Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Осень Европы Europe In Autumn
Ученик чародея

1

Вылетев из Лондона, Фабио опоздал на пятнадцать часов.

– Гребаные англичане, – сказал он, когда Руди наконец встретил его в аэропорту Краков-Балице имени Иоанна Павла II. – Тысячу лет мялись, вступать им в Союз или не вступать, а как вступили – стали настоящими фанатиками. Это даже оскорбительно. Вот, понесешь это.

Руди взял чемодан Фабио, который был гораздо тяжелее, чем казался, и последовал за маленьким итало-швейцарцем через зал прибытия.

По дороге от ворот прибытия до ряда такси снаружи стало понятно, что у англичан случился очередной приступ паранойи – наркотики, терроризм, иммунизация, что там еще, и Фабио задержали, конфисковав для проверки паспорт и выездные документы.

– В смысле, я могу понять, когда не пускают, – кипел он. – Но когда не выпускают? Кому такое в голову придет? – Он взглянул на пеструю шеренгу машин, выстроившихся у терминала, и покачал головой. – Нет, в эти такси я не сяду. В последний раз, когда я брал такси от этого аэропорта, с меня содрали кучу денег. Надо было лететь в Катовице, в Катовице с таксистами проблем никогда не бывает. Поедем в город на автобусе. Следуй за мной.

И Руди последовал.

– А пока я ждал, запихнули меня в какой-то мерзкий отель в Хитроу, – сказал ему Фабио.

* * *

Каждому ученику нужен учитель, говорил ему Дариуш, и учителем Руди будет Фабио. Низкорослый и пухлый, он был слишком хорошо одет, чтобы не нарваться на грабителей уже через пару минут после того, как ступал на любую улицу Западной Европы. На нем был новейший костюм от «Армани Возрождение», а туфли сшиты морщинистыми ремесленниками Кордовы. Его багаж стоил больше, чем квартира в центре Кракова. Руди казалось, что это самый не скрытный человек из всех, кого он встречал. Он считал чудом, что английские власти сперва не арестовали Фабио, а потом просто не придумали, в каком преступлении его обвинить, – такой он был очевидной карикатурой на biznisman из Центральной Европы.

Фабио был невысокого мнения о краковских отелях. «Краковия» ему не угодила. Он отказался даже переступать порог «Европы». Старшего повара «Бристоля» назвал осужденным отравителем. В итоге он остался ночевать в квартире Руди.

– Забудь этот сраный идеализм Шенгена, – говорил он в первый вечер, после того как вмиг смел ужин, который приготовил для него Руди. – Люди в этом бизнесе заботятся только о двух вещах. Деньги и престиж. Деньги зарабатываешь тем, что делаешь свою работу, а престиж – тем, что безумно рискуешь, – он выпил вино залпом и поморщился. – Какая мерзость.

– Это «Мутон Ротшильд» 41-го года, – сказал Руди.

– 41-й, – сказал Фабио, прищурившись на бокал так, словно тот сделал ему что-то плохое. – Отвратительный год.

– Это винтажный год.

– Не для меня. У тебя больше ничего нет выпить? И стейк ты пережарил.

* * *

Они называли себя Les Coureurs des Bois[1] Лесные курьеры (фр.)  – так называли франко-канадских торговцев, которые путешествовали в отдаленные части Северной Америки для торговли с индейцами (прим. пер.)., и они доставляли почту.

Еще до того, как Европа расцвела новыми странами, существовал здоровый курьерский бизнес – иногда законный, по большей части – нет. Некоторые вещи были слишком уязвимыми, важными или попросту нелегальными, чтобы доверять их общественной почте или электронной связи. В те дни ловкий курьер мог задешево слетать куда угодно на Земле, если правильно выбирал задание.

В эти дни все стало сложнее. Пограничные споры часто означали, что доставить почту из политии А в страну Б невозможно. И люди обращались к Les Coureurs, и почта доходила. Иногда посылкой считались люди, для которых иначе переход из политии А в страну Б был бы до невозможности затруднителен. Иногда – предметы, которые в стране Б, в силу узости мышления, считались незаконными.

Другими словами, курьеры были контрабандистами, хотя, когда Руди озвучил это мнение, Фабио отметил, что, как и во многих других случаях, понимание этого термина сильно зависит от точки зрения.

Никто не знал, кем они были. Бытовало расхожее мнение, что это веяние времени, постепенное накопление маленьких отдельных курьерских фирм до появления единой структуры, у которой будет много общего с ЦРУ и госпочтой. С ними связывались так же, как вступали в первый неловкий контакт с наркодилером: когда знаешь человека, который знает другого человека.

Руди казалось, что СМИ раздули этот феномен до неприличия. Они были обычными курьерами; люди доставляли посылки по всей Европе как минимум начиная со Средних веков, а контрабанду – значительно дольше. Еще они были, если судить по Фабио, ужасными гостями. Среди множества прочих личных причуд у Фабио имелся пунктик насчет перестановки мебели. Каждый вечер, когда Руди возвращался в квартиру, он обнаруживал мебель расставленной по-новому, а Фабио стоял посреди гостиной и окидывал ее взглядом. Сперва ему казалось, что маленький толстый Курьер практиковал какую-то необычную швейцарскую форму фэншуя, но через неделю он начал подумывать, что Фабио малость чокнутый.

Они снова и снова обсуждали поездку Руди в Гинденберг, уделяя непомерное внимание каждой детали. Что он запомнил, с кем говорил, где был, что заметил в людях, с которыми общался, – от пограничных чиновников до таксиста в Бреслау и официанта, который подавал завтрак в пансионе «Адлер» на следующее утро.

– Ты все организовал очень просто, это хорошо, – говорил Фабио. – Просто – это часто самое лучшее, хотя и не всегда. Иногда необходимо обставить все как можно изощреннее. А иногда приходится просто импровизировать. – Он отпил из чашки и скривился. – И как это называется?

Руди посмотрел на чашку.

– Кофе, – сказал он.

Фабио вернул чашку на блюдечко.

– Там, откуда я родом, это называют по-другому.

– Ты пил такой же всю неделю.

Фабио покачал головой.

– Не переношу эту континентальную обжарку. Что это вообще значит – континентальная обжарка?

Руди поднялся.

– Мне нужно подышать свежим воздухом.

* * *

– Он очень хорош, – промурлыкал Дариуш.

– Он сводит меня с ума, – ответил Руди. Дариуш закурил.

– Что именно тебя беспокоит?

– Ты никуда не торопишься?

Дариуш усмехнулся.

Руди вздохнул. Они были «У пани Галины» на Сенаторской. Поскольку Руди знал шефа «Галины» и поскольку Дариуш был Дариушем, их препроводили к одному из частных столиков ресторана, вдали от толпы обедающих студентов, туристов и безработных актеров.

– Что ни приготовлю – ему никак не угодишь, – сказал он. Дариуш добродушно хмыкнул.

– Думаю, тебя не удивит, что у каждого свои вкусы в еде, Руди.

– Там, откуда я родом, критиковать угощение хозяина – дурной тон.

– Возможно, в Швейцарии все иначе, – маленький мафиозо пожал плечами. – Не знаю, никогда там не был. Дальше?

– Он переставляет мою мебель.

Дариуш посмотрел на него и сузил глаза. Затем опять пожал плечами.

– Фабио привык к жизни в движении, а не взаперти в твоей квартире. Похоже, ему не сидится на месте.

– Не сидится на месте?

– Слушай, – Дариуш отмахнулся от дурных предчувствий Руди. – Он приехал учить тебя. Он… твой Мерлин, а ты Артур. Он Оби-Ван, а ты Энакин. Будем терпимы к капризам гениев.

