Read Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8 Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Возвращение Скарамуша Scaramouche the Kingmaker
Глава XXXII. РАЗВЕНЧАННЫЙ

Филиппо был крупным, грузным мужчиной. Его тягучий голос, медлительная речь приковывали внимание и чуть ли не завораживали слушателей.

Не подозревая о том, что Андре-Луи управляет им, словно марионеткой, он произносил вложенные ему в уста слова, наивно считая себя их автором. Андре-Луи так ловко манипулировал им, что, не ведая того, Филиппо повторял те самые фразы, которыми молодой человек, великолепно разыгравший республиканское рвение, поразил депутата накануне.

— Пусть маски обманщиков упадут! — Грозная метафора принадлежала Андре-Луи, и Филиппо, пленённый этим образом, не постеснялся её присвоить.

— Пусть маски обманщиков упадут! — Свирепо начал Филиппо свою речь к вящему испугу Конвента. — Пусть люди знают, кто из деятелей, называющих себя слугами народа, действительно трудится на благо нации. Строгость к себе и другим — веление времени. Давайте же начнём с себя.

Филиппо сделал паузу, а затем швырнул ничего пока не понимающему собранию свою перчатку.

— Я требую, чтобы каждый член Конвента в течение недели представил отчёт о размерах своего состояния до революции. Если оно с тех пор увеличилось, депутаты должны указать, за счёт чего это произошло. Я предлагаю Конвенту принять декрет, по которому любой депутат, не выполнивший это требование в назначенный срок, объявляется изменником.

Большинство депутатов выслушали Филиппо довольно-таки безразлично, но для значительного меньшинства его предложение прозвучало как гром среди ясного неба. Трудно передать, какой ужас испытали представители суверенного народа, нажившие богатство неправедным путём. И никого требование Филиппо не потрясло сильнее чем участников махинации с Индийской компанией. Ужас буквально приковал к месту Шабо, Делонэ, Базира и Жюльена.

Жюльен, самый проницательный из всех, и, вероятно, самый искушённый мошенник, размышлял над немедленным побегом. Он сразу понял, что всё потеряно, и ясно увидел, какое наказание последует за разоблачением. Он был благодарен Филиппо за недельную отсрочку. Через неделю он, Жюльен, будет далеко; там, где когти закона его не достанут.

К Делонэ после первого потрясения вернулось самообладание. Присущая ему медлительность проявлялась не только в движениях, но и в мышлении. Ему требовалось время, чтобы разобраться в происходящем, рассмотреть дело со всех сторон. А пока он ещё не пришёл ни к каким выводам.

Базир обладал настоящим мужеством. Сломить его было нелегко. Он решил бороться до последнего дыхания.

Инстинкт самосохранения Шабо тоже толкал его на борьбу. Но если источником решимости Базира было мужество, то Шабо руководил исключительно страх. Он бросился в драку с отчаяньем загнанного зверя, бездумно, безоглядно. Поднявшись на трибуну вслед за Филиппо, он яростно воспротивился предлагаемому закону.

На какую бы тему ни говорил Шабо с трибуны, он всегда кого-нибудь обличал. Именно репутация грозного обличителя принесла ему популярность. Не изменил он себе и теперь. Бледный, запыхавшийся, он обвёл слушателей диковатым взглядом и приступил к разоблачениям.

— Контрреволюционеры трудятся, не покладая рук, чтобы посеять в Конвенте семена раздора, чтобы бросить на его депутатов тень несправедливого подозрения, — заговорил Шабо, не подозревая, насколько близок он к истине. — Кто сказал вам граждане, что они не ставят перед собой цели отправить вас всех на эшафот? Мне нашёптывали, но до сегодняшнего дня я не верил, что очередь дошла и до нас. Сегодня — Дантон, завтра — Бийо-Варенн, так дойдёт и до самого Робеспьера. — Шабо не предполагал, насколько точно его пророчество. Называя эти имена, он надеялся только припугнуть Конвент и, возможно, заручиться поддержкой тех, кого перечислил. — Кто сказал вам, что изменники не добиваются всеми правдами и неправдами обвинения самых выдающихся патриотов?

Шабо обрушивал на Собрание эти риторические вопросы со всей страстью, на которую был способен, и тем не менее его не покидало ощущение, что ему не удаётся возбудить интерес у коллег. А глухой ропот галёрки напомнил ему первый отдалённый раскат грома. Неужели над его головой вот-вот разразится буря? Неужели он вознёсся так высоко только для того, чтобы встретить столь бесславный конец? Ужас Шабо достиг пика. Он вцепился в бортик трибуны, чтобы не упасть, провёл языком по пересохшим губам и заговорил снова.

Но он больше не был великим обличителем. Неожиданно его амплуа изменилось. Теперь он превратился в смиренного просителя. Впервые за всё время существования Конвента маленький воинственный экс-капуцин произносил подобную речь. Он умолял Собрание не допускать принятия декрета, который может ударить хотя бы по одному из них. Любого представителя следует выслушать прежде чем выносить ему обвинение.

Его перебил голос из зала:

— А как же жирондисты, Шабо? Разве их выслушали?

