Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8 Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Одно слово стоит тысячи One Sentence Is Ten Thousand Sentences[
3

С десяти до пятнадцати лет Ян Байшунь изучал «Луньюй» в поселковой частной школе у Лао Вана. Полное имя Лао Вана было Ван Мэнси, а второе имя – Цзымэй. Отец Лао Вана работал в уездном центре бондарем, а кроме того, паял жестяные чайники. С западной стороны к лавке старика Лао Вана примыкал ломбард под названием «Гармония». Этот ломбард держал хозяин по фамилии Сюн. Отец Лао Сюна был родом из провинции Шаньси. Пятьдесят лет назад он на милостыню, которую просил всю дорогу, добрался до Яньцзиня. В этом уездном центре он сначала торговал овощами, а потом стал чинить на улице обувь. Но даже обзаведясь семьей, он никак не мог избавиться от привычки попрошайничать. В канун Нового года, когда дома лепили пельмени, он все равно посылал своих детей на улицу просить милостыню. Но от скупердяйства есть свой прок, и в итоге отец Лао Сюна открыл ломбардную лавку. Для него наступили хорошие времена. Поначалу он скупал одежду, керосиновые лампы, посуду, но поскольку в шаньсийцах есть предпринимательская жилка, когда дело оказалось в руках у Лао Сюна, ему уже стали закладывать дома и земли, так что денежки лились к нему ежедневным серебряным потоком. Тогда Лао Сюн задумал расширить свое помещение. В северо-восточном торце внутреннего дворика Лао Сюна как раз располагалась бондарная лавка Лао Вана, которая придавала всему дворику Лао Сюна трапециевидную форму. И вот Лао Сюн пошел уговаривать отца Лао Вана, чтобы тот уступил ему свое помещение, взамен он предлагал тому купить другое место, чтобы там устроить новую лавку. При этом вместо нынешних трех комнат он предлагал сразу пять. При таком раскладе можно было бы предоставлять не только бондарские, но и другие услуги. Для семейства Лао Вана это было весьма дельное предложение, однако отец Лао Вана уперся и ни в какую не соглашался. Он предпочитал остаться в прежнем трехкомнатном помещении, не желая куда-либо переезжать и заниматься чем-то еще. Он не хотел уступать свою лавку вовсе не потому, что был в ссоре с семейством Лао Сюна, просто у отца Лао Вана в решении дел имелся свой оригинальный подход: что бы ему ни подвернулось, он не рассматривал это с точки зрения своей выгоды. Но если выгода вырисовывалась для другого, он тотчас чувствовал себя обделенным. Лао Сюн, видя, что наткнулся на глухую стену, которую ничем не пробьешь, бросил свою затею.

С восточной стороны от бондарной лавки Лао Вана находился зерновой склад под названием «Процветание», хозяина которого звали Лао Лянь. После того как осенью семейство Ванов залатало свою крышу, карниз над их домом чуть удлинился, и теперь во время дождя вода стекала прямо на западную стену дома Лао Ляня. Но заметим, что карниз его дома также не отличался аккуратностью, а потому уже десять с лишним лет точно так же намокала восточная стена дома Ванов. И поскольку северо-западные ветры дули чаще, чем юго-восточные, семейство Лянь пострадавшей стороной считало именно себя. Из-за этого карниза между соседями даже разгорелся скандал. Хозяин зернового склада Лао Лянь отличался от хозяина ломбарда Лао Сюна. Лао Сюн по природе своей был деликатным, если возникала проблема, старался ее мирно обсудить, а Лао Лянь был человеком вспыльчивым и с неудобствами мириться не собирался. В вечер, когда они поссорились, он послал своих рабочих забраться на крышу дома Ванов, и те не только сорвали оттуда карниз, но еще и разобрали черепицу, оголив полкомнаты. С той поры между ними тянулась судебная тяжба. Отец Лао Вана не разбирался в судебных тонкостях, он просто старался действовать назло Лао Ляню. Тяжба длилась два года, и отец Лао Вана забросил свой промысел. Лао Лянь тратился на бесконечные судебные издержки, отец Лао Вана тоже старался не отставать. Однако разве ему было угнаться за семейством Ляней? Через их зерновой склад ежедневно проходило до нескольких десятков даней[9]Дань – китайская мера объема сыпучих тел, равная 100 л. зерна. К тому же начальник уезда Яньцзинь, Лао Ху, к делам относился безалаберно и за два года тяжбы так и не вынес никакого решения. Так что к этому времени пришлось отцу Лао Вана со своей трехкомнатной лавкой расстаться. В свою очередь хозяин ломбарда Лао Сюн потратился на то, чтобы эту трехкомнатную лавку у него выкупить. Отец Лао Вана арендовал однокомнатное помещение на восточной окраине уездного центра и возобновил свой промысел. Теперь он не питал никакой ненависти к судившемуся с ним хозяину зернового склада «Процветание» Лао Ляню, но зато всей душой ненавидел купившего его лавку хозяина ломбарда «Гармония» Лао Сюна. Он считал, что хотя судебная тяжба и велась от лица Лао Ляня, за его спиной наверняка стоял Лао Сюн. Но доказывать что-либо Лао Сюну в данный момент было бесполезно. Тогда отец Лао Вана выбрал другую стратегию. В тот год, когда Лао Вану исполнилось двенадцать, его послали в Кайфэн на учебу. Отец Лао Вана лелеял надежду, что через десять лет упорных занятий его сын станет чиновником, устроится на службу в родной уездный центр и уж тогда поговорит как надо и с семейством Сюнов, и с семейством Ляней. Как говорится, отомстить никогда не поздно. Однако, дабы брошенные в землю зерна проросли и дали урожай, требовался не один месяц. Поэтому, чтобы дождаться, когда Лао Ван вырастет да еще и станет чиновником, требовалось большое терпение. Такое терпение у отца Лао Вана имелось, но вот как простому бондарю с его скромными доходами было справиться с затратами на обучение? Он крепился семь лет, но в результате обессилел так, что начал харкать кровью и работать больше не мог. Три месяца он провалялся в постели и когда почуял, что жить ему осталось недолго, решил отправить кого-нибудь в Кайфэн за сыном. Однако тут Лао Ван со своим тюком нарисовался сам. Он вернулся не потому, что услышал о болезни отца, а потому, что в Кайфэне его избили. Причем избили сильно: в уездный центр Яньцзиня он явился с разбитой физиономией и еле держался на ногах. На вопросы, кто его побил и за что, он не отвечал. Лишь сказал, что отныне будет бондарем и ни за что не вернется в Кайфэн. Видя такое дело, отец Лао Вана и вовсе слег, а через три дня преставился. Перед смертью он тяжело вздохнул:

