Read Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8 Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Чистота Pure
Глава 7

По кладбищу Невинных идет девушка. В одной руке она несет курицу на веревке, обвязанной вокруг птичьих ног, в другой – плетеную корзину, где полно овощей, а еще лежит буханка черного хлеба и несколько фруктов. Как всегда, она была на рынке одной из первых. Ее легкая фигурка, густые золотисто-каштановые волосы хорошо знакомы служанкам, основным утренним покупательницам. У какой бы лавки ни остановилась девушка, продавцы никогда не посмеют ее обсчитать. И никогда ей не надо мять или щупать товар, нюхать его или надрезать, как это делают помощницы кухарок своими обветренными пальцами или костлявые матроны экономных хозяйств, живущие на грани бедности. Девушку обслуживают быстро, с уважением. Возможно, лоточники еще справятся о здоровье ее деда, поговорят о его деревенеющих суставах, но никто не станет задерживать эту покупательницу больше положенного. Не то чтобы ее не любят. Разве в Жанне есть что-то, что можно не любить? Но она рождена по ту сторону кладбищенской стены, в том месте, о котором сейчас, в последней четверти восемнадцатого столетия, многим не хотелось бы вспоминать. Она милая, симпатичная и воспитанная. Но еще это юная вестница смерти с золотисто-каштановыми волосами.

Утро холодное и удивительно ясное. Вот движется тень девушки, вот курица плавно скользит по подмерзшей траве рядом с нею, а сама девушка идет по тропинке – тропинке, протоптанной лишь ее ногами – от двери, что выходит на Рю-о-Фэр, до домика пономаря у церкви. Земля, по которой она ступает, местами неровная, в небольших углублениях, там, где осела чья-то могила, трава полегла. Невнимательный посетитель, тот, что не знает, куда идти, мог бы провалиться в одну из таких ям, провалиться по пояс или по плечи и даже полностью сгинуть. Но только не Жанна.

Она останавливается у креста проповедника, столпа из камня и железа, где некогда человек с безумным взором научился говорить с толпой. У его подножия растет кустик лунника с круглыми плоскими стручками, сияющими на солнце, словно монеты. Наклонившись, она срывает несколько стручков, отщипывает засохшие стебли и кладет стручки в свою корзину. Больше здесь почти ничего не растет. Земля изнемогла от работы. Правда, ее дед, вот уже пятьдесят лет служащий в церкви пономарем, рассказывал, что, когда он впервые оказался в этом месте, кладбище весной напоминало цветущий луг, а во времена его предшественника и пастор, и местные жители пасли здесь скот и косили на сено траву.

Она поднимает курицу. Поворачивает ее головой вниз, и та сразу же вновь впадает в оцепенение. Девушка идет по тропинке, держась самой кромки громадной церковной тени. Замешкавшись, прислушивается к городу за стеной, Парижу, к его утренним хлопотам, слышит гогот гусей в рыночных клетях, голос продавщицы креветок, нараспев зазывающей покупателей, младенцев, плачущих в доме кормилицы на Рю-де-ля-Ферроннери…

Еще маленькой – ей было девять, когда здесь погребли последнего усопшего, – она знала и звуки кладбища. «Тук-тук» каменщика, размеренные удары лопаты, колокольный звон. Теперь вокруг тишина – ибо какой шум могут производить девушка и старик? – если, конечно, ее не нарушит какой-нибудь непрошеный гость из тех, что забираются сюда ночью, перемахнув через стену. Два года назад зимой на рассвете произошла дуэль в углу той части кладбища, что выходит на Рю-де-ля-Ленжери. Из дома они с дедушкой ясно слышали звуки – отрывистое звяканье оружия и крики, положившие конец поединку. Дедушка подождал, пока совсем рассвело, и только тогда вышел. От дуэлянтов остались лишь примятая трава и оторванный кусок рубахи. Весь в крови.

А еще сюда приходят любовники: она видела почти все, чем они занимаются. Как раз в этом августе под подернутой дымкой желтой луной она наблюдала за юношей – судя по фигуре, одним из носильщиков – и девушкой, хорошенькой, как королева эльфов, и не старше ее самой. Когда парень делал это с девушкой, та мяукала, точно кошка. И они делали это не один, а три или четыре раза, прервавшись лишь, чтобы посмотреть на луну и выпить вина из бутылки, которую принесли с собою и которую она отыскала на следующий день. Бутылка стояла, прислоненная к могиле Пейронов, послужившей парочке постелью. В ней оставалось чуть-чуть вина, и Жанна, сделав глоток, почувствовала, как капли покатились по горлу. Потом она спрятала бутылку в ямку под надгробием.

Иногда – редко – она видит старого настоятеля в очках, похожего на большую бескрылую летучую мышь, что появляется лишь в сумерках. А иногда – рыжего музыканта, который выходит облегчиться, а когда встречает ее, всегда машет рукой. Жанне хотелось бы поближе посмотреть на его руки. Должно быть, они особенные, ведь только особенные пальцы могут производить такие звуки, такую музыку, которая раз или два в месяц просачивается сквозь черные стены церкви и заставляет ее сердце учащенно биться.

