Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe

Гадкий городишко

Я недавно рассказывала об одном омском музее и теперь хочу рассказать о другом, собственно, даже не о самом музее, а о периоде в жизни одного человека. 

Омск у людей ассоциируется с Достоевским, но сам писатель не любил говорить об этом периоде своей жизни. Все свои впечатления от жизни в Омском остроге он впоследствии вкладывал в свои произведения. Вот об этом этапе жизни Достоевского я и хочу немного рассказать. Сразу прошу извинить меня за качество некоторых фото ибо я не фотограф.

Рассказывать о том как Достоевский попал в Омск нет смысла, т.к. это и так всем известно, но выставка в музее начинается именно с этого. Я ограничусь одной фотографией, на которой изображена неудавшаяся казнь и белые рубахи-саваны, в которых приговоренные стояли в ожидании смерти.

После казни, находясь в Петропавловской крепости, Достоевский написал брату Михаилу:

Брат! Я не уныл и не пал духом. Жизнь есть везде, жизнь в нас самих, а не во внешнем. Подле меня будут люди, и быть человеком между людьми и остаться им навсегда, в каких бы то ни было несчастьях, не уныть и не пасть — вот в чем жизнь, в чем задача ее.

(Фактурная копия. Оригинал в РГБ (Москва)).

Эта несостоявшаяся казнь так повлияла на Достоевского, что он поверил в Бога, а свои впечатления, человека приговоренного к смерти, описал в романе "Идиот".

23 января 1850 года из Тобольской пересыльной тюрьмы Достоевского доставили в омский острог в такой карете 


Омск в то время выглядел так


Во время короткой остановки в Тобольске жены декабристов (Ж. А. Муравьева, П. Е. Анненкова и Н. Д. Фонвизина) подарили ему Евангелие (единственная книга, которую разрешалось иметь в остроге) с незаметно вклеенными 10 рублями в переплет. Достоевский до конца жизни хранил Евангелие, которое ему подарили. Позднее писатель упоминал, что эти деньги помогли ему выжить на каторге, поскольку прожить на "кормовые" деньги (9 копеек были положены арестантам по закону) было невозможно. В остроге запрещалась дополнительная работа и деньги и все, что можно было на них купить, тем не менее у арестантов всегда имелись, табак и даже вино. Начальство об этом знало и проводило ночные обыски. Виновные наказывались.

Кстати говоря, находясь в каторге, Достоевский вел тайную переписку с Н. Д. Фонвизиной. Выйдя на свободу, он писал ей из Омска:

Я скажу Вам про себя, что я - дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже (я знаю это) до гробовой крышки. Каких страшных мучений стоила и стоит мне теперь эта жажда верить, которая тем сильнее в душе моей, чем более во мне доводов противных. И, однако же, Бог посылает мне иногда минуты, в которые я совершенно спокоен; в эти минуты я люблю и нахожу, что другими любим, и в такие-то минуты минуты я сложил в себе символ веры, в котором все для меня ясно и свято. Этот символ очень прост, вот он: верить, что нет ничего прекраснее, глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа.



(Достоевский в каторге).

В тюрьме Достоевский также искал поддержки у Бога. 

Самые светлые воспоминания писателя об омских годах связаны с православными праздниками. В эти дни он вместе с другими арестантами молился в Военном Воскресенском соборе (разрушен в 1958 г.).


Ходили все каторжники в такой одежде


(из такого ведра они пили). Зимняя одежда была с ромбическим знаком

Знаки нужны были для того, чтобы охранникам было проще и удобнее стрелять в беглецов. 

Как видно на фотографии есть берестяные "свитки". Ими специально обворачивали ноги и талию, а затем надевали кандалы (4-5 кг), которые, между прочим, не снимали до конца своего срока. Одежду же меняли раз в три года. Шапки шили себе сами из бродячих собак.

Тюрьма, в которой содержался Достоевский, представляла собой старое ветхое здание, которое давно надо было снести. Спали все жители тюрьмы вместе на нарах. На одного приходилось примерно по три доски.