– И будем разрешать им переставлять нашу мебель?

– Если им так нравится, пусть переставляют.

– Дариуш, с ним что-то не так.

Дариуш покачал головой.

– Будь к нему терпим, Руди. Слушай и учись.

* * *

По мнению Руди, тот, кто организовал Курьеров, страдал от передоза шпионской литературой конца двадцатого века. Профессиональный жаргон Курьеров в пересказе Фабио казался взятым целиком из романа Джона Ле Карре. Легенды – это вымышленные личности. Стрингеры – это не персонал Курьеров или Курьеры начальных уровней, выполняющие мелкую работу, вроде разведки на месте или поддержания легенд. Пианисты – это хакеры, портные – те, кто осуществляет техническую поддержку, сапожники – те, кто подделывает документы. Руди знал, что эти эвфемизмы ходили в шпионских кругах еще с 1930-х. Все это казалось ему нелепым.

Поручение, связанное с кузеном Макса, было испытанием, теперь это стало очевидно. Как объяснил Дариуш, кузен Макса уже выходил раньше на контакт с Курьерами и получил список вариантов побега из Гинденберга. Руди лишь передал им его выбор. Это мог сделать любой стрингер; кузен Макса из-за проблем с почтой, глушения телефонов и радио и перехвата имейлов мог послать хоть дымовой сигнал. Но прежде всего это была проверка выдержки, проверка того, как Руди решит поставленную задачу.

Похоже, испытание он прошел. И его наградой стал Фабио.

– Нельзя недооценивать стрингера, – говорил ему Фабио. – Возьмем типичного стрингера – назовем его Ральф. Ральф работает в гастрономии в Лозанне. У него есть жена по имени Шанталь, дети, возможно, собака. Большую часть времени он живет обычной жизнью. Ненавидит начальника. Трахает жену. Играет с детьми. Выгуливает собаку.

– Возможно, – сказал Руди.

– Ты перебиваешь, – предупредил Фабио.

– Ты сам сказал: «возможно, собака», – после двух месяцев рядом с Фабио Руди научился находить лазейки, чтобы получать удовольствие, общаясь с ним. – А теперь рассказываешь, что он ее выгуливает.

Фабио прищурился.

– Просто хотел понять, есть собака или нет, – добавил Руди.

Фабио нахмурился.

– Это важные детали, – сказал Руди. – Ты и сам согласишься.

Фабио посмотрел на него еще миг, потом отвернулся и уставился в пространство.

– Но время от времени Ральфа просят выполнять более специализированную работу, – продолжал он. – Его просят продлить паспорт на фальшивое имя, получить парковочный талон, снять квартиру в Женеве. Все это поможет построить легенду. И Ральф знает все детали таких транзакций. Бесценные оперативные данные. Если Ральф попадет в руки не тех людей и расскажет все, что знает, эта информация может обрушить множество разнообразных Ситуаций.

Это не просто жаргон, подумал Руди. Если судить по Фабио, Les Coureurs действительно считали себя чем-то вроде шпионского агентства. Плащ и кинжал, ночные улицы Центральной Европы, одноразовые явки, все такое. Он задумался, не стоит ли еще раз вызвать Дариуша на тихий разговор.

Фабио прямо посмотрел на него.

– Теперь можешь приготовить мне ужин, – сказал он. – А потом у меня будет для тебя домашнее задание. И даже не думай подавать отвратительное жаркое из требухи, как вчера, – мой пищевод до сих пор не восстановился.

* * *

«Домашним заданием» оказался бесконечный маршрут по бюрократическим кабинетам. Здесь подписать договор об аренде, там подать на водительские права – все под разными именами. Он должен был купить машину, продлить паспорт, съездить на поезде в Сосновец и вернуться с корешками билетов, открыть банковский счет на имя Антона Блюма, позвонить человеку по фамилии Грудзинский и пожаловаться на мусородробилку в квартире. Все это те мелкие следы, которые каждый день оставляет любой человек, даже не задумываясь о них. И вот однажды, уже сбиваясь с ног и не получая особенного удовольствия от увлекательной жизни стрингера, он подумал, что понял смысл истории Фабио о Ральфе и его гипотетической собаке. Теоретически он мог провалить полдюжины разных Ситуаций. Если бы хотя бы отдаленно представлял, чем занимается. И для кого. И зачем.

– Я думаю, ты можешь бросить в любой момент, если захочешь, – сказал ему Макс, хотя на самом деле на его языке это означало: «Ты тратишь слишком много времени на свое курьерство, а я трачу слишком много денег на шефов из агентства».

– Это ненадолго, – ответил Руди. – Дариуш говорит, как только Фабио со мной закончит, я могу не понадобиться лет десять.

Макс фыркнул.

– Значит, Европа просто кишит Курьерами.

У Руди сложилось впечатление, что Макс каким-то образом участвует – или когда-то раньше участвовал – в работе «Курьер Централь», но спрашивать об этом ему всегда казалось неделикатным.

– Как думаешь, сколько их? Просто интересно, – спросил он. Макс рассмеялся.

– По моему опыту? Ты да Фабио. – Предыдущим вечером Руди приводил Фабио в ресторан. Не самый приятный вечер для всех присутствующих.

– Значит, я буду занят.

– Похоже на то, – вздохнул Макс.

2

Снова «домашнее задание». Телефонные звонки, заявления на паспорта, собеседования на работу. Однажды он целое утро провел в очень неопрятной квартире в Сосновце. В конце концов пришел полицейский и записал подробности ограбления, которое якобы произошло в квартире. Руди передал полицейскому опись пропавшего имущества. Полицейский ушел.

Руди пришло в голову, что, хотя он явно приобщался к работе стрингера, Централь заодно окупал свои услуги по обучению. Он потерял счет, сколько легенд успел помочь построить. Он открывал банковские счета. Снимал офис в Забже. Фабио вручил ему тощий дипломат и велел поместить в ячейку в хранилище банка в Катовице.

Выполняя эти задания, он учился ремеслу. И оно оказалось разочаровывающе рутинным. Закладки, тайные передачи на публике, способы сбросить хвост, способы сесть на хвост. Прямиком из Дейтона или Фюрста. Почти как в комиксах. Руди сомневался, что даже секретные службы этим еще занимаются.

С помощью карт Фабио заставлял его планировать скачки из полудюжины польских городов, щедро добавляя в каждый запасные пути отхода. Затем Фабио высоким дерзким голосом разносил в пух и прах каждый план, один за другим: «Ты что, ничему не научился? Ты меня вообще слушаешь?»

Со временем Фабио начал исчезать на целые дни. Утром Руди просыпался – и в его жизни оказывалась дыра в форме Фабио. Ни жалоб на еду, ни перестановок мебели. Когда это произошло впервые, он подумал, что Курьер просто махнул на него рукой и отправился домой, но через день-другой Фабио вернулся, рассыпая неприличные замечания о поляках и бросая вызов Руди, чтобы тот приготовил ужин, который ему действительно понравится. Через нерегулярные промежутки времени следовали новые исчезновения.

Они на день уезжали в соседние города и села, и от Руди требовалось с ходу импровизировать скачок из вот этого здания почты или вон того полицейского участка. Затем Фабио разносил каждый.

– Очень весело, – устало признался Руди по пути домой после одной из поездок, – но у меня и настоящая работа есть, между прочим.

– Ну конечно, – ответил Фабио. – И ты можешь вернуться к ней в любое время. А я отправлюсь куда-нибудь еще, – он радужно улыбнулся. – Возможно, хотя бы там будет приличная еда. Что думаешь?

