Read Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8 Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Рубин эмира бухарского
Глава XIV ЛИСТЕР БЕРЕТ СЛОВО

1

Я не был тяжело ранен, но, пока длились описанные происшествия и пока наши не овладели положением, я потерял много крови. От этого я ослабел. Как сквозь сон, помню склонившуюся надо мной голову Александры Ивановны, повязки, бинты, маленькую, чуть страдальческую складку крепко сжатого Катиного рта, молчаливую фигуру Паши в дверях. Пуля прошла навылет, операции не понадобилось, на третий день жар спал, и я вновь обрел вкус к жизни. Я почти не ощущал своего тела и находился в состоянии какого-то совершенного покоя.

Я лежал в своей комнате в макбаре. Около меня заботливые руки, я догадывался чьи, поставили широкую низкую касу с поздними розами, и сквозь открытую дверь я глядел прямо перед собой в легкое и чистое первоосеннее небо.

Я лежал и думал, что, вероятно, так должны себя чувствовать индийские факиры после того, как ощущение голода остается позади; десятки лет они не двигаются с места, и внутренности их не отягощены ничем, кроме нескольких зерен риса, которые они съедают в день.

Не знаю, как долго длилось бы это состояние, в котором не было ни сна, ни яви, ни силы, ни слабости, ни наслаждения, ни страдания, но оно было прервано прибытием целого эшелона снаружи. По крайней мере так я судил по хрусту многих колес на песке, цоканью копыт, оживленным голосам. Просвет двери затемнился, в нем встали две или три фигуры, за ними протиснулись еще и другие. Я без труда узнал Пашу, потом Листера.

Но почему Листер с Пашей? Неужели ему еще удается обманывать их? Но не меня! Кровь прилила у меня к голове, ладони стали влажными. Сейчас я… Но вот Рубцов, а за ним еще незнакомые лица, один в пенсне с большой гривой волос. Вот круглые бритые головы мушкетеров и рабочих. Всего в комнате набралось человек двенадцать.

– Ну, герой, – обратился ко мне Рубцов, – приехали тебя проведать.

– Хорошо, – ответил я, но не уверен, пошевелились ли мои губы.

– Вот он, – обернулся Рубцов к остальным, – наш аника-воин. Жалко, не можем взять тебя на разбор операции.

– Почему – не можем? – отозвался Листер. – Возьмем, и все. Ему это будет полезнее лечения.

– А врач? Что скажет?

– Врача, слава богу, нет. Хозяева мы.

– А вдруг у него рана откроется?

– Ну, ну, на войне без нежностей.

– А что, если мы все останемся здесь?.. – раздался несмелый голос Паши.

– И то! – блеснули серые глаза Рубцова. – Глеб заслужил.

2

Сразу же в моей комнате открылось совещание, и уже никто не обращал на меня внимания. Лежа у стены на койке, я одно за другим стал отсортировывать знакомые лица от незнакомых.

Я заметил, что Рубцов был в форме, что на гимнастерке у него поблескивал орден Красного Знамени, а в петлицах было по четыре ромба. Ого! Так вот что Паша имел в виду. Это один из героев Красной Армии и, следовательно, гражданской войны. Какая-то догадка всколыхнулась и тут же погасла – нет, я не мог вспомнить черты портрета.

– Слово имеет товарищ Листер, – раздался среди всеобщего молчания голос Рубцова. – Вопросами лучше не перебивать, это потом.

Листер оглядел присутствующих и начал. Я затаил дыхание.

– Товарищи, так как здесь почти весь состав Туркбюро, я доложу вам о нашей работе, вернее, о той ее фазе, которая развернулась на наших глазах за последнее время. Вы знаете, что мы прибыли сюда весной этого года как группа работников большевистской разведки.

Я замер, не веря своим ушам.