– Все с самого начала пошло не так.

Предположив, что отец намекает на свои разборки с семействами Сюнов и Ляней, Лао Ван переспросил:

– Не следовало с ними судиться?

Отец посмотрел на расквашенную физиономию сына и сказал:

– Не следовало отправлять тебя на учебу. Лучше бы стал каким-нибудь бандитом. Тогда бы и тебя никто не тронул, и за семью бы давно отомстил.

Но уже было поздно. Тем не менее, отучившись семь лет в Кайфэне, Лао Ван по меркам Яньцзиня считался вполне образованным человеком. К примеру, тот же Лао Цао, который составлял письменные жалобы в уездном управлении, отучился всего шесть лет. После смерти отца Лао Ван в бондари не пошел, а вместо этого стал скитаться по деревням и зарабатывать на жизнь преподаванием. Это длилось десять с лишним лет. Худощавый, с аккуратным пробором и в длинном халате, он выглядел как образованный человек. Однако его косноязычие и даже некоторое заикание никак не располагали к преподаванию. Вполне возможно, что внутри него имелся целый кладезь знаний, однако вытащить их из него было так же сложно, как сваренные в чайнике пельмени. Когда он начал давать частные уроки на дому, первые несколько лет, куда бы он ни подался, не проходило и трех месяцев, как его выставляли за порог.

– Лао Ван, а ты точно образованный? – спрашивали люди.

Лао Ван, краснея, отвечал:

– Принесите мне бумагу и кисть, и я вам что-нибудь напишу.

– Раз так, почему же ты не можешь все это рассказать?

Лао Ван вздыхал:

– Как бы вам объяснить? Много болтают пустословы, а мудрецы молчаливы.

Однако, как бы он ни мудрствовал, даже если ему приходилось биться десять дней кряду, он все равно никак не мог донести до своих учеников хотя бы такую фразу из «Луньюя»: «Если народ в пределах четырех морей будет испытывать лишения, то ты навечно лишишься благословения Неба»[10]«Луньюй», глава XX «Яо юэ». Здесь и далее пер. Л. С. Переломова.. Не в силах объяснить это изречение, он то и дело срывал зло на учениках: «Из гнилой древесины хорошей вещи не вырежешь. Это мудрецы про вас так говорили».

После почти восьми лет скитаний Лао Ван наконец-то нашел пристанище в доме сельского помещика Лао Фаня. К этому времени Лао Ван уже обзавелся семьей, да и внешне возмужал. Когда Лао Фань приглашал его к себе, другие говорили, что он совершает ошибку, ведь помимо Лао Вана были и другие учителя, что скитались по округе, например тот же Лао Юэ из деревеньки Юэцзячжуан или Лао Чэнь из деревеньки Чэньцзячжуан – любой из них был более ловок на язык. Тем не менее Лао Фань пригласил к себе не Лао Юэ и не Лао Чэня, а Лао Вана. Соседи считали это заблуждением с его стороны, но Лао Фань ни капельки не заблуждался. Дело в том, что один из его сыновей, Фань Циньчэнь, немного медленно соображал – вроде не дурак, но и не одаренный. Произнесет, к примеру, кто-нибудь за столом шутку, все тут же засмеются, а он один не реагирует. Зато когда уже все поели, он вдруг начинает смеяться. Косноязычный Лао Ван и тугодум Фань Циньчэнь весьма подходили друг другу, поэтому Лао Фань и пригласил Лао Вана.