«Иди в жопу, Фабио», – вот что все чаще и чаще думал Руди.

– Я думаю, придется тебе потерпеть меня еще, – сказал он.

Фабио вздохнул.

– Ну конечно. Этого я и боялся.

* * *

Однажды вечером, десять недель спустя после начала обучения, Руди проснулся со странной мыслью, что в его спальне кто-то есть. Он перекатился на бок, открыл глаза и увидел у кровати Фабио.

– Одевайся, – сказал маленький Курьер. – Мы отправляемся на тренировку.

Руди посмотрел на часы.

– Сейчас три утра.

– Значит, надо было раньше ложиться, – отрезал Фабио.

– А нельзя завтра? Или в пятницу? В пятницу как-то лучше, – ответил Руди, который обещал Максу, что сегодня наверстает за все, что пропустил, так редко появляясь на работе.

Фабио отвернулся и направился к двери.

– Хочешь дальше быть поваром – пожалуйста, – пробормотал он. – Я соберусь, отвезешь меня в аэропорт, и я наконец уеду из этого вонючего городишки.

Руди почувствовал внутри тот же дух протеста, который раззадорила в нем пани Стася. Он встал с кровати и натянул джинсы и футболку.

– Я шеф, нелепый ты засранец! – крикнул он.

У двери Фабио обернулся и посмотрел на Руди. В спальне было темно, и маленький швейцарец стал силуэтом в свете из коридора, так что Руди не видел выражения его лица.

– И это город, – закончил Руди тише. – Не городишко.

Фабио отвернулся и ушел в гостиную.

– Город, городишко, – сказал он. – Какая разница.

* * *

Когда они дошли до конца улицы, Фабио достал ключи к припаркованному «лексусу». С ним был его чемодан на колесах. Он положил его в багажник и сказал Руди ехать в Ченстохову.

В Ченстохове Фабио велел Руди припарковать «лексус» возле вокзала. Он достал чемодан, и они прошли еще минут сорок, после чего Фабио остановился у припаркованного «мерседеса», извлек связку ключей и произнес:

– Садись. Поведу я.

– Мы далеко? – спросил Руди. Фабио фыркнул.

– Тебе-то что, шеф?

Они переглянулись через крышу машины.

– Может, я тогда высплюсь, – сказал Руди.

– Может, и правда так лучше, – Фабио отпер водительскую дверь. – Садись.

* * *

На заброшенной ферме за городом они снова сменили машины. На сей раз – помятого вида «симка» с водородным двигателем. Фабио долго не выруливал на главную дорогу, и еще дольше они возвращались в Ченстохову, а там минут сорок кружили по городу. Руди задремал, а когда открыл глаза, они снова были на шоссе, и он не представлял, куда они направляются.

Ехали они не один час. Дороги были в ужасном состоянии – многие из них укладывали еще немцы-завоеватели в 1940-х; километр за километром – ухабы, ямы и рытвины. В Польше никогда не было денег на гражданское строительство – по крайней мере, не в том масштабе, чтобы поднять страну до уровня, скажем, Великой Германии, где дороги славились едва ли не сексуальной гладкостью. Гинденберг, который существовал всего десятилетие, по сравнению с Польшей казался западноевропейской страной.

Во многом это было связано с упрямым нежеланием Польши выходить из ЕС. Они так долго ждали, пока их возьмут, думал Руди, что теперь решили, что их ничто оттуда не выковырнет. Польша покинет ЕС только ногами вперед, так что страну постоянно изводили требованиями субсидий и повышения тарифов, а также втягивали во все торговые войны, которые ЕС как будто вознамерился устраивать с чем угодно, имеющим хоть какого-то правителя.

– Поляки, – пробормотал Фабио, когда Руди упомянул об этом в попытке завести разговор. – Кто их разберет?

– Очень мудро, Оби-Ван, – сказал Руди. Фабио бросил на него взгляд.

– Что?

В конце концов Руди задремал. Фабио отказывался говорить, куда они направляются, так что было бессмысленно предлагать подменить его за рулем. Мимо мелькали города и деревни, лужи света в великой тьме. Половина дорожных знаков в фарах «симки» выглядела как слепые розовые прямоугольники, а трава и асфальт под ними были забрызганы розовой краской.

– Armia Różowych Pilotów, – сказал Руди, когда Фабио пожаловался на розовые знаки.

– Это что еще за хрень? – Фабио плохо знал польский, так что они говорили на английском.

– «Армия розовых пилотов». Я думал, это только варшавская мода.

– Какие-то защитники прав гомосексуалистов?

Руди рассмеялся. «Розовый пилот» был настоящей доморощенной польской легендой, занимавшей место где-то между Сикорским и Яном Собеским.

– Дворец культуры, – сказал он. Фабио нахмурился, а он пояснил: – В Варшаве. Дворец культуры. Подарок от Сталина и рабочих Советского Союза рабочим Польши. Одно из самых уродливых зданий в Европе.

Фабио фыркнул, словно имея в виду, что Европа изобилует зданиями, которые оскорбляют его эстетический вкус.

Говорили: все, что есть хорошего в варшавском Дворце культуры, – это то, что его видно отовсюду. Конечно, это было и самое худшее, но хотя бы помогало не заблудиться. После Падения начались активные дискуссии на тему, что делать с этим оскорбительно сталинским монолитом, которые, как и большинство польских дискуссий, так ни к чему и не привели.

А потом однажды ночью в небе раздался рокот двигателей, над центром Варшавы расплылись миазмы паров краски, а когда город наутро проснулся, он обнаружил, что Дворец культуры сменил имидж.

А в это время на южной окраине города посреди поля стоял вертолет Ми, переоборудованный для орошения полей, и из его разбрызгивателей на траву все еще сочилась ярко-розовая краска, а через поле уходила от него дорожка розовых следов, все слабее и слабее, – «Розовый пилот» ушел в легенды.

По извечной традиции в парламенте швырялись злыми обвинениями. Полетели головы – в основном среди воздушных диспетчеров, которые не заметили полет «Розового пилота».

Варшавяне, с другой стороны, полюбили новую окраску дворца. Они говорили, что теперь эта хрень так бросается в глаза, что они ее больше и не замечают, и когда спустя несколько недель правительство предприняло попытку отмыть здание, поднялся маленький бунт.

Все это случилось примерно за год до приезда Руди в Краков, и он еще не побывал в Варшаве, но видел здание время от времени в новостных сюжетах: где бы в городе ни снимали, розовый дворец лез в кадр, как наглый пьяный гость на свадебном торжестве. Руди от его вида было не по себе, настолько он казался пошлым.

– Вот видишь – поляки, – сказал Фабио, когда Руди закончил рассказывать. – Ни хрена невозможно предсказать, что они натворят. А теперь их целая армия.

– Ну, никто не говорит, что это сам «Розовый пилот» красит дорожные знаки, – сказал Руди. – Просто люди следуют его примеру.

– И этого розового ублюдка так никто и не поймал.

– Нет, – признал Руди, – этого «розового» ублюдка так никто и не поймал.

– Ну теперь ты понимаешь, – сказал Фабио, подняв палец.

– Что понимаю? – озадаченно переспросил Руди.

– Наверняка он и раскрашивает дорожные знаки. Тот, кто готов покрасить в розовый цвет целое здание, почти наверняка захочет это повторить.

Руди уставился на него.

Кем бы ни были АРП и откуда бы они ни взялись, очевидно, что на этом участке дороги они были особенно активны. Покрашено оказалось большинство знаков, мимо которых проезжала машина. Это наверняка вызывало проблемы у водителей, искавших указатели, но Фабио ни разу не засомневался в выборе дороги.