– Перед этим в Москве, – продолжал Листер, – состоялось совещание высших органов, где со всей ясностью была поставлена задача развернуть работу нашей разведки на Востоке. На эту работу решено было бросить так называемую балтийскую группу. До приезда сюда ею руководил я. За мной последовал мой неразлучный помощник Паша Соловцов, а перед отъездом Паша порекомендовал взять с собой своего друга Глеба, за него он готов был отдать душу. Мы не раскрыли Глебу наших карт и позволили ему думать что угодно. С нами был целый ряд военных работников, выделенных Туркестанским военным округом. Еще в Петрограде мы узнали о том, что в Ташкент идет поезд с подарками, что в этом поезде поедет в Туркестан профессор Толмачев с семьей. Мы немедленно устроили Паше ордер на комнату в соседнюю с Толмачевыми квартиру, он очень подружился с ними и много помог им при перевозке, посадке и так далее, так что в поезде они были уже старыми друзьями. По дороге мы все очень сжились и по приезде на место влились в состав археологической экспедиции профессора Толмачева. Пусть товарищам и в голову не приходит, что экспедиция была фиктивной и что она была организована лишь как вывеска или прикрытие для нашей разведывательной группы; нет – помимо того, что наукой никто не смеет играть, это было бы величайшей ошибкой, во всякой деятельности – и в искусстве и в литературе – должна быть база реальности. Наша экспедиция была настоящей, и мы участвовали в ее археологической работе по-настоящему, и так надо всегда делать: беспочвенная выдумка может вести лишь к позорному разоблачению. То, что Толмачев – ученый с мировым именем, а жена его – из обедневшего, когда-то очень знатного рода, играло, конечно, положительную роль. Никто в Фергане не мог и подумать подвергнуть работников такой научной экспедиции какому-либо сомнению.

Мы же, разумеется, кроме этого и наряду с этим, имели свои дела и свои задания, не вторгавшиеся в цели экспедиции и не мешавшие ее работе. Надо признаться, конечно, что, как и в промышленном и военном деле, разведывательного опыта у нас было не так уж много и приходилось учиться и изобретать на ходу. Кое-какие нити и указания мы получили в Москве, кое-что дал опыт наших предшественников по этой работе в Ташкенте, но в основном приходилось полагаться на себя – на свою подготовку, на свою выдумку, на нюх, на наблюдательность, на умение находить связь между, казалось бы, разобщенными фактами. Надеяться так сразу, с бухты-барахты, найти и раскрыть вражеский центр – было бы смешно; паука ищут по паутине. Тут немалую роль играет случай – блеснувшая на солнце ниточка ведет прямо в логово хищника.

Где-то нужно было начинать, и ряд соображений предрешил выбор нами как исходного района Ферганы. На это нас натолкнули ее местоположение в центре важнейшего экономического района, и близость к границе, и удобство конспирации в составе археологической экспедиции, и наличие в тугаях банды белых офицеров, несомненно имевших или искавших связи с заграницей. На руку нам сыграл тот же пресловутый случай уже в поезде – встреча с молодым человеком, участником театральной труппы, Борисом Ратаевским.

По показаниям арестованного Ратаевского, – Листер сделал паузу и перевернул бумаги, лежавшие перед ним на столе, – он сын крупного сановника, мать его богатая московская купчиха, а дядя – царский генерал и возглавляет в настоящее время белую офицерскую организацию за границей.

Итак, давайте начнем распутывать весь узел, начиная хотя бы с Ратаевского. Моральный облик его стал нам ясен уже в поезде; вор, опустившийся человек, он должен был найти себе подобных и в новом краю; к нему стоило присматриваться и дальше. В Ташкенте мы устроили так, что он оказался ненужным в труппе и его на время послали в Фергану.

По счастливому совпадению, Ратаевский чуть ли не в первый день приезда в Фергану встретился в чайхане с так называемым Файзуллой. Настоящее полное имя – Музаффар Алим-хан Hyp Магомет Файзулла. Он один из многочисленных сыновей эмира бухарского, мать же его – дочь одного из уйгурских ханов. Файзулла учился в Пажеском корпусе в Петрограде, там же, где и Ратаевский, поэтому они и знают друг друга. В 1917 году он пробрался к себе на родину в Бухару, откуда, не предвидя ничего хорошего и как младший из сыновей, не имея никакой надежды на престол, уехал в Японию. Японцы, с которыми он связался, обещали сделать его эмиром Бухары, если он станет их союзником и агентом. Осенью прошлого, 1920 года японцы послали его обратно в Туркестан с поручением переманить отца в Японию или на ее сторону, но отец не согласился и выбрал вместо этого Афганистан и английскую поддержку. Японцы поручили Файзулле организовать в Туркестане агентуру, которая должна была функционировать и после его отъезда. Каждому завербованному агенту он оставлял очень незаметный и невинно выглядевший небрежно оторванный кусочек папиросной бумаги. Такой агентурный знак он переслал через Бориса и мне, как особо удачно завербованному тем же Борисом агенту на случай, если мы разъедемся. Борис сказал мне, чтобы я ждал, когда появится человек и спросит: «Нет ли у вас клочка папиросной бумаги», и вынет другой, который должен точно совпасть с моим по линии разрыва…

Я чувствовал себя так, будто сидел в темном кино и передо мной раскручивался во всей своей логической последовательности фильм, из которого мне были знакомы только отдельные бессвязные кадры и участником которого среди прочих был и я.