Частная школа Лао Вана расположилась в коровнике Лао Фаня. Раньше здесь были стойла, но когда сюда принесли несколько столов, получилась учебная комната. Лао Ван самолично сделал на дощечке горизонтальную надпись «Кабинет высаживания персиков»[11]Персик в данном случае обозначает талантливого ученика. и повесил ее над входом в коровник. Дощечка выглядела внушительно, поскольку раньше служила перегородкой от кормушки. Фань Циньчэнь, пусть и был тугодумом, но любил развлекаться, поэтому сидеть один на один с учителем ему казалось занятием скучным, учиться в таких условиях он не соглашался ни в какую. Тогда Лао Фань придумал организовать при своем доме частную школу и позвать в нее ребят из других семей. Никакого вознаграждения за это не требовалось, разве что давать сухой паек для самих ребят. И из всей округи к нему повалили дети. Продавец доуфу Лао Ян из деревни Янцзячжуан сначала не планировал учить сыновей грамоте, но прослышав, что в частной школе Лао Фаня никакой платы, кроме пайка, не требуют, посчитал это выгодным делом и послал туда сразу двух своих сыновей: среднего Ян Байшуня и младшего Ян Байли. Сначала он думал отдать туда еще и старшего Ян Байе, но поскольку тот был уже совсем взрослым, ему исполнилось пятнадцать лет, Лао Ян оставил его в помощниках при себе. Поскольку Лао Ван объяснял непонятно, большая часть учеников его не любила. В любом случае к нему ходили вольнослушатели, которые к тому же не хотели его слушать, для них это был просто повод отлынивать от домашнего хозяйства и беззаботно проводить здесь время. Те же Ян Байшунь и Ли Чжаньци, хоть и присутствовали на уроках, на деле без конца мечтали, чтобы где-нибудь появился покойник и они могли послушать похоронного крикуна Ло Чанли. Сам же Лао Ван был человеком добросовестным. Ему не давало покоя, насколько его ученики далеки от верного толкования «Луньюя». Очень часто он на полуслове прекращал всякие объяснения и говорил: «Все равно объяснять вам без толку».

К примеру, они проходили изречение «Встретить друга, прибывшего издалека, разве это не радостно?»[12]«Луньюй», глава I «Сюэ эр». Ребята решили, что Конфуций просто радуется другу, прибывшему издалека. «Да какой там радуется, – принимался объяснять Лао Ван, – мудрец, наоборот, готов плакать. Если у тебя друг живет рядом, то на душе не копится слов, и приезжающий издалека разве не станет лишним? Но если рядом нет друга, то придется считать другом чужака, прибывшего издалека. Но это еще вопрос, друг ли он на самом деле. Так что это изречение на самом деле завуалированное ругательство». После такого объяснения ученики единогласно объявляли Конфуция выродком, а Лао Ван наедине с собой проливал горькие слезы. Из-за отсутствия взаимопонимания с учителем среди учеников наблюдалась постоянная текучка. Старые ученики уходили от Лао Вана из-за непонимания, но и новые приходили к нему по той же причине. Поскольку ученики в этой школе то и дело сменяли друг друга, повсюду в окрестных деревнях, будь то среди родственников или знакомых, непременно обнаруживались подопечные Лао Вана. Так что через несколько лет его «персики и сливы»[13]«Персики и сливы» здесь означает «ученики и последователи». расплодились не на шутку.

Кроме преподавания было у Лао Вана одно пристрастие: дважды в месяц, пятнадцатого и тридцатого числа по лунному календарю, в полуденный час ему нравилось побродить в одиночестве. Он шел, отмеряя большие шаги, не останавливаясь и ни с кем не здороваясь. Иногда он выбирал широкую дорогу, а иногда шагал прямо через дикое поле. И пусть там не было никакой тропинки, он сам себе ее прокладывал. Будь то летом или зимою, он всегда ходил до тех пор, пока не вспотеет. Поначалу никто никакого смысла в эти его прогулки не вкладывал, однако их методичное повторение из месяца в месяц, из года в год стало всех настораживать. Если же пятнадцатого или тридцатого числа случалась непогода, то Лао Ван, оставаясь дома, невероятно от этого страдал. Лао Фань сначала не обращал на его прогулки никакого внимания, но несколько лет спустя они его заинтересовали. Как-то раз, вернувшись со сбора податей, Лао Фань прямо у ворот застал Лао Вана, который уже накидывал куртку и собирался выйти на свою прогулку. Лао Фань спрыгнул с лошади и, вспомнив, что по лунному календарю было аккурат пятнадцатое число, взял и спросил его прямо в лоб:

– Лао Ван, что ты там все выхаживаешь вот уже который год?

