Read Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8 Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Рубин эмира бухарского
Глава V ДО ВОСТРЕБОВАНИЯ

1

Приехав домой и отоспавшись после усталости и жары, я утром уселся думать. Опять книги на время опостылели мне. Итак, Паша вновь и вновь обидел меня. Он что-то знал и не хотел со мной делиться. Это было и стыдно и больно. И, наверное, Катя заметила. Не могла не заметить. Впервые я был так унижен при ней. Ясно, Паша и она – это одно, а я другое. Что же делать? Плюнуть на все? Э, нет, плевать на такие вещи не годится. Тут кругом изменники, белогвардейцы, а я нырну в кусты и буду сюсюкать над поэзией, заниматься переводами. Литература бессмертна, я знаю ей цену, и никто не заставит меня усомниться в этом. Но есть и сегодняшний день, сегодняшний долг, сегодняшняя живая драма. Я должен действовать и буду действовать! Без Паши! Нет. Без Паши нельзя. Ведь как он слушал, даже записал то, что я продиктовал. Я нашел и сообщил что-то важное – в этом нет сомнения. А вот что – он мне ничего не сказал… Ну что ж!.. Я тряхнул головой и словно сбросил на время обиду.

Теперь надо подумать о деле. Не сегодня-завтра вернется из больницы Борис. Как я уже решил, буду держать глаза и уши открытыми и соображать, главное – соображать.

Мои размышления были прерваны стуком подъезжавшей арбы. Я выглянул. В ней сидел Борис. Голова его была забинтована.

Что меня научило разыграть симпатию к этой гадине – не знаю, но я подошел и с участием осведомился:

– Здорово, Борис, ну как, цел?

– Цел, – ответил он настороженно.

– Заходи, сделай привал, – пригласил я, хотя до тех пор избегал его, как чумы. Он вошел, но в том, как он опирался на мою руку, как входил, чувствовалась какая-то напряженность.

– Хочешь чаю? – спросил я гостеприимно.

– Да нет, не надо. Мы останавливались в Вуадиле, кормили лошадей, и я позавтракал.

Мы помолчали.

– Да, помнишь, – начал он, – я ведь вез бумаги от Листера, чтоб ты передал Паше…

Он оборвал речь и пытливо поглядел на меня.

– Какие бумаги? – наморщил я лоб. – Я никаких бумаг Листеру не передавал.

– Да нет, – прервал он меня нетерпеливо, – не Листеру, а от Листера. Я вез, а ты должен был передать Паше.

– Ну так давай, свезу, передам.

Чело Бориса явно светлело:

– Да теперь уж не нужно, дубина ты стоеросовая. Я передал Кате.

Тут я нашел уместным имитировать вспышку гнева:

– Тогда чего же ты ко мне пристаешь? И я тебе не дубина стоеросовая. А сейчас пойдешь к Листеру ябедничать, что я чего-то не сделал, – я тебя знаю.

У Бориса явно отлегло.

– Не бойся, черт с тобой, все это не имеет значения.

Даже физически было видно, что момент напряжения прошел. Он размяк, потянулся и сказал:

– Устал я от этой чертовой жары. Можно у тебя тут полежать?

– Ложись, – отвечал я коротко, не желая пересаливать.

– Не понимаю, как ты можешь спать на этом прокрустовом ложе! Неужели не можешь приказать твоим папуасам набить тебе сенник?

– Не могу.

– Как – не можешь? – удивился он.

– Не хочу! – отрезал я. – Не все такие неженки, как ты.

И в самом деле, вряд ли я мог приказать узбекам заботиться о моих личных удобствах. Кроме того, пока Борис не пожаловался, мне и в голову не приходило, что мое ложе жесткое.

Он полежал минут пять, потом начал ерзать, и было видно, что внутри него шла какая-то борьба. Вдруг он поднялся на локте и каким-то элегическим тоном начал:

– А все-таки, если подумать, интересное путешествие мы с тобой совершили, Глеб.

Я молчал.