3

– С этой же целью, – неумолимо продолжал Листер, – Файзулла связался с белой бандой, а в последние месяцы и сам ушел в тугаи. Он гарантировал банде проход за границу и дал разоруженному и захваченному нами главарю ее, полковнику Полумордвинову, такой же кусочек папиросной бумаги. Однако же ни мне, ни Полумордвинову, как это явствует из допроса, не было ясно сказано, что нас вербует японская разведка, хотя Борис это знал, и нам предоставлялось думать, что это какая-то белая организация с широкими иностранными связями. Случай, опять случай раскрыл, чьим агентом являлся Файзулла, как тщательно они ни скрывали это от своих ближайших сотрудников. Натолкнул меня на правильное решение загадки совершенно непричастный к разведывательным делам человек – здешний старый чиновник, очень скромный и очень дельный, некий Лишкин. Он специалист по палеографии, то есть по древнему письму, а в связи с этим знаток бумаги, чернил, туши и так далее, в какой роли неоднократно привлекался для экспертизы в суде. Когда я ему показал этот агентурный знак – кусочек папиросной бумаги, он определил его как полуфабричную японскую рисовую бумагу. Это подсказало мне целый ряд мыслей и в конечном счете навело на правильный путь. Теперь Файзулла убит в перестрелке, после того как стрелял в товарища Рубцова.

Я вздрогнул. Так этот бешеный всадник с искаженным лицом был Файзулла!

– Но его наследство, – продолжал Листер, – кусочек рисовой бумаги, у нас в руках (Полумордвинов уничтожил свой, когда шел сюда) и еще может оказать нам неоценимые услуги.

Параллельно нам удалось поймать и другую ниточку, ведущую к логову другого паука – английской разведки, пресловутой Интеллидженс Сервис. Несколько месяцев тому назад при проверке на почте корреспонденции до востребования мы наткнулись на несколько писем, написанных по-английски. Глеб мастерски перевел их – кстати, мы подхватили этого молодого человека в Петрограде отчасти в расчете, что здесь может пригодиться его знание английского языка; он был искренне уверен, что едет зайцем, и мы не разуверяли его в этом. Письма эти, подписанные «Люси», задали нам немалую загадку. В них как будто ничего не было, но именно отсутствие чего-либо реального и ставило нас в тупик. Мы пробовали письма и на свет, и на шифры, и на кислоты. Короче говоря, к нашему стыду, ключа к ним мы так и не нашли и отослали эти письма в Москву в надежде, что там удастся их расшифровать. Но что представляло несомненный интерес для нас, это то, что все письма были адресованы сестре-хозяйке больницы, Юлии Викторовне Баранович, которая сама английского языка не знает. Ее отец до нашего прихода входил в белый комитет в Ташкенте. Один из сослуживцев, мастер игры в преферанс, рассказал мне, что однажды видел за картами у Барановича английского агента, полковника Бейли, и носились слухи, что ходил он к нему из-за этой самой Юли. Мы узнали также, что она очень тесно связана с неким греком Кристи, содержавшим на площади киоск вод. Он снабжал Юлю контрабандой из Афганистана. Много помог случайно, опять случайно, подслушанный Глебом, – он показал в мою сторону, – разговор между Юлей и греком в киоске. Я хвалю Глеба за то, что он оценил необычность этого разговора и счел необходимым передать содержание Паше, который был главным секретарем нашего Ферганского центра, хотя Глеб этого и не знал. Несмотря на свою дружбу с Глебом, Паша не подал ему и намека. Я, ввиду важности проблемы с тугаями, оставался все время здесь при экспедиции, и ездившие в город товарищи поддерживали непрерывную шифрованную связь между мной и Ферганой.