Наконец встало солнце. Руди, задремавший снова, открыл глаза навстречу туманному свету зари и, даже не задумываясь, сориентировался в пространстве по сторонам света.

– Где мы? – спросил он, пытаясь потянуться.

– Не знаю, – сказал Фабио. – Только знаю, куда мы едем.

– Отлично, – пробормотал Руди. – Спасибо, Фабио.

Как оказалось, на рассвете они миновали участок, на котором работала АРП, и выехали к нетронутым дорожным знакам. Руди быстро сообразил, куда они направляются, и примерно через час они прибыли в Познань.

– Мог бы и сказать, куда мы едем, – сказал Руди, пока они пробирались к центру города.

– Мог бы, – согласился Фабио. – Но таков наш удел – жить, почти ничего не зная. Чем раньше ты это запомнишь, тем лучше.

Руди посмотрел на него.

– Это что, шутка?

– Через два с половиной месяца твоей стряпни, – сказал Фабио, – у любого будет мрачное чувство юмора.

* * *

Руди никогда не был в Познани, но Михаль, метрдотель Макса, родился в деревне недалеко от этого города и сонными вечерами в припадке ностальгии пересказывал вынужденным его выслушивать краковцам, силезцам, курдам, косоварам и эстонцам истории о родном городе, так что Руди знал, что Рыночная площадь Познани уступает только краковской, а сам город долгое время был прусским и назывался Позен. Он знал, что там, наряду с другими давними королями и королевами, похоронен Мешко I, покоритель Силезии и Малопольского воеводства и первый исторический правитель Польши. Он знал, что там же находится самый древний собор в Польше, – и знал людей в Кракове, которых это все еще коробило. Он знал, что название города могло произойти от чьего-то имени – «город Познаня», а могло быть искажением польского глагола poznać – «познать». Он знал, что за свою историю город сменил много странных названий. Он знал, что через него проходит Линия. И он никогда о нем не задумывался.

Фабио припарковал «симку» на офисной парковке у центра города, и они отправились в маленькую гостиницу недалеко от Рыночной площади. Для них были зарезервированы соседние комнаты. Руди потратил на знакомство со своей примерно тридцать секунд, после чего рухнул ничком на кровать.

3

Тем же вечером, в семь часов, Фабио постучал к нему в дверь, чтобы позвать на ужин в маленький ресторан гостиницы. Давным-давно в ресторанах было принято указывать наверху меню категорию. «Кат. 1» или «кат. 2» – самые люксовые, а «кат. 4» – самая дешевая, ее обычно советовали избегать туристу, если только он не хотел испытать судьбу.

Но два поколения западных ресторанных критиков привнесли свои перемены. В эти дни Польша была усеяна звездами Мишлен и рекомендациями от Les Routiers и AA. Так что Руди прочел на меню надпись «кат. 3» с упавшим сердцем. Ради эксперимента он заказал котлету шабови с картофельными пляцками и, к своей радости и удивлению, обнаружил, что еда приготовлена профессионально, да и подача привлекательная. Возможно, «кат. 3» была лишь изюминкой для туристов.

– И почему ты так не готовишь? – спросил Фабио, с энтузиазмом вгрызаясь в голубцы.

– Если бы я знал, что ты любишь фаршированную капусту, то готовил бы, – ответил Руди.

Фабио показал вилкой.

– А у тебя что?

– Свиная котлета с картофельными оладьями, – опустил глаза на тарелку Руди.

– Вкусно?

– В соусе перестарались с паприкой.

– Ненавижу шефов, – сказал Фабио, набивая рот голубцами.

– Знаю.

– Изнеженные примадонны, – Фабио постучал по столу рукояткой ножа. – Любой недоумок может следовать указаниям в поваренной книге и приготовить не хуже этого.

– А может он делать это вечер за вечером в ресторане на семьдесят столов?

Фабио отпил вина.

– Дело в правильном планировании, правильно? Любой дурак справится.

Руди потыкал вилкой в салат.

– Мне можно узнать, в чем заключается наша тренировка? – спросил он.

– Мы будем извлекать Посылку из консульства Линии, – сказал Фабио, не прекращая своих любовных отношений с ресторанной едой. – С чего бы ты начал?

– Понятия не имею.

– Ну, к счастью, это такая тренировка, когда подмастерью нужно только смотреть и учиться. А вино очень хорошее. Это что?

Руди заглянул в меню.

– Домашнее красное.

– Правда? Ты поговори со здешним персоналом – ну знаешь, как коллега с коллегами. Может, добудешь нам пару бутылок на обратную дорогу. Намного лучше, чем моча, которую подаешь ты.

* * *

Трансъевропейский железнодорожный маршрут был последним великим гражданским инженерным проектом европейской эры – непрерывный путь от Лиссабона до Чукотки на Дальнем Востоке с ответвлениями, охватывающими все европейские столицы.

Так, по крайней мере, планировалось. Когда дело дошло до самого строительства, различные национальные правительства годами собачились из-за финансирования, вагонного парка, ширины колеи, формы персонала. Трансъевропейская железнодорожная компания стала микрокосмом все более раздробленного Европейского парламента, вкупе с голосованием, вето, лоббированием, коррупцией и всеми прочими развлечениями, которые так любит демократия. Компания четырежды балансировала на краю банкротства, прежде чем уложили хотя бы метр путей или заказали хотя бы один локомотив, и каждый раз возрождалась. Ходили слухи об участии мафии, фашистов, коммунистов, о расследованиях, комиссиях, допросах, увольнениях, самоубийствах, убийствах и похищениях.

В конце концов – к удивлению многих наблюдателей – Компания начала строительство железной дороги в Португалии. Маршрут планировалось прокладывать с обеих сторон, начиная с Лиссабона и Чукотки и двигаясь к месту встречи где-то в районе украино-польской границы, но из-за непонятных проблем работы в Сибири остановились на неопределенное время, которое в итоге стало вечным.

Так что год за годом Линия ползла по лику Европы, а тем временем Европа вокруг разваливалась. ЕС распался, а Линия продолжалась. Европейская экономика схлопнулась, а Линия продолжалась. Появились первые политии, а Линия продолжалась, и Компания вела переговоры о праве на транзит везде, где пересекала новые суверенные территории. Она казалась бессмертной. Когда она достигла франко-германской границы, она уже словно набрала какую-то непонятную инерцию, что влекла ее на восток через все препоны. Теперь уже никто не знал, откуда берутся деньги на строительство Линии; они стекались через дельту многорукавной реки офшорных фондов, компаний и частных инвесторов, и, хотя от национальных веток давно отказались, никто не понимал, почему весь этот проект не зачах.

Через девять лет Линия достигла украинской границы, где когда-то должна была встретиться с восточной родственницей. По этому случаю провели короткую церемонию, а затем Линия покатила дальше, терпеливая, обязательная, неудержимая. Она шла через войны, пограничные споры, засухи и военные операции, холмами и долинами, через леса и реки, вокруг озер и под горами. Она пережила сианьский грипп. Она казалась необъяснимой, бесцельной.

Компания пережила семьдесят двух председателей и три полных состава голосующих членов. Она породила почти такую же огромную и неповоротливую бюрократию, как та, что когда-то руководила ЕС. Поистине колоссальные суммы исчезали, находились вновь, снова исчезали.

Наконец Линия достигла Чукотского полуострова во время метели библейского масштаба. Самые ироничные комментаторы предполагали, что следующим очевидным шагом станет прокладка туннеля к Аляске.

