Read Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8 Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Возвращение Скарамуша Scaramouche the Kingmaker
Глава XXXIV. ПИСЬМО ТОРИНА

К полудню лихорадило весь город. Толпы наводнили сады Тюильри. Толпы шагали по улицам и вопили, требуя смерти всем и вся. Толпы захватили холл Якобинского клуба. Толпы ревели у здания Конвента. Рыночные торговки на галёрке зала заседаний визгливо выкрикивали оскорбления в адрес отсутствующих законодателей и требовали, чтобы им сообщили, кому они теперь могут доверять.

Вопрос этот в то утро был на устах каждого патриота. Если Шабо изменил своему долгу, кому же верить? Если Шабо злоупотребил своим положением, чтобы обманывать народ, кто же честен?

В бурлящем людском потоке, затопившем улицы, крутились люди, которые стремились ещё больше разжечь гнев толпы и направить его в определённое русло. Их внешний вид — от красных колпаков на головах до деревянных башмаков на ногах — ничем не отличался от внешнего вида патриотов — простолюдинов. Они гневно кричали, что Франция сменила одних тиранов на других, и последние ещё более жадно сосут кровь несчастного народа. Озверевшая толпа растерзала какого-то щёголя. Вся вина несчастного заключалась лишь в том, что он напудрил волосы. Какая-то мегера, увидев его подняла крик, что он посыпает голову мукой в то время, когда у людей нет хлеба.

Положение оказалось настолько угрожающим, что властям пришлось выпустить на улицы все силы Национальной Гвардии, чтобы восстановить хоть какое-то подобие порядка и защитить членов Конвента от народного гнева.

Де Бац оставался в своей комнате на улице де Менар, чтобы любой из его усердных агентов, ведущих подстрекательскую работу на улицах, знал, где его найти. Барон нервно мерил шагами маленький салон, то и дело, останавливаясь, чтобы послушать рёв разъярённого Парижа. К его возбуждению примешивалось беспокойство за Андре-Луи, который ушёл куда-то рано утром, ни словом не обмолвившись, куда и зачем идёт.

Андре-Луи вернулся вскоре после полудня. Его бледность, поджатые губы и лихорадочный блеск в глазах свидетельствовали о подавляемом возбуждении.

— Где ты был? — накинулся на него де Бац.

Андре-Луи сбросил плащ.

— Принимал благодарность от Комитета общественной безопасности. — И он сообщил, наконец, нахмурившемуся барону об отчёте, представленном Конвенту два дня назад.

— Это сделал ты? — В недоверчивом тоне гасконца явственно проскользнуло нотка обиды.

— Ну, нужно же мне было упрочить своё положение. Агент должен что-нибудь делать, чтобы оправдать своё существование. После вчерашней вспышки в Конвенте я понял, что должно произойти. Я хорошо изучил Шабо. Он неизбежно предал бы сообщников, и мне нужно было его опередить. Так что я лишь ускорил то, что и так должно было случиться, — не без пользы для себя. Я очень предусмотрителен, Жан.

— И очень скрытен. — Де Бац не скрывал досады. — Почему ты не поделился своей уверенностью со мной?

— Боялся, что будешь возражать. Кроме того, я делюсь ею сейчас. Мог и вообще ничего не сообщать.

— Благодарю за откровенность. Кого ты выдал в своём отчёте?

— Всех, на кого донёс Шабо, за исключением Бенуа. С ним, я надеялся, можно повременить, но Шабо предал всех. Это можно было предвидеть. Впрочем, он ещё, быть может, сумеет спастись. У остальных же нет ни одного шанса.

Потом Андре-Луи объяснился немного подробнее, сумев рассеять отчасти, хотя и не совсем, досаду барона. Де Бац продолжал упрекать друга в излишней скрытности.

— Разве я где-нибудь допустил ошибку? — защищался Андре-Луи. — Послушай, что творится на улицах! Боже мой, да мы с тобой, Жан, подняли бурю, которую непросто будет усмирить.

И он был прав. В «Мониторе» можно прочесть о волнениях последовавших за тем дней. В Конвенте гремели яростные речи, обличавшие коррупцию. Законодатели всеми силами старались восстановить пошатнувшееся доверие народа, о чём свидетельствует сама формулировка обвинения, предъявленного Шабо и его сообщникам: «казнокрадство и заговор с целью очернить и уничтожить революционное правительство».