– Не могу рассказать вам, хозяин. Да даже если бы мог, складного рассказа все равно бы не вышло.

Ну раз такое дело, Лао Фань от него и отстал. Потом на Праздник начала лета[14]Приходится на пятый день пятого месяца по лунному календарю и знаменует начало лета. Лао Фань угощал у себя Лао Вана и среди разговора снова вспомнил про его прогулки. Лао Ван, который уже изрядно выпил, упал на угол стола и слезно запричитал:

– Я вспоминаю одного человека. За полмесяца во мне столько всего копится, что только после долгой ходьбы наступает разрядка.

Лао Фань его понял и спросил:

– Этот человек жив или уже умер? Надеюсь, это не твой отец. Помнится, тяжко ему приходилось платить за твое обучение.

Лао Ван покачал головой:

– Да нет, не он. Из-за него бы я не ходил.

– Ну а если этот человек жив, так найди его, и делу край!

Лао Ван снова покачал головой:

– Не смогу я его найти, не смогу. Как-то раз я за свои поиски уже чуть жизнью не поплатился.

Лао Фань очень удивился такому ответу, но дальше приставать не стал, а лишь сказал:

– Я только беспокоюсь, что в самый полдень в поле бродит всякая нечисть, берегись злых духов.

– Кто плывет по реке, тот забывает о расстоянии[15]Цитата из знаменитого стихотворения Тао Юаньмина (IV–V вв.) «Персиковый источник».. – Сделав паузу, он добавил: – Да и не боюсь я встречи со злым духом, если понадоблюсь ему, пойду с ним.

Было совершенно очевидно, что он пьян, поэтому Лао Фань в ответ только покачал головой. Однако Лао Ван ходил не просто так, он досконально помнил свой путь, более того, он считал свои шаги. Спроси его, к примеру, какое расстояние до какой-нибудь лавки, и он тотчас ответит: «Одна тысяча восемьсот пятьдесят два шага». Или: «Сколько до деревни Хуцзячжуан?» – «Шестнадцать тысяч тридцать шесть шагов». Или: «Сколько до села Фэнбаньцзао?» – «Сто двадцать четыре тысячи двадцать два шага».

Жену Лао Вана звали Инь Пин. Инь Пин хоть и была неграмотной, помогала Лао Вану в частной школе: ежедневно проверяла посещаемость и готовила к уроку письменные принадлежности. Не в пример мужу, Инь Пин любила потрепаться. Но на школьные знания ее красноречие не распространялось, ограничиваясь лишь соседскими пересудами. На уроках она не сидела: едва Лао Ван начинал занятие, она уходила куда-нибудь поболтать. И если уж кого встречала, то говорила, не умолкая, обо всем подряд, что всплывало в ее памяти. Спустя два месяца после своего переезда в поселок она уже со всеми хоть раз, но успела пообщаться. А спустя три месяца добрая половина местных жителей не знала, куда от нее деваться. Народ просил Лао Вана:

– Лао Ван, ведь ты – образованный человек, но жена у тебя такая балаболка, хоть ты бы убедил ее, что нельзя так.

Лао Ван только вздыхал:

– Убеждения помогают лишь тогда, когда в чьих-то словах имеется хоть какой-то смысл, пусть и непонятный другим, но если человек просто несет всякую ересь, в чем его можно убедить?

Поэтому поведение Инь Пин Лао Ван полностью игнорировал, позволяя ей вести себя по-прежнему. Дома Лао Ван вообще пропускал болтовню Инь Пин мимо ушей. Каждый из них занимался своим делом и они прекрасно сосуществовали. Кроме того, что Инь Пин без умолку болтала, она еще любила во всем искать халяву. Если ей выпадал подходящий случай, она радовалась, если же нет – чувствовала себя обделенной. К примеру, если она покупала у кого-то на рынке лук, то в придачу непременно выторговывала две головки чеснока. Или, покупая два чи[16]Чи – китайская мера длины, примерно 30 см. ткани, заодно уносила две катушки ниток. А летом и осенью она любила пошарить по полям. Ладно бы, если она шла на убранное поле, но она метила туда, где урожай еще не убрали. Там она мимоходом хватала что попадалось под руку и совала себе в штаны. А поскольку ближе всего к южным воротам школы, через которые она выходила, располагалось поле Лао Фаня, его владения она обчищала чаще всего. Как-то раз, когда Лао Фань заглянул в недавно построенный сарай на заднем дворе, к нему подошел управляющий Лао Ли и сказал:

– Хозяин, уволил бы ты этого Лао Вана.