Но Компания запустила только один сорокавагонный Трансъевропейский экспресс – поездка в честь открытия от Португалии до Сибири и обратно для прессы, лидеров государств и политий, через которые проходила Линия, и каких-то неприметных личностей, присутствие которых никто не объяснял. Затем она объявила себя суверенной территорией и даровала гражданство всем своим работникам.

Вполне возможно, это с самого начала и было целью всего предприятия.

* * *

Говорили, чем больше у народа станций Линии, тем она важнее. Чушь, конечно, но поляков раздражало, что, хотя Линия пересекала их страну с запада на восток, на ее территории находилась только одна станция. У большинства стран их было две или три; даже у некоторых политий было две.

Польское правительство делало вид, что не замечает этого очевидно просчитанного афронта. Конечно, когда польское правительство делает вид, что чего-то не замечает, это сопровождается вотумами недоверия, а если они не помогают, то ведет к массовым отставкам. А если не помогает и это, схлопывается все правительство. Премьер-министр пытается уйти в отставку, сейм отказывается ее принять, какое-то время все так и ползет своим чередом, потом следующие выборы выигрывают коммунисты – извините, социал-демократы. Так продолжалось десятилетиями. Поляки давно перестали удивляться процессу, хотя он всегда сопровождался потрясающими публикациями в журналах вроде «Тайм»/«Стоун».

Не менее очевидным афронтом было и то, что единственное польское консульство Линии даже не располагалось в столице. Познань очень гордилась своим консульством. Город многие века был главным бастионом на западной границе Польши, и через него уже проходила железнодорожная линия Париж – Берлин – Москва. Познаньцам казалось вполне логичным, что здесь же место и Линии, и они с энтузиазмом согласились на снос большого количества недвижимости, чтобы уступить дорогу ветке.

Это так разъярило правительство, что поговаривали даже об отделении Познани от Польской Республики и создании новой политии, но в какой-то момент вмешались холодные головы и решили, что все же предпочтительнее иметь консульство Линии во все еще польской Познани и лучше высасывать неизбежные финансовые прибыли ради общего блага, поэтому министры центрального правительства часто пытались умаслить горожан. Но момент был довольно опасный, и до сих пор можно было купить футболку или магнитик на холодильник с логотипом Независимой Республики Познани, который придумала какая-то рекламная компания из Люксембурга. Просто небольшое напоминание центральному правительству о том, что стоит на кону.

* * *

– Что ты видишь? – спросил Фабио.

Руди огляделся.

– Деревья, – ответил он. Показал пальцем. – А, и еще озеро.

Фабио бросил на него взгляд и поднял брови.

– Что ты видишь? – повторил он.

Хотя по внешнему виду Фабио сказать было нельзя, Руди все сильнее подозревал, что тот страдает от похмелья. Вчера во время ужина он так увлекся вином, что заказал еще пару бутылок, и в последний раз Руди видел Фабио, когда тот плелся к лифту с бутылкой в каждой руке. Утром он не появился за завтраком, а аккуратный вопрос администратору гостиницы прояснил, что джентльмен из номера 302 оставил прошлым вечером на двери табличку с просьбой подать завтрак в номер. К которому он почти не притронулся.

Руди как раз обедал, когда Фабио наконец явился, войдя в столовую с блестящим от недавнего бритья лицом, причесанными волосами, в свежей рубашке, костюме и галстуке, в начищенных туфлях. Но обедать он не сел. Только встал у стола и сообщил Руди, что они отправляются на прогулку.

Прогулялись они на самом деле до ближайшей остановки и там сели на трамвай. Сошли через дюжину остановок, прошлись к стоявшим в ряд такси и взяли машину. Такси провезло их около километра, затем Фабио заплатил водителю, они вышли и сели на автобус. Когда они сошли с автобуса у ворот в парк, Руди уже совершенно заблудился. Они еще с полчаса бродили по парку, а затем Фабио стал приставать с расспросами, что Руди видит.

Руди к этому времени был уже сыт по горло.

– Мне, между прочим, очень понравился обед, – сказал он.

– Что ты видишь? – в третий раз спросил Фабио.

Руди вздохнул и снова огляделся. Деревья, да. Озеро, да. Люди гуляют. Он наклонил голову набок. На другой стороне маленького парка, между деревьями, он разглядел матово-серый блеск мелкоячеистой металлической сетки.

– Забор, – сказал он.

Фабио фыркнул и направился к забору.

– Пошли.

Забор был десять метров высотой и определял границы парка. В одну сторону он вскоре сворачивал и терялся из виду, в другую – шел прямо, удаляясь в бесконечность. За ним раскинулось открытое пространство метров сто в длину, а дальше – очередной забор. Глядя через обе сетки, Руди мог разглядеть только смутные силуэты, но над дальним забором высились погрузочные механизмы на длинных ногах. Товарная станция.

– Линия проходит в десяти километрах к югу от Познани, – говорил Фабио тихо, пока они шли вдоль забора. – Ее никак не могли провести прямо через город. Пришлось бы раздолбать его целиком. Им и так пришлось снести немало зданий, чтобы проложить ветку. Она отходит от Линии сразу после Варты и кончается прямо здесь… – небрежно кивнул он туда, где ограда сворачивала к городу. – Здесь две колеи с заборами по бокам. Снаружи расчищенная полоса, которую постоянно патрулируют и контролируют. Она оснащена сенсорами и, если байки не врут, противопехотными устройствами. Снаружи еще один забор… – Он хлопнул ладонью по ограждению, мимо которого они шли. – «Умная» проволока. Пассивные устройства наблюдения. Все это тянется на пятьсот с лишним метров. – Он отряхнул ладони, словно от грязной сетки, и свернул в сторону, а Руди за ним еле поспевал. – Как проникнешь внутрь?

Руди задумался. Внешний забор, который фиксирует, когда его пытаются перелезть или прорезать. Затем стометровая перебежка, по сути, через полосу смерти без прикрытия, только чтобы оказаться перед новым забором.

– Никак, – сказал он. – Только если смогу отключить заборы и камеры, а еще буду знать, какая охрана на той стороне. И даже тогда – никак.

Фабио согласно кивнул.

Руди посмотрел на него.

Фабио взглянул туда, где забор сворачивал.

– Через километр отсюда заборы расходятся, а затем снова сходятся, описывая фигуру в форме капли, в самом широком месте достигающую двух километров. Там находятся сортировочные станции и дипломатический центр. Там пункт пропуска на границе Линии и Польши, – он опустил руку в карман пиджака и достал пластиковую карточку, зажав ее между пальцев. – И вот почему у тебя паспорт с рабочей визой Линии.

Руди взял карточку. Сверху на ней была его фотография, но чужое имя.

– Не помню, чтобы меня снимали, – сказал он.

– Мм, – ответил Фабио.

– Ты что, фотографировал меня и ничего мне не сказал? – спросил он, разозлившись.

– Тебе нужно только держать ухо востро, – сказал Фабио. – Уж с этим ты справишься?

Руди снова посмотрел на карточку.

– Я на ней выгляжу как дебил.

– Сходство поразительное, действительно, – пробормотал Фабио.

Руди убрал карточку в нагрудный карман джинсовой куртки.

– Итак. Когда мы отправляемся? – спросил он. А затем заметил, что Фабио несет тяжелый дипломат. Из гостиницы он вышел без него, и пару мгновений назад, когда он хлопнул по забору, его не было. Руди огляделся, пытаясь понять, кто из прогуливающихся в парке передал его Фабио. Он не видел момент передачи, даже не помнил, чтобы кто-то приближался к ним ближе чем на пять метров. Все произошло как по волшебству.

– О нет, – простонал он.