Перед домом она подставляет лицо осеннему солнцу, чтобы оно поделилось с ней своим теплом, потом, возрожденная и обласканная его прикосновением, входит внутрь. Дедушка на кухне. Приподняв, она протягивает ему курицу, чтобы он мог пощупать перья. Дед одобрительно мычит в ответ, затем указывает подбородком на комнату рядом с кухней, кабинет пономаря, побеленный, с узким арочным окном, где на провисших полках выстроилось в ряд невесть сколько церковных книг, покрытых пылью, мышиным пометом, невероятными разводами от сырости, похожими на мраморные прожилки. У письменного стола стоит человек, а перед ним лежит открытая книга. Он смотрит в нее внимательно, переворачивает страницу, прижимает к лицу какой-то лоскут, закрывает глаза и глубоко вдыхает, потом убирает лоскут в карман. Пальто его расстегнуто, и под ним она видит часть костюма, зеленого, точно сердцевина кустика салата.

Курица кудахчет. Человек оборачивается к кухне. Кивает девушке. И когда она ничего не отвечает, называет себя.

– Просматриваю записи, – поясняет он.

– Вижу, – отвечает она.

Снова кивнув, он возвращается к книге.

– Мы можем предложить вам вина, месье, – говорит она, – и есть немного кофе.

Он снова прикладывает к лицу лоскут и трясет головой. Лоскут смочен духами, запах которых кажется ей оскорбительно резким. Дедушка выносит курицу во двор.

– Вы чужестранец? – спрашивает она.

– Я из Нормандии, – отвечает он.

Он проводит пальцем по аккуратно выведенной чернилами колонке фамилий. Осенью 1610 года один за другим упокоились несколько членов семейства Фласелей. Семеро меньше чем за месяц.

– Я так и подумала, – говорит она.

– Почему?

– Я вас раньше не видела.

– Разве ты знаешь всех в Париже?

– В нашем квартале, – уточняет она.

– А знаешь семейство Фласелей?

– Нет, – отвечает она, – Фласелей здесь нет.

– Когда-то были, – говорит он.

Закрыв том, он подходит к ней. Со двора доносится бешеное кудахтанье, которое вдруг резко обрывается.

– Ты Жанна? – спрашивает он.

– Да, – отвечает она, улыбнувшись напевности его голоса.

– Твой дедушка сказал, что ты покажешь мне кладбище. Что ты знаешь, где находятся рвы.

– Рвы?

– Общие могилы.

– Да везде, – говорит она.

– Но ты можешь их показать?

Она пожимает плечами.

– Если хотите.

В дом входит старик с куриной головой в одной руке и слабо дергающимся туловищем в другой. Капли крови, словно зерна, падают на каменный пол кухни.


Они начинают с южной части кладбища, с галереи из почерневших камней, примыкающей к Рю-де-ля-Ферроннери, точнее, с арочных проходов галереи, некоторые из них перекрыты ржавыми воротами в человеческий рост, а некоторые открыты. Над арками – сразу заметные любому посетителю кладбища – расположены склепы, там, за железными решетками, виднеются кости, кое-где ставшие такими же черными, как и окружающие их камни.

Минуту поколебавшись, Жан-Батист ступает под своды одной из арок. На камнях под ногами надпись. Наклонившись, он проводит кончиком пальца по буквам. Анри такой-то, погиб, и его сын тоже, любимому такому-то, супруга такого-то, усопший, благочестивый, быстротечная, милосердный, плоть, вечность, тысяча четыреста какой-то год.

Выпрямившись, он делает несколько шагов по галерее. Свет падает как-то странно – кое-что можно различить отчетливо, а кое-что неразличимо вовсе. Виден каменный цветочный узор и каменная женщина, закрывающая лицо каменной вуалью. Узкие ступеньки, вероятно, ведут наверх, к склепам. Его башмак ударяется о кусок кладки, и за этим звуком немедленно слышится, как совсем рядом кто-то живой, но невидимый, быстро удирает прочь. Повернувшись, Жан-Батист спешит назад, на открытое место.

У него с собою блокнот и льняная рулетка. Делая замеры, он просит Жанну держать один конец ленты, затем, макая перо со стальным наконечником в переносную чернильницу, что-то записывает и вычерчивает в блокноте. У него много вопросов. Жанна отвечает на все, а он царапает ее ответы на бумаге. Иногда он закрывает глаза и достает свой лоскут. Спрашивает, умеет ли она читать.

– Немного, – отвечает девушка и указывает на выбитую в камне надпись. – Hic jacet [4]Здесь лежит ( лат. ).. – произносит она. – А там Hic requiescat [5]Здесь покоится ( лат. ).. А там Hic est sepulture [6]Здесь могила ( лат. )..

Он кивает, едва заметно улыбаясь.

– Да вы и сами умеете читать, – говорит она.

– Я инженер, – отвечает он. – Знаешь, кто это такой?

– Что-то вроде священника?

– Тот, кто возводит конструкции. Строения.

– Например, стену?

– Например, мост.

Он спрашивает, где самые последние общие могилы. Она подводит его. Инженер смотрит под ноги, потом вокруг. Нет ничего, что явно отличало бы этот участок земли от соседних.