– Урал, степи, верблюды, а каких только людей мы не видели: киргизы, сарты…

Я неопределенно промычал, боясь сказать что-либо невпопад, что спугнуло бы его.

– Ну ладно. – Он вновь откинулся и лег. – Ты безнадежен.

Еще через несколько минут он спохватился:

– Ну, надо ехать дальше. Хочешь к нам?

Ничто не могло более соответствовать моему настроению и моим намерениям.

– Что ж, давай, – сказал я и поднялся.

2

В лагере я схитрил – притворился, будто вновь разболелась нога, и, когда Листер стал уговаривать меня остаться на несколько дней в лагере, я как бы нехотя согласился. Конечно, я не лежал, а понемногу, прихрамывая, бродил. Рану мою промыли в больнице абсолютно чисто, осколков никаких не было, и она затягивалась быстро, но я делал вид, что с ней не совсем ладно.

Я старался не спускать глаз с Бориса и делал это как можно незаметнее. В тот же вечер, когда все сошлись в палатку обедать, его что-то долго не было. Тогда и я вышел и остался снаружи. Внезапно шагах в двухстах послышался слабый свист. Я взглянул в том направлении и увидел, что на одном из деревьев на окраине лагеря развевалось желтое полотенце, которого я прежде не замечал, и от него быстро удалялась фигура Бориса. Я вернулся в палатку. Минут через пять явился Борис в веселом, хотя и немного взвинченном состоянии, занял место за столом и приступил со всеми вместе к еде. Я сделал вид, что мне нехорошо и вышел на воздух. Снаружи никого не было, все, от начальника до последнего рабочего, сидели у котлов и ужинали. Я присел за угол палатки и стал вглядываться туда, где развевалось полотенце. Вдруг мои глаза различили волнообразное колебание в траве, будто что-то двигалось сквозь нее от тугаев и оставляло на мгновение след, как в воде. Движение прекратилось у самого полотенца, прошли еще две-три минуты, и вновь началось колебание в траве, но только в обратном направлении – к тугаям. Что же, вывод ясен – Борис передал письмо, которое я нашел вчера в его кармане. Полотенце было сигналом. Из тугаев пришли за письмом, а теперь шли обратно. Итак, моя догадка была правильной: Борис в самом деле в контакте с белогвардейцами из тугаев, действует по их поручению и посылает им секретные донесения. Хорошо было удостовериться в этом. А у Бориса приятель Файзулла. Тоже интересно, нет ли и здесь связи.

Я вернулся в палатку, заявил, что мне лучше, и принялся за плов.

3

Я жил в лагере день, другой, третий.

Из головы не выходило то место из письма Бориса, где он говорил, что собирается обработать Листера. Листер мне нравился, и у меня не возникало никаких сомнений ни в его честности, ни в благородстве, но кто знает, на чьей стороне были его симпатии. Я вновь вспоминал разговор в дороге в ту ночь в багажном сарае, когда Толмачев спросил Листера: «Ну, а вы как живете с большевиками, Эспер Константинович?» И он ответил: «Живу». Это можно было понять: и «живу как с родными» и «пока терплю». При всех условиях это был уклончивый ответ. Я решил заглянуть к Листеру: быть может, удастся получить какой-нибудь ключ к нему.

Листер не раз говорил, что ему приятно мое общество, и всегда приветливо встречал меня. Его интересовало все, что я рассказывал об Индии и о своих занятиях; он же делился со мной опытом, зрелыми суждениями. Возможно, у него был сын моего возраста, но он никогда не говорил об этом.

Наш разговор зашел о главных течениях индийской философии, но уже в самом начале он был прерван заглянувшим в палатку Ратаевским.

– А, Борис, – окликнул его Листер. – Заходите, что у вас?

– Да ничего, Эспер Константинович, я так. – Он покосился на меня.

Я сообразил, что, быть может, Борис намеревается приступить к «обработке Листера», как он писал в записке.

– Хочу просить у вас извинения, Эспер Константинович, – встал я, – но у меня голова болит, я, пожалуй, пойду.

Листер внимательно поглядел на меня:

– Ну что ж, не имею права вас задерживать.