– Почему?

– Ребятня все равно не понимает его объяснений.

– Не понимает – научится, а если бы понимала, так зачем учиться?

– Лао Ван тут ни при чем.

– О ком тогда речь?

– О его жене. Любит она шарить по полям, это же воровство.

Лао Фань только отмахнулся:

– Это же бабий народ, что с него взять. – И тут же добавил: – Ворует, так и шут с ней, у меня пятьдесят цинов земли, неужели я одну воровку не прокормлю?

Этот разговор слышал Лао Сун, который ухаживал за скотиной. Ребенок Лао Суна тоже ходил к Лао Вану изучать «Луньюй», так что Лао Сун все услышанное передал Лао Вану. Но он никак не ожидал, что тот в ответ заплачет:

– Вот оно, подтверждение моего понимания фразы: «Встретить друга, прибывшего издалека, разве это не радостно?» Именно тот случай.

Ян Байшунь изучал «Луньюй» только до пятнадцати лет, потом Лао Ван покинул дом Лао Фаня, и частная школа закрылась. Лао Ван ушел вовсе не потому, что его уволили, и не потому, что ученики не понимали его объяснений, и даже не потому, что его жена, воруя чужое добро, испортила ему репутацию, а ушел он из-за того, что произошло несчастье с его ребенком. У Лао Вана с Инь Пин было четверо детей: трое мальчиков и одна девочка. Несмотря на свою ученость, имена своим детям Лао Ван выбрал самые простецкие. Старшего сына звали Дахо[17]Дословно – «большой парень»., среднего – Эрхо[18]Дословно – «средний парень»., а младшего – Саньхо[19]Дословно – «младший парень»., ну а дочь он назвал Дэнчжань[20]Дословно – «фонарик».. И Дахо, и Эрхо, и Саньхо были покладистыми, а вот Дэнчжань – вырвиглаз. Если у других детей были вполне нормальные забавы: перевернуть все в доме вверх дном или полазить по деревьям, то Дэнчжань такие вещи вообще не интересовали. Зато у нее была страсть к домашним животным. При этом она тянулась не к кошечкам и собачкам, а к крупной домашней скотине – шестилетнюю кроху тянуло к мулам и лошадям. Конюх Лао Сун никого так не боялся, как Дэнчжань. Заготавливает он, бывало, вечером корм для скота, глядь, а Дэнчжань уже сидит верхом на какой-нибудь лошади в стойле и понукает: «Но! Поехали искать твою мамочку!» Лошадь недовольно ржала и взбрыкивала, но девочку это нисколько не пугало. Дахо, Эрхо и Саньхо никаких хлопот Лао Вану не причиняли, самое худшее из того, что они делали – как и все остальные его ученики, ничего не смыслили в «Луньюе». Зато девчушка была для него настоящей головной болью. Из-за постоянных шалостей Дэнчжань Лао Сун то и дело бегал жаловаться к Лао Вану. Но тот лишь отмахивался: «Лао Сун, можешь ничего не говорить, просто считай ее за детеныша скотины». Как-то в восьмом месяце по лунному календарю Лао Сун заготавливал для скотины корм и, не рассчитав силы, так саданул вилами по промывочному чану, что тот раскололся. Впрочем, этот чан был в ходу уже лет пятнадцать и, можно сказать, послужил хорошо. Лао Сун все честно рассказал хозяину Лао Фаню, тот его тоже ругать не стал, а просто отправил купить новый. Поскольку в хозяйстве Лао Фаня скота прибавилось, то новый промывочный чан Лао Сун выбрал побольше, в целый чжан[21]Чжан – китайская мера длины, равная примерно 3,33 м. в диаметре. Когда он вернулся с покупкой назад, то больше всего обновке обрадовалась Дэнчжань. Она забралась с ногами на толстый бортик наполненного водой чана и, подперев руки в боки, стала нарезать по нему круги. Лао Сун уже настолько привык к ее выходкам, что лишь вздыхал да качал головой, не обращая на нее особого внимания. Вскоре он и вовсе запряг скотину и отправился боронить поле. Когда же вечером он вернулся домой, то нашел Дэнчжань в чане. Вода по-прежнему доходила до его краев, а на поверхности колыхалось тельце девочки. Вытащить он ее вытащил, но было уже поздно – она захлебнулась и утонула. Лао Сун в отчаянии взметнул свои вилы и, разбив ими новый чан, уселся на чурку, к которой привязывали ослов, и заплакал. Прибежавшая Инь Пин, увидав свое дитя, без лишних слов схватила вилы, собираясь тут же на месте прикончить Лао Суна. Но Лао Ван притянул ее к себе и, глядя на лежавшую на земле дочь, беспристрастно сказал:

– Лао Сун не виноват, виновато дитя. – И добавил: – Числа не было ее проказам, сил уже никаких не оставалось, значит, туда ей и дорога.