* * *

– Меня зовут Раушинг, – сказал Фабио, беззаботно болтая дипломатом, пока они приближались к границе. – Зови меня «герр Раушинг». Ты мой личный помощник.

– У меня не подходящая одежда, – проворчал все еще раздраженный Руди. Фабио пожал плечами.

– Сегодня суббота. Когда я тебя срочно вызвал, ты отправлялся на футбол. Ходил за покупками с невестой. Возможно, выгуливал собаку. Если кто-нибудь спросит – придумай что-нибудь, мне все равно.

– У нас получилось бы лучше, если бы было время отрепетировать, – сказал Руди.

– Разве можно отрепетировать жизнь?

– У нас есть легенды?

– Ну, у меня точно есть.

Руди поборол порыв остановиться и заорать во весь голос – это явно заметили бы камеры, установленные вдоль пограничного пункта Линии.

– Ты с ума сошел? – спросил он тихо. Фабио вздохнул.

– Когда тебя грабят и забирают все деньги, у тебя есть шанс на репетицию? – спросил он. – Когда твоя любимая попадает под трамвай, у тебя есть шанс на репетицию? Нет. Когда ты сидишь в какой-нибудь отвратительной карманной стране и с Ситуацией что-то космологически идет не так, есть у тебя шанс на репетицию? Нет.

– Я как минимум заранее продумаю все варианты.

Фабио с презрением фыркнул.

– Никогда нельзя продумать все варианты. Их просто слишком много. Ты свихнешься, пытаясь вместить их все в голову. Иногда единственное, что остается, – импровизировать.

– Это испытание? – помрачнел Руди.

Фабио пожал плечами.

– Конечно. Почему бы и нет? – он наклонил голову и критически взглянул на Руди. – Я рассказал тебе о нашем деле все, что знаю. Научил ли я тебя хоть чему-то – на это я ответить не могу. Наверное, нет. Но сейчас я отправляюсь за забор, и ты мне нужен рядом, и ты мне нужен в лучшей форме, какой бы никчемной она ни была. Пойдешь ты со мной или вернешься к жизни повара – сейчас я отправляюсь за забор.

Руди посмотрел на маленького швейцарца и попытался вспомнить момент, в который его жизнь лишилась всякой логики.

– Я же тебе говорил, – наконец сказал он. – Я шеф.

Пограничный пост оказался безликим кирпичным кубом, встроенным в сетку забора. Простой куб, не украшенный национальной символикой, хотя на крыше выросло гнездо камер и антенн. Внутрь вела одна дверь, по обе стороны которой стояли вооруженные польские солдаты. Сбоку от здания дорога шириной с шоссе подходила к огромным откатным воротам в заборе. У ворот на карауле тоже стояло несколько вооруженных солдат. Пост между Польшей и Гинденбергом манил прямо как увитая плющом придорожная гостиница.

К двери здания змеилась очередь, но Фабио просто прошел мимо и махнул паспортом перед одним из солдат у дверей.

– Добрый день, Петр, – сказал он, проходя мимо. – Как жена? А, это Рокко, мой личный помощник. Я бы на твоем месте его не пускал. Очень сомнительный тип, наш Рокко, ха-ха. Покажи Петру паспорт, Рокко, недоумок.

В очереди зароптали. Чувствуя на себе взгляд охранника, Руди достал паспорт, попытался, хотя и без успеха, уверенно улыбнуться, но Петр только махнул рукой, и Руди последовал за Фабио на пограничный пост.

Фабио уже почти прошел узкий коридор за дверью. Руди поспешил его нагнать и высказать маленькому швейцарцу все, что у него накипело на душе, но Фабио обернулся и тепло произнес: «Ну же, Рокко, я ведь говорил тебе не отставать? Думаешь, у тебя почасовая оплата, что ли?» – и Руди понял, что все, что говорится и делается в здании, записывается – возможно, приборами неприличной чувствительности.

– Простите, герр Раушинг, – сказал он смиренно, пытаясь придумать себе легенду с нуля.

В комнате в конце коридора находился польский таможенный и иммиграционный контроль. За стойкой сидел со скучающим видом единственный офицер польской погранслужбы, но он посветлел, когда увидел, как приближается Фабио.

– Добрый день, герр Раушинг, – сказал он весело, когда Фабио и Руди подошли к стойке.

– Добрый день, Пржемек, – Фабио был само добродушие и дружелюбие, словно фокусник, который демонстрирует публике трюк «три карты Монте». – У тебя все хорошо? – с кейсом в руке, похлопывая по карманам в поисках паспорта. – Семья? – кейс на стойке, обшаривает карманы. – Молодец, молодец, – извлекая паспорт и протягивая его. – Я недавно говорил со своим другом насчет школы для Агаты, новости будут уже на следующей неделе, – похлопав по кейсу. – Будешь обыскивать? О, кстати, познакомься с Рокко, моим личным помощником. Настоящий преступник. По одному взгляду все ясно, правда? Ха-ха. Дай Пржемеку паспорт, Рокко, – кейс на полу.

Руди передал паспорт. Пржемек скормил оба в ридер на стойке, проверил результаты по монитору, вернул и пожелал хорошего дня. Фабио забрал кейс и поманил Руди за собой.

В коридоре за комнатой Руди боролся с желанием обернуться, спрашивая себя, не привиделось ли ему то, что сейчас произошло. На миг ему показалось, что, возможно, он стал свидетелем чего-то великого.

В следующей комнате находился таможенный и иммиграционный контроль Линии. Он был идентичен польскому, только за стойкой сидел низкий человек с очень светлыми волосами, в строгой, но довольно удобной на вид черной форме.

– Ларс, – сказал Фабио, – добрый день.

Для Ларса он изменил свой спектакль. Минимум болтовни, не держал на виду кейс, не упоминал о личном помощнике – «преступнике». С Ларсом, насколько смог понять Руди, Фабио все разыграл на одном только языке тела. С профессиональной точки зрения лицезреть подобное – привилегия. Как британцы вообще сумели удержать Фабио? Почему он просто не покинул их страну, не сбавляя шага? «Да, здравствуй, Джеральд. Как семья? Хорошо. Просто посещаю Польшу, ладно? Замечательно. Молодец. Еще увидимся».

На солнце, с другой стороны здания, у Руди на миг закружилась голова. Очевидно, Фабио проходил этим путем уже не раз – оценивая маршрут, знакомясь, мягко обрабатывая охрану, – но это не отменяло того факта, что он только что уболтал пропустить их за границу с фальшивыми документами, и никому по обе стороны забора не пришло в голову осмотреть кейс. Руди подумалось, что, даже не будь у них паспортов, Фабио все равно сумел бы обвести их вокруг пальца.

– Еще здесь, Рокко? – спросил Фабио с тонкой улыбкой. – Молодец. Не отставай.

– Да, герр Раушинг, – сказал Руди.

– Это не займет много времени, а потом вернешься досматривать свой футбол.

– Я ходил по магазинам с невестой, – автоматически ответил Руди и сам не понял, откуда это взялось. Но Фабио едва кивнул, как будто одобрительно.

– Передашь мои извинения?..

Руди назвал первое имя, что пришло ему в голову: «Данута», – а потом заволновался, что не сможет его вспомнить, если тема снова всплывет в разговоре.

– Данута, – повторил Фабио. – Поступишь с ней как джентльмен, Рокко?

– Наверняка, герр Раушинг.

– И пригласишь меня на свадьбу? Никакой ерунды с шаферством, терпеть этого не могу. Я просто постою в сторонке и пожелаю вам счастья.

– Да, герр Раушинг, – в этот момент Руди был готов последовать за Фабио и во врата ада. Где Фабио, несомненно, уболтал бы дьявола и снова выбрался назад, даже не подпалив пиджак.