Все четыре года я прожил безвыходно в остроге, за стенами, и выходил только на работу. Работа доставалась тяжелая <...>, и я, случалось, выбивался из сил, в ненастье, в мокроту, в слякоть или зимою в нестерпимую стужу. <...> Жили мы в куче, все вместе, в одной казарме. Вообрази себе старое, ветхое, деревянное здание, которое давно уже положено сломать и которое уже не может служить. Летом духота нестерпимая, зимою холод невыносимый. Все полы прогнили. Пол грязен на вершок, можно скользить и падать. Маленькие окна заиндевели, так что в целый день почти нельзя читать. На стеклах на вершок льду. С потолков капель — все сквозное. Нас как сельдей в бочонке... <...> Спали мы на голых нарах, позволялась одна подушка. Укрывались коротенькими полушубками, и ноги всегда всю ночь голые. Всю ночь дрогнешь. Блох, вшей и тараканов четвериками. <...> Прибавь ко всем этим приятностям почти невозможность иметь книгу, что достанешь, то читать украдкой, вечную вражду и ссору кругом себя, брань, крик, шум, гам, всегда под конвоем, никогда один, и это четыре года без перемены...

Острог имел форму неправильного шестиугольника, территория была обнесена высоким забором из столбов, заостренных на конце (пали). На территории острога помещались еще две тюрьмы и хозяйственные постройки. Макет на одной из фотографий выше. Вот еще рисунок (вид внутренний из ворот). 


Случалось, посмотришь сквозь щели забора на свет божий: не увидишь ли хоть чего-нибудь? — и только и увидишь, что краешек неба да высокий земляной вал, поросший бурьяном, а взад и вперед по валу, день и ночь расхаживают часовые; и тут же подумаешь, что пройдут целые годы, а ты точно так же пойдешь смотреть сквозь щели забора и увидишь тот же вал, таких же часовых и тот же маленький краешек неба, не того неба, которое над острогом, а другого, далекого, вольного неба...

А вот в таких помещениях (кордегардия) жил караул



Питание было ужасное, а в первой похлебке Достоевского плавали тараканы. 

…есть давали нам хлеба и щи, в которые полагалось ¼ фунта говядины на человека. Но говядину кладут рубленую, и я ее никогда не видал. По праздникам каша почти совсем без масла. В пост капуста с водой и почти ничего больше. Я расстроил желудок нестерпимо и был несколько раз болен.

Достоевский говорил:

Это не столько тяжело физически, сколько психологически.

Свои впечатления от пребывания в тюрьме Достоевский отразил в книге "Записки мертвого дома". Замечу, что эта книга стала первой в России, написанной в тюрьме. 

Несмотря на свое происхождение, Достоевскому не было никакого снисхождения. Достоевский ненавидел Омск и называл его "гадкий городишко", т.к. здесь его поставили на самый низ социальной лестницы. Он работал на таких же тяжелых работах как и все остальные. Он занимался толчением алебастра, переноской кирпичей, кручением тяжелого точильного колеса, расчисткой снега. Несмотря на это, ему нравилось убирать снег.

Самая работа, например, показалась мне вовсе не тяжелою, каторжною, и только довольно долго спустя я догадался, что тягость и каторжность этой работы не столько в трудности и беспрерывности ее, сколько в том, что она принужденная, обязательная, из-под палки...


(Здание военного суда по улице Спартаковской (бывш. Глазенапа), которое штукатурил Достоевский (современное фото)).

Арестанты ходили на Иртыш ломать старые казенные барки, работали по мастерски, разгребали у казенных зданий снег, нанесенный буранами, обжигали и толкли алебастр и проч. и проч. <...> Летние работы оказались гораздо труднее зимних. Работы шли все больше по инженерным постройкам. Арестанты строили, копали землю, клали кирпичи; другие из них занимались слесарною, столярною или малярною частию при ремонтных исправлениях казенных домов. Третьи ходили в завод делать кирпичи. Эта последняя работа считалась у нас самою тяжелою. (Ф. М. Достоевский "Записки из мертвого дома").

Достоевский любил работать не в крепости, а на берегу Иртыша, за Тобольскими воротами.