4

Я вышел из палатки, отошел на несколько шагов, потом неслышно подошел сзади. Я услышал весь разговор от слова до слова, кроме, разумеется, начала.

– Да слухи такие, – говорил Борис. – И не дай бог попасть в этот суп, когда начнется. А вы слышали?

– Кое-что слышал, – сдержанно ответил Листер.

– По-моему, всякий здравомыслящий человек должен смотать удочки, пока не поздно, а то потом, когда начнется всеобщая резня по-азиатски – вы ведь знаете этих дикарей, – тогда не одним большевикам, но и нам ног не унести.

Листер молчал, видимо обдумывая или колеблясь.

– Ну, до этого еще далеко…

– Далеко? – разгорячился Борис. – Здесь восемьсот офицеров в окрестностях одной Ферганы, тысяча сартов, да еще ожидается удар со стороны Афганистана. Всех урусов, кто не будет на стороне восставших, прирежут, как кур. Господа комиссары, конечно, навострят лыжи, а вот мы куда?

– Да, куда? – спросил Листер прямо.

– Куда? Весь отряд уйдет за границу! До нее рукой подать. Советская власть кончается в пяти шагах, за пределами последнего комбеда. И взять с собой что есть.

– Черт его знает! – вырвалось у Листера. – Действительно, если подумать…

– А что вас связывает с ними? Что вы им должны? Что, вы вместе с ними свиней пасли? Плюнуть, взять все ценное – и за границу.

– Нагонят, отберут, расстреляют, – деревянным голосом отвечал Листер.

– Кто нагонит, отберет, расстреляет? Это офицерский-то корпус? Никогда в жизни! А вы, бывший офицер, – в нем желанный гость.

– Так-то оно так, – постепенно уступал Листер. – А уйдешь, там с голоду подохнешь.

– Это с оружием-то? Да что вы! У кого оружие, тот в этих краях не только сыт и одет – это ерунда, но все золото, все блага – все принадлежит ему. Не забудьте, что туземцы все без исключения – бараны и трусы. Покажи им одни ножны русской шашки, и они…

– Это, между прочим, я слышал сто раз, – возразил Листер, – во время гражданской войны. А какой результат? Победа над большевизмом и прочие большие прожекты – это у меня во вторую очередь, а вот моя личная судьба меня более или менее кровно интересует, и тут…

– Эспер Константинович, – Борис, должно быть, схватил и держал его за руки, – поверьте мне, об этом как раз весь разговор, этому мы научены – единственной вещи: каждый за себя, устраивайся как можешь, надо взять и уйти, вот задача.

– Пожалуй, вы правы, – с последними остатками колебания в голосе ответил Листер, – но еще раз: как, что, когда? Все зависит от этого. Я ведь не мальчик и не деревенщина, чтобы покупать кота в мешке.

– Предоставьте это мне, – задохнулся Борис. – Я вам в свое время все сообщу. У меня такие заграничные связи, что вам во сне не снились. Родной дядя, брат отца, – вождь эмиграции за границей, председатель офицерского союза, генерал-лейтенант.

Послышался шум отодвигаемых табуреток. Что, они пожимали друг другу руки, что ли?

– Ну я рад, что вы так отнеслись, – говорил Борис. – Иначе и быть не могло. Вы же наш, что вам делать с этими хамами?

Наступила маленькая пауза.

– Ну, а ваши эти сибиряки, как они? Можно на них полагаться?

Листер явственно хмыкнул:

– Да это барабанные шкуры. Пойдут куда угодно, где больше дадут. Я с ними сам поговорю.

– Хорошо. А вот этот еще последние дни все путается под ногами, недопеченный филозоф Глеб? Вы что-то к нему неравнодушны. По-моему, ему лучше даже не намекать. Вы ведь знаете, он дружок Паши, а Паша в ревкоме, и, кажется, по секретной части. Разболтает, а того и гляди, продаст.

– Нет, он не опасен, но, конечно, лучше подальше.