Шабо умолк и безумным взглядом обвёл ряды законодателей, пытаясь понять, кому принадлежит голос. Его мозг сковало страхом. Он не мог найти ответа, словно кровь убитых жирондистов, восстав, душила его.

Тут раздался другой голос, спокойный и властный. Он принадлежал Базиру, который сохранил мужество, а вместе с мужеством — способность соображать. Он встал с места и произнёс слова, которые должен был произнести Шабо.

— Жирондистов обвинил и приговорил к смерти народ. Тут не может быть никаких параллелей. Сейчас на основании невразумительных обвинений ведётся наступление на истинных друзей Свободы. Я поддерживаю предложение Шабо. Я требую, чтобы его приняли.

Следом выступил депутат, который поддержал Базира в том, что любого члена Конвента нужно выслушать, прежде чем выносить обвинение, но в остальном согласился с Филиппо. Тех, кто попытается обойти предложенный декрет, следует объявить вне закона.

Базиру и тут не изменило хладнокровие.

— Нельзя осудить человека, который пытается избежать обвинения. Он действует, руководствуясь элементарным инстинктом самосохранения. Когда жирондисты приняли декрет об аресте Марата, тот счёл за лучшее скрыться. Осмелится ли кто-нибудь из присутствующих осудить поведение великого патриота?

Никто, конечно же, не осмелился. И тогда Жюльен, вдохновлённый мужеством сообщника, дополнил его выступление последним доводом и, тем самым, положил конец дискуссии.

— Если частное лицо пытается уйти от обвинения, его не объявляют вне закона. Почему же к представителям народа закон должен быть более суров, чем к частным лицам?

Поскольку у многих представителей имелись веские причины воспротивиться расследованию, требуемому Филиппо, Конвент с радостью ухватился за разумный довод Жюльена и закончил дебаты. Предложение Шабо приняли, и нечистые на руку представители вздохнули с облегчением.

Казалось бы, Шабо одержал победу. Но человек, вдохновивший Филиппо, сдаваться не собирался. Стоя на балконе, Андре-Луи слушал, наблюдал и подыскивал нового кандидата на роль орудия судьбы. В тот же вечер его видели с голодранцем-адвокатом по имени Дюфорни, который пользовался репутацией выдающегося патриота и был заметной фигурой в Якобинском клубе.

На следующий вечер этих двоих опять видели вместе, на этот раз в самом Якобинском Клубе; и там Дюфорни поднял свой голос против вчерашнего выступления Шабо и Базира в Конвенте. Он призвал якобинцев потребовать у Конвента проведения расследования, которое выявило бы мотивы поведения этих двух представителей.

Предложение встретили аплодисментами, которые сами по себе показывали, до какой степени упала популярность Шабо.

Шабо, тоже присутствовавший в клубе, почувствовал, что у него подгибаются колени. Он едва не расплакался при мысли, как легко заманили в западню. И худшее ещё ждало его впереди. Дюфорни только открыл шлюзы.

Отчаянье придало Шабо сил. Он поборол страх и поднялся на трибуну, чтобы представить собравшимся свои объяснения. Неискоренимая страсть к обличениям возобладала и на этот раз. Шабо заговорил об измене, о заговоре, об агентах Питта и Кобурга. Но если раньше его ораторский пыл вызывал у публики воодушевление, то теперь он принёс Шабо лишь насмешки. Его перебивали, над ним глумились, требовали говорить по существу, не о Питте и Кобурге, а о себе самом. Шабо, совершенно не подготовленный прошлым опытом к такой враждебной реакции, запинался, потел, мялся, и наконец, приняв поражение, начал спускаться с трибуны. И тут раздался визгливый женский крик, от которого у него застыла в жилах кровь.

— На гильотину!

Этот ужасный клич подхватили со всех сторон. Шабо замер на ступеньке, лицо его посерело. Он поднял над головой стиснутый кулак, призывая к молчанию, и крики, гремевшие под сводами зала, стихли.

— В чём бы ни обвиняли меня враги, я всегда стоял на страже интересов народа! — крикнул он надтреснутым голосом.

С этим невразумительным заявлением он спустился на ватных ногах с трибуны и под враждебными и насмешливыми взглядами тех, кто ещё вчера считал его полубогом, рухнул на ближайшую скамейку.

На трибуну снова взбежал Дюфорни.

— И это предатель ещё смеет утверждать, что стоит на страже интересов народа! Человек, оскорбивший общественное мнение женитьбой на иностранке, на австриячке, выдаёт себя за благодетеля родины!

Шабо вскинул голову. Это что-то новое! С этой стороны он не ожидал нападения. Значит, прежних обвинений им недостаточно. Значит, существует заговор с целью уничтожить его? Шабо обвёл зал безумными глазами и наткнулся на взгляд Андре-Луи, который с любопытством его разглядывал. И было в этом взгляде нечто такое, от чего Шабо пронзило ледяной иглой ужаса. Что делает здесь Моро? Что связывает предприимчивого дельца с негодяем Дюфорни? В Шабо проснулось смутное подозрение, но он тут же забыл о нём, услышав продолжение речи Дюфорни.