Мы установили наблюдение и за греком. У него оказалось много знакомых узбеков, и через Юлю он завязал связи с командирами местного гарнизона. Под видом блестящего молодого военного, сделавшего большую карьеру, ему подсунули коменданта нашего поезда – Соснова. Соснов дал Кристи совершенно дезориентирующую информацию и, наоборот, выудил у него кое-что ценное. Мы узнали, между прочим, что раз или два раза в месяц у будки с газированной водой останавливался верблюд какой-то редкой, видимо не ферганской, а туркменской породы, и Кристи перебрасывался несколькими словами с погонщиком, передавал ему сверток и брал у него другой. Ратаевский показал, что Файзулла яростно ненавидел и грека и этого погонщика; но в чем была причина и суть этой антипатии, Борис не докопался.

Этот грек однажды ездил с Юлей в кишлак, слывший басмаческим, без сомнения чтобы завязать связи. Оттуда он навязался при посредстве Юли в гости к Глебу в макбару, где мы сейчас находимся. Здесь, пользуясь темнотой, выкрал фотоаппарат и снимки его и погонщика, которые Глебу посчастливилось сделать в Фергане. Кристи явно боялся, что снимки могут повести к разоблачениям. Здесь же он подвергся покушению и чуть не был убит, как видно, тем же Файзуллой. Вообще это дело о вражде между Файзуллой и греком я, должен сознаться, до дна не просматриваю; здесь могут играть роль какие-то личные мотивы, которые Файзулла скрывал от Бориса. Эти невскрытые мотивы небезынтересны.

Все подробности о греке и погонщике, так же как сделанные Глебом фото, которые Кристи так неудачно пытался выкрасть, мы послали в Москву. Выяснилось, что грек – это английский офицер Алан Блэйр. Во время мировой войны он был в Греции, потом в Константинополе и, наконец, в составе военной миссии у Деникина. После разгрома последнего он получил задание в Туркестане. А погонщик еще более опасный разведчик. Под видом туземца он был секретным эмиссаром у эмира в 1920 году и уговаривал его уйти в Афганистан под защиту Англии, вероятно, тогда же, когда Файзулла безуспешно соблазнял отца японским вариантом…

«Алан Блэйр, – думал я про себя, когда Листер сделал небольшую паузу. – Так вот кто был этот грек! Как мне врезалось в память это имя!»

4

– В Москве, – продолжал Листер, – установили почтовое отделение, откуда посылались в Фергану письма за подписью «Люси», и очень искусно выследили, кто их посылал. Нам было указано арестовать Юлю, что мы и сделали. Можно быть уверенным, что на первом же допросе это жалкое, пустое и порочное существо сразу же раскрылось бы, и мы получили бы ключ к ряду загадок и, может быть, раскрыли бы всю организацию Интеллидженс Сервис. Но, к сожалению, мы стали жертвой собственной неопытности и непредусмотрительности, противник же действовал быстро и беспощадно. Мы допустили промашку, доверив коменданту доставку Юли в тюрьму, тогда как надо было сделать это самим с соблюдением полной секретности и всяческих предосторожностей. Конвой повел ее через весь город, как обыкновенную воровку, и грек отравил ее. Конечно, мы искали и ищем грека и погонщика, и борьба далеко не кончена: она только началась.

А теперь посмотрим, как разыгрались последние события. Этот молодой человек чуть не спутал нам все карты. Но объясню все по порядку.

Мы позволили Борису беспрепятственно сноситься с бандой в тугаях, я выдал себя за белого офицера, который только и ждет случая отомстить большевикам, принял на работу есаула Погребнякова и давал банде кое-какие мелочи: мешки романовских денег (для них – святыня), английские винтовки, к которым во всем Туркестане не найти ни одного патрона, спирт, табак. Целый ряд наших работников «перебежал» в тугаи. Там выяснился очень пестрый состав банды. В ней оказалось немало обманутых и эксплуатируемых крестьян, русских, узбеков – дезертиров и просто трусов. Наши работники постепенно установили контакт с некоторыми членами банды и достаточно подготовили их к тому, чтобы в нужный момент бросить против белогвардейской верхушки. Может быть, мы немного пересолили с Глебом, не раскрыв ему все карты, но своим незнанием он так хорошо усыплял возможные подозрения, хотя бы того же Бориса, а через него и остальных. Он, как мы узнали через Пашу, решил поднять соседние кишлаки против белогвардейцев, поджечь тугаи и принудить Пашу прислать ему из города вооруженное подкрепление, чтобы разгромить банду, а заодно и наш археологический лагерь, который он искренне считал зловредным контрреволюционным гнездом. Это была чистейшая партизанщина, и виноваты в этом, пожалуй, мы – не надо было до такой степени его изолировать. Он назначил 1 августа днем выступления, однако уже утром 31 июля сами загорелись пересохшие от жары тугаи, и в этот же день совершилась задуманная нами операция.