Но буря всё не утихала. Чтобы умерить ярость обманутого народа, Конвент санкционировал арест за арестом. Не избежали заключения и братья Фреи и даже несчастная Леопольдина. Даже Робеспьера напугала сила землетрясения, до самого основания потрясшего Гору. Он спешно вызвал из Страсбурга Сен-Жюста. В этот страшный час архангел революции должен быть в Париже, подле своего божества.

Сен-Жюст примчался и направил всю свою энергию и ловкость на восстановление подорванного доверия.

Речь оратора производит впечатление на слушателей, только если оратору доверяют. Сен-Жюсту доверяли. Он снискал репутацию аскета. Все стороны его жизни отличала спартанская строгость. Он был примером всех гражданских добродетелей. Он страстно требовал чистоты морали от других, но никто не мог бы обвинить его в том, что он менее требователен к себе.

Поэтому, когда Сен-Жюст гневно обрушился на уличённых в коррупции коллег-депутатов, народ решил, будто слышит наконец собственный голос, предъявляющий обвинение Ковенту. Сен-Жюст взялся за дело с такой ловкостью, что ему удалось на только погасить негодование против Горы, но и извлечь для своей партии выгоду из ситуации.

Он воспользовался бесстыдным мошенничеством, приведшим к падению Шабо и компании, как предлогом, чтобы списать на них все народные бедствия. Люди голодают, уверял он, потому что шайка низких негодяев присваивала и растрачивала народное добро. Он возблагодарил небо, что всё обнаружилось не слишком поздно. Причинённый ущерб можно ещё возместить. Стоит только преданным делу законодателям распутать клубок махинаций продажных коллег, как тут же придёт конец всем несчастьям.

Убеждённые его доводами, люди поверили всем обещаниям. Доверие к Конвенту было восстановлено, а с ним и спокойствие и готовность мириться с неизбежными трудностями перехода от тирании к свободе.

Победа, которую принёс Сен-Жюст своей партии, отчасти объяснялась благоприятным поворотом в ходе военных действий. Сен-Жюст сумел подтвердить свои способности и потрудился в Страсбурге на славу. Правда, Тулон благодаря уловкам вероломного Питта по-прежнему оставался средоточием реакции, но в остальных частях Франции республиканские войска одерживали одну победу за другой и неуклонно гнали врага к границам.

А вскоре внимание толпы переключилось на борьбу титанов. Дантон и Эбер сцепились в смертельной схватке. Следует отдать должное неукротимости духа и мужеству Дантона, выбравшего именно это время для того, чтобы померяться силами с человеком, столь влиятельным, сколь влиятельным был «папаша Дюшес». К словам этого газетчика, одиозной во всех отношениях личности, прислушивались и Коммуна, и полиция, и революционная армия, и даже Революционный трибунал. Он был анархистом, то есть противником всякой власти, он решительнее, чем кто бы то ни был, защищал кровопролитие и способствовал свержению короля, а позже и самого Господа Бога в лице государственной религии.

Дантон мыслил конструктивно. Он решил, что революции принесено уже достаточно жертв и настала пора восстановления порядка и уважения к власти. Он вернулся и Арси, чтобы проповедовать умеренность, но наткнулся на жёсткое противодействие Эбера. Между ними началась война.

Робеспьера такое положение вещей вполне устраивало. Он сохранял нейтралитет и наблюдал. Как бы ни опьяняло его растущее могущество, он сознавал, что путь к единоличной диктатуре будет непростым. Впрочем, он был согласен и на триумвират, в котором правил бы совместно со своими прислужниками Сен-Жюстом и Кутоном. А потому соперничество Эбера и Дантона, его собственных соперников, было ему на руку. Пускай один из них разделается с другим, а уж с уцелевшим Робеспьер справится сам, когда понадобится.

Де Бац тоже наблюдал и выжидал. Сначала, поняв, что красноречие Сен-Жюста, скорее всего, утихомирит разгоревшиеся страсти, барон испытал острое разочарование. Но постепенно Андре-Луи зарядил его своей неизменной уверенностью в конечном успехе. То, что удалось сделать однажды, всегда можно повторить.

— В следующий раз, — заверил его Андре-Луи, — они уже не оправятся. Общественное доверие не вынесет второго такого удара и рухнет окончательно. Поверь мне на слово.