Но вместо этого он последовал за Фабио только через широкую гравийную площадку к скромному трехэтажному зданию с лепниной и оранжевой черепицей. За зданием виднелся очередной забор, и сквозь него Руди видел ряды железных путей и стрелки, две огромные поворотные платформы для локомотивов, а также один поезд Линии – гладкий, голубой с зеленым, вагонов на тридцать-сорок, и работавший, если верить рассказам, на двух термоядерных токомаках, хотя изучение термоядерной энергии все еще оставалось в зародыше – это была, по сути, наука о взрывах.

У входной двери белого здания висела скромная латунная табличка. Она гласила: «Консульство Независимой Трансъевропейской Республики». Фабио встал у двери, поднял голову к камере над притолокой и послал воздушный поцелуй. Раздался слабый щелчок, Фабио отдал камере салют и толкнул дверь.

Внутри оказалась скромная приемная, с синим ковром, белыми стенами и безымянными растениями в глиняных горшках по углам. Вокруг низкого кофейного столика из матового стекла друг напротив друга стояли белая софа и два массивных белых кресла. К дальней стене была пристроена светлая деревянная приемная стойка, а по бокам от нее на следующий этаж поднимались лестницы. Когда Руди отпустил за собой дверь на пружине и услышал, как закрылся электронный замок, Фабио уже стоял за стойкой и обхаживал молодую женщину с каштановыми волосами.

– Хэйзел, дорогая моя, – говорил он на английском с заметным акцентом – куда более заметным, чем обычно, – знаешь ли ты, как радуется нашей встрече сердце старика?

– Герр Раушинг, – ответила девушка.

«Носитель языка», – подумал Руди. Она была худой, с заостренным личиком, в черном деловом костюме поверх белоснежной рубашки.

– Работаете в субботу?

– Это легко могло бы подождать до понедельника, но кое-кто в Милане говорит, что все нужно сделать сегодня, – сказал грустно Фабио. Он положил руку на сердце. – Суета сует. О, кстати, это Рокко, мой личный помощник. Он будет время от времени сопровождать меня в дальнейшем, так что придется занести его в систему, – он достал из кармана пластмассовую коробочку с квадратиком из пластика размером с марку. – Вся информация о нем здесь, чтобы не пришлось утомительно печатать вручную.

Хэйзел с сомнением взглянула на флеш-карту в коробочке.

– Так не принято, герр Раушинг, – сказала она.

– Знаю-знаю, – Фабио изобразил размашистое галльское пожатие плечами. – Но что поделать? Я почти месяц жду от Безопасности документов на согласование, чтобы он получил постоянный статус, но ты же их знаешь. Над каждой i должна стоять точка, в каждой t – черточка, а если пропустишь хоть точку – все нужно переделывать заново. А мне тем временем нужна его помощь, Хэйзел, – он мягко стукнул себя по груди кулаком. – Хэйзел. Всего разок, а? На следующей неделе или после следующей придут бумаги из Безопасности, и все будет в порядке. Мы лишь немного ускоряем процесс, только и всего. И вообще, кого это будет волновать через сто лет?

Хэйзел снова посмотрела на коробочку. Посмотрела на Руди. Руди улыбнулся. Она посмотрела на Фабио. Улыбнулся Фабио.

Наконец волна доброжелательности захлестнула и ее. Он достала флеш-карту из корпуса и вставила в коробочку на столе. Какое-то время печатала на клавиатуре, прочитала что-то на экране, печатала еще. Затем подняла глаза на них обоих и улыбнулась.

– Все готово, – сказала она. Потянулась под стойку и достала белый бейджик. Пристегнула к шнурку и протянула Руди. – Ну вот, Рокко. Добро пожаловать в семью.

Руди посмотрел на карточку. Все еще теплая после принтера. На ней была вытиснена его фотография, вдоль короткого края – ряд золотых точек контакта, а также имя «Рокко Сиффреди». Он поднял бровь.

– Спасибо, – сказал он Хэйзел.

– Умница, – сказал Фабио. – Всегда знал, что ты пойдешь нам навстречу. Я же говорил, что Хэйзел пойдет нам навстречу, Рокко?

– Вы об этом упоминали, герр Раушинг, – сказал Руди.

– Ну, – Фабио взял кейс. – Я твой должник, Хэйзел. Тысяча благодарностей.

– Не за что, герр Раушинг. Рада помочь.

– Увидимся. Рокко? Отправляемся? Чем скорее закончим, тем скорее вернешься к Диане.

– Дануте, – сказал Руди, уловив лукавый блеск в глазах Фабио.

– Данута? – невинно переспросил Фабио. – Прости. Готов поклясться, ты сказал Диана.

Руди покачал головой.

– Данута, герр Раушинг.

– У Рокко есть невеста, – сообщил Фабио театральным шепотом Хэйзел.

– Счастливый Рокко, – сказала та. Улыбнулась Руди.

– Сюда, Рокко, – позвал Фабио, показывая на одну из лестниц. Помахал на прощание Хэйзел.

На полпути наверх Руди придвинулся к Фабио и сказал очень-очень тихо:

– Рокко Сиффреди был порнозвездой.

– Правда? – ответил Фабио так же тихо. – Подумать только.

* * *

Через верхний этаж проходил по кругу коридор, с одной стороны которого шел ряд окон, с другой – ряд дверей с номерами. Фабио подвел его к двери номер 73, достал ключ-карту, вставил в щель и открыл.

Внутри оказался уютный кабинет со столом, легкими стульями и очередным не поддающимся идентификации растением в горшке. На полках стояло множество фотографий Фабио, закинувшего руку на плечи приземистой женщине с тоскливым выражением лица на фоне различных пейзажей. В Альпах. На яхте в каких-то теплых краях. Кажется, на гонке «Формула-1».

– Фрау Раушинг? – спросил Руди.

– Ханнелоре, – подтвердил Фабио. – Дорогая моя.

– Давно вы здесь работаете?

Фабио на секунду задержал на нем взгляд, но, если в кабинете и стояли жучки и их прослушивали, это был вполне разумный вопрос.

– Года полтора, время от времени.

Руди кивнул. Что ж, любопытно. По крайней мере, это объясняло исчезновения Фабио из Кракова.

– Неважно, – сказал Фабио. – Пока устраивайся поудобнее. Мне нужно сходить посоветоваться с коллегой, это дальше по коридору. Скоро вернусь, – и он покинул кабинет.

После ухода Фабио Руди с минуту стоял и смотрел на дверь. Он с удивлением осознал, что в своей первой настоящей Ситуации чувствовал себя ребенком, которого привел на свое рабочее место отец.

В прошлом месяце Фабио почти целую неделю сыпал афоризмами. Один из них был: «На вражеской территории считай, что ты всегда под наблюдением». Помня об этом, Руди решил вести себя, как Рокко. Скучающий, слегка раздраженный из-за того, что его оторвали от Дануты (в воображении Руди у нее были короткие светлые волосы и великолепный бюст – на случай, если кто-нибудь спросит). Он обошел кабинет. Снова взглянул на снимки. Фабио и… кто? Миссис Фабио? Стрингерша, позирующая для фотографий в обмен на, похоже, довольно насыщенную поездку по всей Европе? Трудно сказать, но он сомневался, что миссис Фабио существует. Навряд ли живой человек в состоянии терпеть Фабио так долго, чтобы дело дошло до алтаря.