Белая банда была вынуждена выйти из горевших тугаев и искать продовольствия и коней для бегства за границу. Мы располагали пулеметным взводом под видом саперов и, конечно, могли попросту перестрелять всю банду. Но человеческая жизнь есть прежде всего человеческая жизнь. В банде было много просто обманутых. Мы прибегли к испытанному большевистскому средству – прямому обращению к массе. Товарищ Рубцов и я вышли к ним без оружия и предложили сдаться, гарантируя свободу, работу и хлеб. Заброшенные в стан врага наши люди поддержали это. Когда озверевшие офицеры подняли на нас винтовки, масса обезоружила их.

Загадкой для нас явилось то, что Файзулла, Ратаевский и еще с десяток людей не вышли из тугаев со всей бандой, а, покинув их, кружными путями поскакали к макбаре. Когда мы подошли к ней с пленными офицерами, туда как раз подоспела банда Файзуллы. Увидя нас, они открыли огонь. Файзулла чуть было не застрелил товарища Рубцова. Глеб заслонил его собой…

Рубцов ласково блеснул на меня глазами и продолжал слушать.

– Ну вот, – закончил Листер, – в общем, по этой операции все. Оценить ее – уже не мое дело.

5

– Дело это, конечно, мое, – сказал Рубцов. – Для начала, в новой обстановке, я сказал бы, вы поработали небезрезультатно. Вы обезвредили вооруженную банду и захватили ее главарей. У белогвардейской гидры отрублена одна голова, надо рубить остальные. Вы нашли нить, ведущую к английской разведке, что же, будем добираться до клубка. Файзулла и его японские шефы – тоже не шутка. Надо хорошо все продумать и, танцуя хотя бы от этих рисовых бумажек, используя мертвого Файзуллу и живого Ратаевского, развернуть разведывательную работу. Это наш долг, и мы его выполним.

Как большевик, должен вам признаться, что этот юноша, какой бы зеленый он ни был, быть может, указывает нам самый верный путь в разведывательной работе. Он пошел в гущу населения, объединился с национальной массой, это он и Паша вдохнули в кишлак доверие к советской власти, так что молодежь с одобрения старших готова была выступить с оружием в руках против белых. Это предвестник наших будущих методов, принципиально отличных от капиталистических. План Глеба был скороспелый, по-юношески пылкий и по существу вредный, но искренний, мужественный и честный. Надо похвалить его за это, но сказать ему, чтоб больше никогда так не делал. Инициатива – да, партизанщина – нет.

Да, вот еще. Раз мы уже говорим о Глебе, мне остается неясной одна вещь, может быть, потому, что я не ехал с вами одним поездом. Вы его не посвятили в свой секрет, и он думал, что едет зайцем. Но посвятил ли он вас в свой? Почему он пробирался зайцем в Туркестан и чего он хотел? Зачем, Глеб?

Уклоняться, хитрить или лгать было исключено. Но говорить правду стоило недешево. Я сжал зубы и выжал из себя пять слов:

– Я хотел уехать в Индию.

Оглушительный хохот грянул вокруг. Я лежал красный и потный, готовый провалиться сквозь землю. Лицо кололо.

– Зачем?

– Для революции.

Улыбка сбежала с лица людей, сидевших за столом.

– Эх ты, Монтигомо Ястребиный Коготь! – утирая глаза, все еще полные слез от смеха, сказал Листер.

Мною овладела слабость. Я закрыл глаза. Я услышал мягкий голос Листера:

– Пусть отдохнет наш Афанасий Никитин.

…И потом низкий мужественный голос Рубцова:

– А теперь на рыбалку. Лодки готовы. Мы должны вернуться с рыбой к ужину. Хватит пловов, давайте сегодня уху.

Все встали и, не обращая более внимания на меня, вышли из макбары.

Я остался один со своими мыслями.

Читать далее

Комментарии:
Написать комментарий

Комментарии

Добавить комментарий