Я потому так часто говорю об этом береге, что единственно только с него и был виден мир божий, чистая, ясная даль, незаселенные, вольные степи, производившие на меня странное впечатление своею пустынностью. <...> Смотришь, бывало, в этот необъятный, пустынный простор, точно заключенный из окна своей тюрьмы на свободу.


Все четыре года я прожил безвыходно в остроге, за стенами, выходил только на работу. Работа доставалась тяжелая и я, случалось, выбивался из сил. Работали в ненастье, мокроту, слякоть или зной, в нестерпимую стужу. Раз я провёл четыре часа на экстренной работе, когда ртуть замёрзла и было, может быть, градусов 40 морозу.

Такая тяжелая работа подорвала его здоровье и он часто попадал в госпиталь, где порядки были немного слабее, чем в тюрьме. В частности, он мог тайно писать, что строжайше запрещалось (у арестантов даже не было письменных принадлежностей).


(Одна страница из "Сибирских тетрадей". Единственные записи, которые Достоевский делал в Омске. Копия. Оригинал в РГБ (Москва)).

Про госпиталь вообще стоит рассказать более подробно.

Записи арестантского фольклора сделаны писателем тайно во время пребывания в Омском военном госпитале. На отдельных листках бумаги он записывал особенности речи арестантов, их поговорки, выражения и диалоги. После каторги Достоевский сшил листки в тетрадь, которую назвал "Моя тетрадка каторжная".


(Госпиталь, в котором лежал писатель.)

Достоевский описывает госпиталь так:

Это было длинное одноэтажное здание, окрашенное желтой краской. Летом, когда происходили ремонтные работы, на него выходило чрезвычайно много вохры. На огромном дворе госпиталя помещались службы, дома для медицинского начальства и прочие пригодные постройки.

Свои впечатления от арестантской палаты он изложил в"Записках из мертвого дома":

Госпитальная палата – та же смрадная, тесная камера, только к запаху человеческих испарений тут прибавлялся едкий, вяжущий запах лекарств и крови <...> В одной палате содержались чесоточные, цынготники, трахомные, сифилитики, даже душевнобольные. Сюда же доставлялись арестанты после экзекуции – искалеченные, изуродованные шпицрутенами, плетями.

Здесь писателя едва не убили. От мучительной смерти его спас пес по кличке Суанго.

На соседней кровати лежал огромный детина из бандитов, – вспоминал позже Федор Михайлович. – Во время переодевания в больничный халат я переложил трехрублевую бумажку на его глазах. Ночью проснулся и услышал, что сосед шепчется с фельдшером. Утром приносят мне молоко. Взял чашку в руки, вдруг неизвестно откуда вбегает Суанго, мордой выбивает из рук моих чашку и лакает пролившееся молоко. Фельдшер кричит, гонит собаку. И только выскочил Суанго на двор, так страшно взвыл, окочурился.

Как оказалось, в молоко, предназначенное для писателя, фельдшер плеснул сильный яд.

Кроме ухудшения здоровья у писателя на каторге развилась эпилепсия. Арестантов наказывали плетьми за любую провинность и количество ударов порой доходило до 12 000.

Вообще Достоевский говорил об Омске так

Омск — гадкий городишко. Деревьев почти нет. Летом зной и ветер с песком, зимой буран. Природы я не видал. Городишко грязный, военный и развратный в высшей степени…

А в письме к брату Михаилу сразу после освобождения он писал:

Если б я не нашел здесь людей, я бы погиб совершенно... Брат! На свете очень много благородных людей.

И это действительно так. Многие люди старались ему помогать. Официальные лица могли делать это только тайно, поэтому их попыткам практически не осталось подтверждений. Писателя также старались по возможности чаще отпускать в госпиталь, поскольку здоровье классика действительно было подорвано, в госпитале немного лучше кормили, была возможность отлежаться и перевести дух.