— Какую наглость, какое презрение к собственному народу и его чувствам надо иметь, чтобы выбрать такое время для такого брака! Он играет свадьбу с австрийкой в тот час, когда Антуанетта стоит перед революционным трибуналом, когда страна, окружённая наёмниками чужеземных деспотов, осыпает иностранцев проклятиями; когда наши братья на границах оставляют жён вдовами, а детей — сиротами. И в такой момент Шабо заключает выгодный брак с женщиной из Австрии. Ему не приходит в голову поинтересоваться, не связана ли она узами родства с теми, кто служит интересам врагов Франции.

Тут Шабо не выдержал и вскочил с места. По крайней мере на это обвинение он может дать достойный ответ. Он бросился защищать Фреев. Он напомнил собравшимся, что Юний достойный член этого клуба, философ, патриот, первый представитель свободомыслящей Европы, человек, который пошёл на значительные жертвы, чтобы жить в благодатной тени дерева Свободы.

— На жертвы, которые позволили ему исчислять своё состояние миллионами, — перебил его чей-то насмешливый голос.

Несмотря на смятение, в котором пребывали его чувства, Шабо показалось, что он узнал голос Моро. Но ему оставили мало времени на размышления. Зал снова разразился негодующими криками. Теперь Шабо обвиняли в изворотливости, в бесстыдстве, которым только и можно объяснить наглую ложь в защиту австрийского еврея, этого упыря, жиреющего на народных бедствиях.

Потом к обвинениям против нации добавились обвинения против человечества. И его снова огласил Дюфорни, дождавшийся тишины, чтобы ни единое его слово не потонуло в шуме.

— До женитьбы, Шабо, у тебя была сожительница-француженка, которая недавно стала матерью. Как ты обошёлся с ней? Молчишь? Ты бросил любовницу с собственным ребёнком, оставил их умирать от голода.

— Это известие вызвало новый взрыв негодования. Присутствующие в зале женщины готовы были растерзать Шабо. Ему припомнили монашеское прошлое. Теперь отступничество, которое прежде принесло ему славу просвещённого республиканца, приписали потворству порочным наклонностям.

Яростные нападки вконец сломили дух Шабо. Сотрясаясь от рыданий, бормоча себе под нос невразумительные беспомощные угрозы в адрес своих обвинителей, он на непослушных ногах вышел из клуба, который стал местом его унизительного поражения.

Он отправился домой, в роскошные апартаменты на улице д'Анжу, и недавно желанная роскошь теперь казалась ему проклятием. Теперь он, возможно, поплатится за неё головой. Он шёл и спрашивал себя, какой враг так внезапно, без всякого предупреждения, выскочил неведомо откуда, чтобы вцепиться ему в горло.

Братья Фрей выслушали рассказ новоиспечённого шурина с тяжёлым сердцем. Шабо ничего от них не утаил. Но когда он заговорил о тайном, невидимом враге, испуг Юния сменился презрением. Юний был трезвомыслящим, практичным человеком. Лепет Шабо о мифическом неприятеле и дурных предчувствиях выводил его из себя.

— Тайный враг! Фу! Какой тайный враг может у тебя быть? Обманутый муж, жену которого ты соблазнил? Какой-нибудь недотёпа, которого ты облапошил? Друг или родственник какого-нибудь бедняги, отправленного тобой на гильотину? Подумай. Ничего подобного не припоминаешь?

Шабо задумался. Он знал, что виноват во всех перечисленных грехах, и не только в них. Но он не мог вспомнить никого, кто подходил бы на роль мстителя.

— Тогда успокойся и перестань забивать себе голову всякими бреднями. Твой тайный враг — обычная зависть, которую вызывают богатство и успех. Ты — величайший человек во Франции после Робеспьера. Неужели тебя с твоим положением, с твоей популярностью могут уничтожить низкие завистники? Пусть этот негодяй Дюфорни распаляет якобинцев. Якобинцы — не народ. А именно народ правит сегодня Францией. Обратись к нему. Он тебя не оставит. Наберись мужества, дружище.

Стараниями не потерявшего присутствия духа Юния Шабо несколько оправился от пережитого потрясения. Ночью он обдумал своё положение и возможную линию поведения и до наступления утра принял решение. Он пойдёт к Робеспьеру. Неподкупный не останется безразличным к его судьбе. Он, Шабо, представляет слишком большую ценность для партии Горы, а ей предстоит тяжёлая борьба.

В последнее время ходили упорные слухи о грядущем сражении между Дантоном и Робеспьером, вызванные расхождением их политических взглядов. Робеспьеру понадобится поддержка всех его друзей. И за исключением Сен-Жюста, который в последнее время высоко взлетел, никто не мог оказать Робеспьеру более ценную помощь, чем Шабо.

Шабо успокоился и стал обдумывать версию событий, которую изложит Робеспьеру. Едва наступило утро, как он отправился на улицу Сен-Оноре, в дом краснодеревщика Дюплэ, где жил Неподкупный.

Читать далее

Комментарии:
Написать комментарий

Комментарии

Добавить комментарий