Беседа кончилась. Больше ждать было нельзя, иначе Борис, выходя, мог накрыть меня, и тогда моим разысканиям и самому мне – конец. Я начал неслышно отползать в сторону, как вдруг из палатки донесся громкий яростный голос, звук глухого удара, падение тела. Пригнувшись, я быстро, насколько позволяла нога, вернулся на прежнее место.

Я услышал чей-то хрип, как будто кого-то душили, и несдержанный, полный бешенства голос Листера:

– Чекистская гадина, ты пришел сюда провоцировать! Я тебя сейчас прикончу, и никто слова не скажет. Мало того, что моего отца и двух братьев красные свиньи расстреляли, последнее имение отобрали, самого полтора года в тюрьме гноили, теперь ты приходишь, чтобы поймать меня на удочку. Говори, кто тебя послал? Восемьсот офицеров выдумал, негодяй, и глазом не моргнул!.. Говори, скотина, перед смертью…

В ответ слышался слабый, прерывающийся голос Ратаевского:

– Я не могу… пустите… клянусь словом офицера…

Он захлебнулся.

Очевидно, Листер ослабил железное кольцо вокруг шеи Бориса, потому что наступила пауза.

– Эспер Константинович, разве можно так, неужели вы не отличаете своих?

– Мерзавцы, – бормотал Листер, – убийцы… Чем ты докажешь, что ты не лжешь и не провоцируешь?

– Да чем угодно. Хотите, пойдем в тугаи вместе, там полковник Полумордвинов и атаман Зубов – их знает весь Туркестан… и есть еще один, более интересный человек из-за границы.

– Кто такой?

Ратаевский сдержался:

– Познакомлю. Увидите.

После небольшого молчания он искательно переспросил:

– Так привести? Или туда пойдем?

– Никуда я не пойду. А сумеете привести так, чтоб совершенно незаметно?

Ратаевский поколебался:

– Сумею. Только они тоже захотят чего-то реального. Им нужно оружие, патроны, медикаменты – все это у вас есть или можете достать.

– Дам, – отрубил по-солдатски Листер. – Ну идите, довольно на сегодня. И смотрите…

Я отполз, добрался до своей палатки и влез на свое место. Через несколько минут вошел Борис и лег невдалеке от меня.

5

Последующие дни я был свидетелем самых постыдных событий. Я решил не выходить из палатки, так как Листер и Борис, несомненно, должны были теперь остерегаться меня.

Однажды вечером после уйгурских пельменей, каурдака*Kayрдак – узбекское блюдо из баранины и картофеля., дыни и чая, когда все постепенно улеглись, из тугаев вынырнуло несколько фигур, которые, озираясь и переползая, достигли палатки Листера. В темноте трудно было разобрать, но люди показались мне оборванными, лица заросшими. Что происходило в палатке у Листера – не знаю, но назад посетители вышли примерно часа через полтора, слегка пошатываясь под тяжестью мешков, которые они несли.

На следующее утро мимо нашего лагеря прошли две лошади с вьюками, а днем еще четыре и, не останавливаясь, подались прямо в тугаи. Все это происходило среди бела дня. Часовые-узбеки вопросительно поглядывали на русских командиров, безмолвно спрашивая, не остановить ли это непонятное движение и не открыть ли стрельбу, но те только безучастно смотрели или отворачивались. Откуда везли эти вьюки? Вид их будто мне знаком. И вдруг как молния осенила догадка. Не от меня ли, из макбары? Я облился потом: они делали меня невольным участником.

Зайдя к Листеру и почти не глядя на него (до того он стал мне ненавистен с тех пор, как я узнал, что он пошел на предательство), я сказал, что думаю отправиться к себе, если я ему не нужен.

– Да чего лучше, – ответил он. – Я и то хотел вам сказать. Тут столько людей, что вы должны чувствовать себя одиноким. Езжайте!

Тон его голоса был настолько сочувственным и простым, что я чуть было внутренне не потянулся к нему.