В ту пору, когда Ян Байшуню было пятнадцать, детей в семьях было пруд пруди, поэтому потеря ребенка значила не много. Та же Инь Пин посердилась на Лао Суна дня два, а потом тот принес ей два доу[22]Доу – китайская мера для сыпучих и жидких тел, равная 10 л. риса, и на том дело замяли.

Спустя месяц началась дождливая пора, из двадцати с лишним учеников в школу к Лао Вану стало приходить всего лишь по пять-шесть. Тогда Лао Ван, вместо того чтобы давать новый материал, заставил своих подопечных писать сочинение на тему «Не беспокойся о том, что люди тебя не знают, а беспокойся о том, что ты не знаешь людей»[23]«Луньюй», глава I «Сюэ эр»., а сам уставился на дождь за окном. Размышляя о том о сем, он решил, что после обеда вместо сочинения и новой темы заставит ребят упражняться по прописям. С этой мыслью он пошел за Инь Пин, но ее поблизости не оказалось, видимо, как всегда побежала к кому-нибудь сплетничать. Тогда Лао Ван сам сходил домой за образцами каллиграфии. Они лежали под корзинкой для шитья Инь Пин. Взяв листы, он подошел к подоконнику, чтобы взять свою тушечницу. Лао Ван решил, что пока его ученики будут оттачивать свой почерк, сам он напишет по памяти отрывок из поэмы Сыма Сянжу[24]Сыма Сянжу, второе имя Чанцин (179–118 гг. до н. э.) – придворный поэт, крупнейший мастер прозо-поэтического жанра «фу», для которого было характерно детальное описание событий, дворцовой обстановки, пиров, императорской охоты и т. д. «Там, где длинны ворота». Лао Вану нравились оттуда такие две строчки: «День уже в сумерках желтых, надежды мои прерываются – да, оборвались; печально одна отдаю себя зале пустой»[25]Пер. В. М. Алексеева.. И вдруг, подойдя к подоконнику, он заметил на нем кусочек лунного пряника[26]Традиционное лакомство на Праздник середины осени, который отмечается пятнадцатого числа восьмого месяца по лунному календарю., который оставила там погибшая Дэнчжань еще месяц назад, пятнадцатого числа восьмого лунного месяца, и на котором виднелись следы от ее зубок. Этот пряник Лао Ван купил в уездном центре, когда ездил туда закупать учебники. За одну и ту же цену в городе выбор лунных пряников был гораздо шире. Помнится, когда Лао Ван привез этот пряник, Дэнчжань тут же его стащила, за что Лао Ван поймал ее и хорошенько выпорол. Он не особо убивался, когда девочка умерла, а тут увидел на прянике следы от ее зубок, и что-то в его душе всколыхнулось и пронзило сердце нестерпимой болью. Отставив тушечницу в сторону, он побрел в сторону сарая. В это время Лао Сун, стоя под дождем в бамбуковой шляпе, нарезал солому скоту. Прошел месяц, и гибель Дэнчжань в памяти Лао Суна уже подзатерлась, поэтому он решил, что Лао Ван пришел к нему, чтобы поговорить о хулиганских выходках сына. Сына Лао Суна звали Гоушэн, он также принадлежал к числу «гнилой древесины, из которой хорошей вещи не вырежешь». Но Лао Ван вместо разговора о Гоушэне приблизился к уже третьему за последний месяц промывочному чану и разрыдался горючими слезами. Начав рыдать, он никак не мог остановиться и прорыдал часов шесть кряду, напугав и хозяина Лао Фаня, и всех его приказчиков.

Выплакавшись, Лао Ван вернулся к своей обычной жизни: когда нужно было идти в школу разъяснять «Луньюй» – шел разъяснять «Луньюй», когда наступало время обеда – шел домой обедать, когда хотел написать по памяти отрывок из поэмы «Там, где длинны ворота» – писал этот отрывок, но вот говорить с тех самых пор он стал значительно меньше. Пока его ученики читали текст, сам он одиноко вставал перед окном, уставившись вдаль. Спустя три месяца на улице пошел снег, а когда он закончился, Лао Ван явился к хозяину Лао Фаню. Лао Фань в это время сидел в комнате и мыл ноги. Увидав Лао Вана, который выглядел как-то странно, он тут же поинтересовался, что произошло.

– Хозяин, я ухожу, – ответил Лао Ван.

Лао Фань удивился и, не окончив процедуру, вытащил из таза мокрые ноги:

– Как так уходишь? Что-то не так?