– Ты уверена?

– Да.

– И они были закрыты для погребений, запечатаны пять лет назад?

– Да.

– Но ты тогда была еще ребенком.

– Да.

– И все помнишь?

– Да.

Они идут дальше. (Ему нужно все время двигаться.) Ров за рвом.

– А эта могила? Она старше предыдущей?

– Да.

– А эта?

– Еще старше.

Он чертит карту. Девушка наблюдает, как он делает линию тоньше или толще, изменив наклон пера. Цифры, короткие слова. Как красиво!

– Что это? – спрашивает она, указывая на завиток, один из нескольких, нарисованных на бумаге, и по форме похожий на половинку черепа.

– Вопросительный знак, – объясняет он. – Его ставят, когда в чем-то сомневаются.

У нее вытягивается лицо.

– Так значит, вы мне не поверили, – говорит она.

Он отвечает, что поверил, однако то, что находится под землей, скрыто от человека. А то, что скрыто, не может быть познано до конца.

– Вами – не может.

В ее ответе нет вызова. Кажется, некоторое время он размышляет над ее словами, потом захлопывает блокнот, закрывает крышку чернильницы, вытирает кончик пера.

– На сегодня хватит, – говорит он. И по дороге назад, к дому пономаря, спрашивает: – Тебе не хотелось бы отсюда уехать? Жить где-нибудь в другом месте?

– Я не знаю других мест, – отвечает девушка. – И кто тогда будет за ними присматривать?

– За ними?

Она поводит рукой вокруг.

– За покойниками, – говорит она.


Оставив девушку и старого пономаря, Жан-Батист входит в церковь. Жанна показала ему дверь, через которую можно войти, не ту, большую, через которую некогда вносили усопших в сопровождении скорбящих родных, а маленькую, сбоку, с такой низкой притолокой, что ему пришлось нагнуться. Несколько шагов – и он во внутреннем притворе, черном, как преисподняя, затем через вторую дверь он проникает и в саму церковь. Он стоит в конце южного нефа. Впереди над алтарем видна часть окна-розетки. Нет никаких звуков и никаких других признаков, которые свидетельствовали бы, что он здесь не один. Он начинает обход – справа налево, – идет позади скамей, мимо уснувших колонн, пересекает центральную часть церкви, идет мимо огромной огороженной решеткой гробницы, на которой мужчина при оружии и в доспехах лежит рядом со своей отлитой из металла женой, их тонкие руки сложены в молитве. Он пробирается к северной стене, подходит к органу. Сегодня он не встретит здесь Армана Сен-Меара. От чего испытывает некоторое огорчение, но и облегчение тоже. Было бы приятно, если бы органист выразил восторг по поводу его нового костюма. Но их встреча могла бы также стать прелюдией к очередному бесполезному дню с шатанием по тавернам и пьянству.

Присев на органную скамью, Жан-Батист пробегает пальцами по клавиатуре. Справа и слева – ряды регистров, их набалдашники искусно выточены из дерева, а некоторые как будто даже из слоновой кости. Он выдвигает один, наклоняется, пытаясь прочесть, что там написано, но шрифт изысканно-готический и, судя по всему, являет собою некое сокращение, похожее на те, что употребляют для обозначения химических соединений. Он задвигает его назад. Этот инструмент – единственная вещь в церкви, которая ему интересна, которая ему нравится. Можно ли его спасти? Разобрать, запаковать, вывезти и вновь собрать?

Он встает со скамьи, делает шаг в сторону нефа и среди каменной кладки и надгробных плит, плотных и зыбких теней пытается разглядеть дверь, выходящую на Рю-о-Фэр, как вдруг из какой-то непроницаемой тьмы наверху его почти сбивает с ног летящий вниз голос:

– Ты! Кто ты такой?

Ужасно быть застигнутым врасплох, когда тебя видят, а ты – нет. Жан-Батист вглядывается в вышину, морщась, словно ожидая хлопанья кожистых крыл.

–  Ты не музыкант! Я знаю его шаги. Кто ты?

Эхо. Его черные стайки мечутся под сводами церкви. Невозможно определить источник звука.

–  Отвечай, мерзавец!

Тут Жан-Батист видит дверь, с третьей попытки вставляет ключ в замочную скважину, понимает, что это ключ от дома Моннаров, вставляет другой, поворачивает, открывает дверь…

–  Кто ты? Кто?

Теперь он уже на улице, на Рю-о-Фэр. Здесь нет всепожирающего огня. Нет ни отвратительных выродков Иеронима Босха, ни бледнотелых женщин, совокупляющихся с чертями, ни выброшенных на берег китов, изрыгающих истерзанные души. У итальянского фонтана с полдюжины прачек стирают белье, вокруг них поблескивает мокрая земля. Две прачки переводят на него взгляд, наверное, удивившись, что кто-то выходит из церкви, кто-то, кого они никогда раньше не видели, но вскоре они возвращаются к своей работе, погрузив замерзшие руки в холодную воду. Белье ведь не станет стираться само.

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Комментарии:
Написать комментарий

Комментарии

Добавить комментарий