Он сел за стол Фабио и покрутился в кресле. Махнул рукой перед монитором, и на нем загорелся скринсейвер с неряшливой персидской кошкой. Продолжать смысла не было. Он не знал паролей Фабио. А если бы и знал и если бы Фабио, вопреки всем правилам ремесла, хранил в системе консульства что-то интересное, оно наверняка зашифровано, а все остальное – только часть легенды герра Раушинга. Стоило бы ознакомиться, чтобы дополнить собственную легенду, но за ним будет следить охранный софт, который удивится, зачем он туда полез.

Руди посмотрел на часы. Десять минут, как Фабио ушел. Он встал и подошел к стульям вокруг очередного стеклянного кофейного столика. На нем были разбросаны польские лайф-стайл-журналы, он сел и пролистал один, качая головой над рецептами блюд. Взглянул на свой пропуск посетителя, висящий на шее на шнурке. Рокко Сиффреди. Снова покачал головой.

Прошло еще десять минут. Дверь открылась. Руди поднял глаза от журнала, ожидая увидеть Фабио, но в проеме стояли двое бритых мужчин в одинаковых костюмах, с беспроводными наушниками. Шеи ни у одного из них не было, и, судя по внешности, они давно злоупотребляли стероидами.

Руди нерешительно улыбнулся.

* * *

Они были очень вежливы. Забрали его одежду. Посадили в камеру, представлявшую собой четырехметровый бетонный куб без окон, в котором единственной примечательной деталью был сток посреди пола и пузырь из укрепленного стекла на потолке, скрывавший не выключавшийся источник света.

Руди долго сидел на полу. Когда голым ягодицам становилось слишком холодно, он вставал и обходил камеру. Он потерял счет времени, но не волновался. Это же все испытание.

Он отчитал самого себя за то, что сразу не догадался. Это же полная ерунда – что Фабио просто проведет его через границу безо всякой подготовки. Следовательно, это испытание. Полная ерунда, что такой человек, как Фабио, мог уболтать пограничников. Следовательно, пограничники участвуют в постановке. Полная ерунда, что Фабио мог разгуливать по консульству Линии без помех. Следовательно, в постановке участвуют все. Как в Ситуации с кузеном Макса, все это испытание выдержки и характера. Руди оставалось только сидеть и ждать, когда оно закончится и он сможет вернуться в «Ресторацию Макса».

Так он думал вплоть до того момента, когда служба безопасности Линии стала пытать его водой.

* * *

В какой-то момент ему выдали оранжевый комбинезон, но он не понял, что это, и ему помогли его надеть. Потом ему помогли, довольно заботливо, дойти по коридору до комнатушки со столом и тремя стульями. На одном стуле уже сидел мужчина неопределенного возраста в обычной одежде. Руди предложили сесть за стол напротив. Третий стул занял кто-то большой и без чувства юмора.

Руди и человек неопределенного возраста долго смотрели друг на друга. У Руди болели ноги, он до сих пор трясся и временами ощущал головокружение.

– Меня зовут Каунас, – сказал в конце концов человек средних лет.

– Это не имя, – сказал Руди через разбитую губу. – Это город.

Каунас снова надолго замолчал. У него было жесткое лицо и седеющие русые волосы, зачесанные со лба. Наконец он спросил:

– Как с вами обращались?

– Меня пытали, – ответил Руди. – Сами на меня посмотрите.

– Где Фабио? – спросил Каунас.

– Он ушел посоветоваться с коллегой дальше по коридору, – сказал Руди. – Какой сегодня день?

Каунас снова долго смотрел на Руди, ничего не отвечая. Затем взглянул на угол потолка и произнес:

– Мы заявим формальный дипломатический протест. Он ничего не знает.

Угол потолка не ответил, но большой человек без чувства юмора на третьем стуле встал и поднял Руди на ноги.

– Это город, – сказал Руди Каунасу, когда его решительно выводили из комнаты.

Вместо возвращения в камеру или какую-то из комнат, где он уже был, его проводили до лестницы, и он вдруг оказался в приемной консульства. За стойкой все еще была Хэйзел. Он улыбнулся ей, проходя мимо, но из-за этого губа начала кровоточить, и Хэйзел отвернулась.

Снаружи у него от солнечного света заболели глаза, но это быстро прошло. Ему помогли сесть в машину с затемненными окнами и удобными, как кожаные облака, сиденьями, и на какое-то время он заснул.

Проснулся, когда его уже выводили из машины. Его провели по шумному помещению, затем по ступеням, затем по коридору в комнату с отъезжающей дверью, большим окном и сиденьями друг напротив друга вдоль стен. Усадили на одно из сидений. Дверь задвинулась. Он выглянул в окно, и, когда за ним все вдруг сдвинулось, его разум отказался воспринимать происходящее. Он снова заснул.

Через какое-то время он проснулся, и вид за окном стал другим. Снаружи стояла большая табличка. На ней было написано «Краков», и это ему о чем-то говорило. Затем дверь отъехала в сторону, кто-то вошел и помог ему встать на ноги, но ноги болели и отказывались слушаться, а потом его стошнило остатками содержимого желудка, после чего он надолго отключился.

* * *

В больнице его навестил Дариуш. Не сразу, а через несколько дней. Уже после того, как его навестили Макс, кухонная команда и некоторые знакомые из других ресторанов (далеко не все, с разочарованием думал Руди, мысленно пообещав отомстить). Он пришел без объявления, после часов посещения. Руди, который в это время дремал, открыл глаза – и перед ним оказался маленький мафиозо, сидевший у койки с таким видом, будто ему очень хотелось закурить.

– А ты не торопился, – сказал Руди.

– Приносим наши искренние извинения, – произнес Дариуш без преамбулы.

– А, – сказал Руди. – Искренние извинения. Ну, тогда ладно.

Дариуш чуть придвинулся.

– Ты злишься, но…

– Да, – ответил Руди, – я злюсь. Я сразу сказал, что с Фабио что-то не так, а ты не слушал. «Он гений, Руди». «Нужно быть терпимым к гениям, Руди». Пошел ты, Дариуш.

Дауриш помолчал. Затем произнес:

– Ты злишься, но мне нужно знать, что ты им сказал.

Руди посмотрел на него.

– Что?

Дариуш коснулся его руки.

– Мне нужно знать, что ты им сказал.

– Отвали, Дариуш, – Руди отвернулся.

– Это важно, – мягко продолжал Дариуш. – Ты знаешь немного, но и то, что знаешь, может поставить под угрозу… кое-что.

Руди повернулся обратно.

– Твоего имени я не упоминал, если это тебя утешит. Но Фабио макнул в говно, как только мог.

Дариуш отодвинулся и кивнул, словно услышав подтверждение того, что и так знал.

– Случилось кое-что ужасное, – сказал он. – Но это не имеет никакого отношения к Курьерам. Это настолько постороннее дело, насколько только возможно. Ты должен это понять.

– Должен? – Руди с трудом сел, уминая подушки под собой. – Должен? Ты привел мне учителя, а он меня чуть не убил. Это я должен понять?

– Фабио действовал не по приказу, – сказал Дариуш. – Он начал собственную операцию. То, что он делал, не было одобрено Централем. Он взял тебя в консульство как приманку, чтобы выиграть время для собственного отхода.

Приманка.

– Ну, здорово.

Дариуш не торопился задавать следующий вопрос. Он всмотрелся в лицо Руди. Огляделся. Снова посмотрел на Руди.

– Ты все еще хочешь быть Курьером? – спросил он.

– Прошу прощения? – взвыл Руди так громко, что в палату ворвался наряд медсестер, чтобы узнать, что случилось. К этому времени, понятно, Дариуша уже и след простыл.

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Комментарии:
комментарий

Комментарии

Добавить комментарий