя и радости».

Однако хозяин дома вовсе не чувствовал себя спокойно в этой пасторальной традиционности. Фицджеральд находился в состоянии нервного истощения. Он жестко пил и говорил очень нервно, его руки тряслись. Макс опасался, что Скотта в любую минуту хватит удар, и поэтому прописал ему самый здоровый образ жизни, предполагающий сокращение алкоголя, месяц занятий тяжелыми физическими упражнениями и употребление сигарет «Sanos» без никотина. Зельда же, как с радостью отметил Макс, была здорова и находилась в приподнятом состоянии духа. «Она темпераментная девочка,  – написал Макс Элизабет, – рожденная для куда лучшей жизни, чем та, которую она влачит». Позже в том же месяце Фицджеральд приехал в Нью-Йорк повидаться с Максом. Он сказал, что осталось всего пять тысяч слов до завершения романа, но редактору писатель показался слишком взбудораженным, чтобы сейчас же переносить эти недостающие слова на бумагу. Скотт целый час проработал в уставленной книгами гостиной Scribners на пятом этаже, а затем его накрыла очередная волна нервозности. Ему нужно было выйти на воздух, и он настоял, чтобы Перкинс выпил с ним. Неуверенный в эффекте, который это может произвести на Скотта, Макс нехотя согласился и сказал:

– Хорошо, только если один стакан.

– Вы говорите так, будто я какой-то Ринг Ларднер, – вскинулся Фицджеральд, однако когда они с Максом выходили из издательства, писатель выглядел куда спокойнее.

«Мы отлично поговорили за выпивкой , – написал Макс Ларднеру на следующий день. – И я почему-то уверен, что если он закончит роман… а затем по-настоящему отдохнет и будет регулярно делать упражнения, снова вернется в форму».

За год или два доходы Фицджеральда подсластила продажа прав на постановку «Великого Гэтсби» , которая имела успех в Нью-Йорке, и затем – продажа книги в Голливуд. А после он вернулся в « Saturday Evening Post » и к их жирным чекам в три тысячи пятьсот долларов за рассказ. Большую часть времени оставшегося года Фицджеральд пренебрегал романом, за который Макс продолжал слать ему авансы, в пользу историй для журнала. В первый день 1928 года Фицджеральд оценил ситуацию и написал Перкинсу:

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Комментарии:
комментарий

Комментарии

Добавить комментарий