– Все так, лишь со мною не так – скучаю по Дэнчжань.

Лао Фань, смекнув, в чем дело, стал его уговаривать:

– Забудь, уже почти полгода прошло.

– Я бы рад забыть, хозяин, да только сердцу не прикажешь. Пока дочка была жива, я и злился на нее, и руку на нее поднимал, а вот сейчас ее нет, и я что ни день, то думаю о ней, только и мечтаю, чтобы увидеть. Днем это не получается, зато по ночам снится. Приходит ко мне всегда такая послушная, остановится перед кроватью и говорит: «Па, на улице холодно, давай-ка подоткну тебе одеяльце».

Лао Фань пытался его убедить:

– Лао Ван, нужно потерпеть.

– Я бы рад потерпеть, но не могу, хозяин. Сердце огнем горит, если дальше буду терпеть – с ума сойду.

– Значит, надо еще раз сходить к сараю и выплакаться.

– Да я уже пробовал, не получается.

Тогда Лао Фань, словно опомнившись, предложил:

– А ты по полю походи. Походишь, и тебе сразу полегчает.

– Уже ходил. Раньше ходил раз в полмесяца, а теперь каждый день хожу, и все без толку.

Лао Фань понимающе кивнул и, вздохнув, сказал:

– Но куда же ты пойдешь? Отец твой в молодости спустил все деньги на судебную тяжбу, не оставил тебе никакого пристанища, так что считай, что здесь твой дом. Ведь все эти годы я тебя никогда за чужака не считал.

– Хозяин, я тоже считаю это место своим домом, но последние три месяца я ни о чем другом, кроме смерти, не думаю.

Лао Фань удивился, но удерживать Лао Вана перестал:

– Коли надумал – иди, но только я за тебя переживать буду. Куда ты подашься со всем своим семейством?

– Дочка во сне указывает мне идти на запад.

– Но ведь на западе ты ее все равно не найдешь.

– Я и не собираюсь ее искать. Там, где я перестану по ней убиваться, там мы и приткнемся.

На следующее утро Лао Ван вместе с Инь Пин и тремя сыновьями покинули дом Лао Фаня. Лао Ван держался уже три месяца, а тут, выйдя за ворота, увидел два вяза и расплакался. Шесть лет назад, когда он только пришел к Лао Фаню, они были совсем тоненькими, а теперь уже стали толщиной с руку.

От людей Ян Байшунь узнал, что Лао Ван, покинув дом Лао Фаня, вместе с женой и детьми отправился на запад. Он шел и шел, делая в пути остановки: доберется до какого-нибудь места, почует, что сердце еще неспокойно, и идет дальше. Он продвигался от Яньцзиня до Синьсяна, от Синьсяна до Цзяоцзо, от Цзяоцзо до Лояна, от Лояна до Саньмэнься, но боль его не отпускала. Спустя три месяца он покинул пределы провинции Хэнань и вдоль Лунхайской железной дороги добрался аж до Баоцзи, что в провинции Шэньси. В этом городе его душа неожиданно просветлела и печаль ушла, поэтому он решил обосноваться именно там. Лао Ван не стал возвращаться к преподаванию, да и никто его об этом и не просил. Отцовский промысел бондаря и лудильщика он тоже вспоминать не стал, а вместо этого принялся делать фигурные леденцы на палочке. Насколько Лао Ван был плох как учитель, настолько же он был хорош как леденечник: фигурки в его исполнении выходили точь-в-точь как живые; если петух – так вылитый петух, если мышь – так вылитая мышь. А если у него было особенно хорошее настроение, то Лао Ван раскладывал свой стол во всю длину и начинал ваять горы Хуаншань. На эти горы он повсюду насаживал фигурки обезьян: одни, хватаясь за дерево, срывали фрукты, другие дрались с сородичами, третьи искали в чьей-нибудь голове вошек, были даже такие, которые просили у людей милостыню. Если же Лао Ван был пьян, то он принимался за фигурки людей. На одном дыхании он мог сделать какую-нибудь луноликую красавицу. На вид той красавице было лет восемнадцать: стройная, пышногрудая, она, вместо того чтобы улыбаться, казалось, вот-вот заплачет. Народ потешался:

– Лао Ван, это у тебя девочка на выданье?

Лао Ван качал головой:

– Нет, это уже замужняя.

– А откуда она?

– Из Кайфэна.

– А почему она не смеется, а плачет, словно у нее горе какое?

– Она и должна плакать, а не будет плакать, так помрет с горя.

Одним словом – пьяная брехня. Лао Ван к этому времени не только сильно раздобрел, но и полысел. Напивался он не часто, так что сделанные им фигурки людей можно было по пальцам пересчитать, тем не менее во всем Баоцзи знали, что хэнанец Лао Ван с конного рынка, чья лавка находится у ворот Чжуцюэмэнь, умеет делать «кайфэнскую невестку».