Однако любой благосклонностью к арестанту можно было жестоко поплатиться: в городе процветало доносительство и многие ждали случая, чтобы сместить вышестоящего начальника. Поэтому ни о каких системных послаблениях речь идти не может. Среди таких добрых людей были некоторые чиновники Главного управления Западной Сибири, генерал-майор И. В. Ждан-Пушкин, служивший инспектором классов в Омском кадетском корпусе, священнослужитель того же корпуса А. И. Сулоцкий, снабжавший Достоевского книгами, главный доктор Омского военного госпиталя И. И. Троицкий.


(Александр Иванович Сулоцкий.)

Особое внимание уделял Достоевскому Алексей Федорович де Граве — комендант Омской крепости, который старался оградить писателя-арестанта от тяжелых работ и пытался облегчить его положение.
К примеру, он распорядился не наказывать арестантов-дворян плетьми.

26 января 1852 г. Граве посылает рапорт инспектору по Инженерной части инженер-генералу Дену «Об облегчении участи арестантов Омской крепости из политических преступников Дурова и Достоевского», которые «заслуживают быть перечисленными в разряд исправляющихся с причислением к военно-срочному разряду арестантов <...> при перечислении их в упомянутый разряд, должно освобождать их <...> от ножных оков, и 10½ месяцев засчитать за год работы в крепостях».


Образ де Граве Достоевский увековечил в "Записках из мертвого дома"

Коменданта у нас любили и даже уважали.

Несмотря на все тяготы жизни в тюрьме, в праздники им разрешали ставить спектакли, которые привлекали Достоевского, а оркестры из местных каторжан играли веселую музыку для водевилей и комедий.

После освобождения Достоевский написал брату Михаилу:

Не бесплодно пройдут эти годы. <...> И в каторге между разбойниками я, в четыре года, отличил наконец людей. Поверишь ли: есть характеры глубокие, сильные, прекрасные, и как весело было под грубой корой отыскать золото... Сколько я вынес из каторги народных типов, характеров! Я сжился с ними и потому, кажется, знаю их порядочно.

Сколько историй... чёрного, горемычного быта. На целые томы достанет... Если я узнал не Россию, так народ русский хорошо, и так хорошо, как, может быть, не многие знают его...

После освобождения из омского острога Достоевский пробыл еще несколько лет в Семипалатинске. 6-9 июля 1859 г. по дороге из ссылки в Тверь Достоевский в Омске снова встречается с Граве.

Комендантский дом впоследствии стал Омским государственным литературным музеем имени Ф. М. Достоевского. 


В городе также установлено несколько памятников


Выйдя из тюрьмы, Достоевский так отозвался о своем заключении:

Все эти годы я был заколочен заживо.

В Омске большое внимание уделяют этому. Именем писателя названы улица, музей, университет, а несколько лет назад появился хостел.

Кроме этого, в разные годы по произведениям Достоевского в городе были поставлены спектакли и балет:

«Брат Алеша»; реж. Владимир Соколов. ТЮЗ, 1972.

«Преступление и наказание»; реж. Яков Киржнер. Театр Драмы, 1974.

«Село Степанчиково и его обитатели»; реж. Артур Хайкин. Театр Драмы, 1980.

«Униженные и оскорбленные»; реж. Генрих Барановский. Театр Драмы, 1990.

«Игрок»; реж. Лев Стукалов. Театр Драмы, 1994.

«Дядюшкин сон»; реж. Георгий Котов. Музыкальный театр, 2001.

«Село Степанчиково и его обитатели»; реж. Олег Рыбкин. Театр Драмы, 2001.

«Dostoyevsky . ru»; реж. Андро Енукидзе. Омский «Пятый театр», 2005.

«Идиот», балет, реж. Надежда Калинина, Музыкальный театр, 2016 (я о нем уже как-то писала).

На последок еще хочу сказать об одном арестанте - Дмитрии Ильинском. Он был обвинен в убийстве своего отца и осужден на 20 лет каторжных работ в Омском остроге. По прошествии 10 лет срока выяснилось, что произошла судебная ошибка и Ильинского отпустили на свободу. Он послужил прототипом Дмитрия из романа "Братья Карамазовы".

Дата написания: 03/09/18

Относится к

Online
Online
Online
Online

Гадкий городишко

Оцените новость


Автор: Smailyk
Аватар Smailyk
Вернуться к новостям
Написать статью/новость