По приезде в макбару я сразу же бросился в ту келью, где были навалены ящики, мешки и бочки. В середине зияла брешь: очевидно, уже немало было вынесено. Из расспросов узбеков я выяснил, что сюда приезжал один из трех мушкетеров, Феоктистов, и сам выбирал и отгружал вьюки. И все это за моей спиной, когда меня уговаривали подольше остаться в лагере. Они вывезли, конечно, самое ценное, такие вещи, как… Тут краска стыда залила мне щеки. Ведь я не знал, что было в келье, что привозилось в течение целого месяца. Я не интересовался тем, что делалось у меня под носом, я вел себя со своими индийскими стихами, как последний юродивый или дурачок. «Недопеченный филозоф», как назвал меня Борис.

Я опять расспросил узбеков и с грехом пополам выяснил, что они увезли. Это был главным образом медицинский спирт, что достался нам от военного госпиталя, и несколько ящиков с английскими винтовками «Ли-Энфильд», очевидно захваченными в качестве трофеев у врага во время гражданской войны. При осмотре кладовой я обнаружил несколько ящиков с медикаментами и взял небольшой запас их себе.

На следующее утро я решил, не теряя ни минуты, отправиться в город к Паше – к кому еще я мог ехать? Для того чтобы моя поездка в такой момент не возбуждала подозрений, я подъехал сначала к лагерю и объявил там, что рана моя нуждается в лечении.

В Фергане я рассказал Паше все, как было. И на этот раз он слушал, не проронив ни слова; когда же я спросил, что мне делать, он ответил:

– Пока ничего. Смотри и слушай.

– Но делать что?

– Да ты уже сделал, что нужно.

– А теперь дать им делать, что хотят? – вырвалось у меня.

– Ты не один, – тихо сказал Паша.

– Да, вот еще что, Паша, – начал я после некоторой паузы, когда мне удалось овладеть собой, – недалеко от нас есть басмаческий кишлак. Я забрел туда, приняли как будто любезно, но было что-то двойственное, и я не мог ручаться, что к концу угощения не прирежут. Спрашивал Рустама – помнишь, ты спас его сестренку Лейлу, – он сказал, что советская власть сильно обидела кишлак, грабили, убивали: статочное ли это дело?

Паша сначала вспыхнул, как всегда, когда кто-либо набрасывал тень на любимое, потом наморщил лоб:

– Подожди, я как будто краем уха что-то слышал. Посиди, я сейчас узнаю.

– Где ты узнаешь? – удивился я.

– Да тут кое-кто, наверно, помнит, – уклончиво ответил он.

Через десять минут он вернулся совсем невеселый.

– В самом деле было такое дело. В местную большевистскую организацию, как пришли наши, пробрался один беляк и действительно мучил и насильничал и грабил. Его разоблачили, но было уже, конечно, поздно. Кишлак он восстановил против себя крепко, и многие поклялись мстить.

– А кто этот беляк? – после некоторого молчания спросил я.

– Да некий есаул Погребняков из дутовской казачьей части, а здесь выдавал себя за комиссара, потом ушел в банду.

– Это куда же?

– Он скрывается от нас и одновременно от кишлачников. Те его разорвут на тысячу кусков, если поймают.

– Не в тугаях ли он? – вырвалось у меня.

Паша с интересом посмотрел на меня:

– Что ж, и это может быть.

До этого момента что-то в нашем свидании было принужденным и неудовлетворительным. Но вот внезапно Паша ожил.

– Тут еще одна вещь, – сказал он, – есть работенка для тебя. – Он вынул из ящика стола небольшую пачку бумаг. – Вот письма, прибывшие сюда из Москвы до востребования, они чем-то обратили на себя внимание, и их вскрыли. Они на английском языке. Посмотри, что там получается. Никто не должен видеть их у тебя. Завтра вечером к тебе заедет узбек-верховой, остановится напоить лошадь и скажет: «Потерял лепешки по дороге, нет ли по милости аллаха у вас?» Ты заранее заделай письма и твой перевод в лепешку и отдай ему.

Читать далее

Комментарии:
Написать комментарий

Комментарии

Добавить комментарий