После ухода Лао Вана от Лао Фаня ученики из «Кабинета высаживания персиков» разбрелись кто куда. Ян Байшунь и Ян Байли тоже покинули школу при доме Лао Фаня и вернулись в свою деревню Янцзячжуан. Ян Байшунь изучал у Лао Вана «Луньюй» пять лет, он попал в эту школу, когда ему было десять, а сейчас ему уже исполнилось пятнадцать. Он-то думал, что будет учиться у Лао Вана еще несколько лет, ведь «Луньюй» он все равно пока не усвоил, но кто же знал, что Лао Ван возьмет и уйдет. День-деньской они строили учителю всякие козни; как-то раз зимой, когда Ян Байшуню было двенадцать лет, он вместе с Ли Чжаньци втихаря проник в уличный туалет Лао Вана, взял его ночной горшок и проделал в днище дырку. В итоге, когда Лао Ван стал справлять нужду, он обмочил свою кровать. Сейчас же, когда Лао Ван их покинул, ученики поняли, сколько они потеряли. Для Ян Байшуня самым большим плюсом при Лао Ване была возможность филонить, теперь же ему пришлось возвратиться домой, чтобы готовить доуфу со своим отцом. Ян Байшунь терпеть не мог это занятие. Он не то чтобы питал отвращение к самому доуфу, просто он совсем не ладил с Лао Яном, а не ладил он с ним вовсе не потому, что таил на него злобу после того случая, когда из-за какого-то барана Лао Ян выпорол его и выгнал из дома, а потому, что, как и извозчик Лао Ма, Ян Байшунь презирал Лао Яна. Его душа была отдана похоронному крикуну Ло Чанли из деревеньки Лоцзячжуан. Он даже хотел сбежать от Лао Яна к Ло Чанли, однако загвоздка состояла в том, что Ян Байшуню не все нравилось в Ло Чанли. Тот нравился ему лишь как похоронный крикун, но не как изготовитель уксуса, который у него уже через десять дней покрывался грибком. Однако жил Ло Чанли именно за счет этого промысла, роль крикуна была для него не более чем увлечением. Ради нее он не мог забросить свое дело. Ведь уксус нужен по три раза на день, а где в один день набраться трем покойникам? Так что Ян Байшунь оказался в затруднительном положении.

Младший брат Ян Байшуня, Ян Байли, также терпеть не мог продавца доуфу Лао Яна. Ему нравился слепой Лао Цзя из деревеньки Цзяцзячжуан, который играл на трехструнке. Слепой Лао Цзя был не совсем слепым – слепым у него был лишь один глаз, другим он все видел. Кроме игры на трехструнке, слепой Лао Цзя, пусть одним глазом, но умел гадать по лицу. За несколько десятков лет через него прошло несметное количество людей. Каких только судеб он не видел. Но к словам Лао Цзя особо не прислушивались, поэтому чем больше он занимался гаданием, тем сильнее убивался по этому поводу. На его взгляд, все люди проживали свою жизнь совершенно не так и каждый день занимались совершенно не тем, что было предназначено им судьбой, чем напоминали безумных белок в колесе. Выходило, что Лао Цзя всегда оспаривал выбранный ими путь и указывал другую дорогу. В отличие от Ян Байшуня, которому Ло Чанли нравился лишь как похоронный крикун, но не как изготовитель уксуса, слепой Лао Цзя нравился Ян Байли и как музыкант, и как гадатель. Поэтому Ян Байли втайне от продавца доуфу Лао Яна сбежал в деревеньку Цзяцзячжуан к слепому Лао Цзя, чтобы попроситься к нему в ученики. Слепой Лао Цзя, прикрыв глаза, пощупал руки Ян Байли и вынес вердикт:

– Пальцы слишком грубые, игрой на трехструнке себя не прокормишь.

– Тогда научите меня предсказывать судьбу, – попросил Ян Байли.

В ответ слепой Лао Цзя открыл один глаз и посмотрел на Ян Байли.

– Ты своей-то судьбы не ведаешь, что же ты будешь предсказывать другим?

– А какая у меня судьба?

Слепой Лао Цзя снова прикрыл глаза:

– На дальнюю перспективу – судьба рабочей лошадки, будешь каждый день покрывать по несколько сотен ли, и все из-за одного говоруна. Если же говорить о скором будущем, то все, кого бы ты ни встретил, будут тебя костерить.

Так что наставника Ян Байли не обрел, зато получил зловещее предсказание. Про себя он ругался на слепого Лао Цзя: «Если каждый день покрывать по несколько сотен ли, так и сдохнуть недолго!» Обиженный на дурацкое предсказание, Ян Байли возвратился в родную деревню.

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Комментарии:
Написать комментарий

Комментарии

Добавить комментарий