— Этому я могу поверить, но я не вижу новой благоприятной возможности.

— Возможность подворачивается тому, кто её ищет. Именно этим я и занимаюсь. Схватка между Дантоном и Эбером способна многое вытащить на свет божий. Я действую заодно с Демуленом в поддержку Дантона, так что нахожусь в самом центре событий.

Проникнувшись уверенностью друга, де Бац запасся терпением и засучив рукава взялся за работу. Его лжепатриоты снова смешались с толпой и при каждом удобном случае настраивали граждан против Эбера. Памфлетисты трудились не покладая перьев. Андре-Луи, сотрудничавший со «Старым Кордельером», исписывал пачки бумаги, всячески помогая Демулену. Молодые люди нашли друг в друге родственные души, и совместная деятельность ещё усиливала взаимную привязанность. Это сотрудничество приносило Андре-Луи удовлетворение, тем большее, что Демулен не предназначался заговорщиками в жертву.

Между тем беспокойный ум Андре-Луи постоянно измысливал пути решения ещё одной проблемы: поисков уязвимого места в основании Горы. Демулен, союзник Дантона, тоже готовил почву на будущее. Он не забывал, что Дантону, когда тот избавится от Эбера, предстоит схватиться с Робеспьером. В ходе подготовки к предстоящей борьбе Демулен сделал несколько выпадов против Сен-Жюста. Выпады носили несколько шуточный характер и имели целью лишь вызвать смех в адрес последнего, но одна из этих острот уязвила самолюбие молодого депутата, и он не сдержался, высказав в ответ замечание, весьма напоминавшее плохо завуалированную угрозу.

«Он считает свою голову, — писал Демулен, — краеугольным камнем Республики и носит её на плечах, словно святые дары».

Несколько дней спустя, ранним ноябрьским утром Демулен ворвался к Андре-Луи в крайнем возбуждении. Взгляд его светлых глаз казался диким, каштановые волосы растрепались, одежда была в беспорядке. О необычном волнении свидетельствовало и усилившееся заикание.

— Этот Сен-Жюст относится к себе чересчур серьёзно! Строит из себя кого-то, нечто среднее между Брутом и святым Алоизием Гонзагой. Но я бы сказал, в нём куда больше от Кассия.

— И ты воображаешь, что сообщил мне новость? — спросил Андре-Луи, удивлённый этой вспышкой обычно довольно спокойного Демулена.

Он встал из-за стола, прошёл к камину и бросил в угасающее пламя несколько еловых шишек. На улице стоял туман, утро было сырое и холодное.

— Ах, но тебе известно, что он заявил? Что пока я пишу, будто бы он носит голову, словно святые дары, он тем временем проследит, чтобы я носил свою подобно святому Дени. Что ты об этом думаешь?

Намёк на обезглавленного святого был предельно прозрачен.

— Хорошенькая острота!

— Хорошенькая. От неё пахнет кровью. Он собирается меня гильотинировать, так, что ли? Лишить меня головы в наказание за безобидную шутку? Раз он смеет так открыто угрожать за такую малость, то, похоже, собственную голову он уже потерял. Пока — в переносном смысле, а там кто знает.

— Да уж, довольно неблагоразумно с его стороны, — мрачно согласился Андре-Луи.

— Гораздо более неблагоразумно, чем он полагает и чем вы подозреваете, мой друг. Я не из тех, кто поджимает хвост, услышав угрозу. Если это объявление войны, я готов. — Демулен вытащил из-за пазухи бумагу. — Вот: весьма своевременный подарок судьбы, прочти. Мы сорвём маску с этого лицемера. Посмотрим тогда, как у него получится и дальше строить из себя святого Алоизия.

Бумага оказалась письмом от некоего Торина из Блеранкура. Оно было пропитано горечью и злобой против Сен-Жюста, которого автор, явно с недобрым умыслом, величал «бывшим шевалье де Сен-Жюстом». Торин обвинял Сен-Жюста в том, что тот соблазнил его молодую жену, увёз её в Париж и сделал своей тайной любовницей. И это в то время, когда всему свету известно, что Сен-Жюст обручён с сестрой депутата Леба.

«Он истинный отпрыск своего распутного аристократического рода, — писал негодующий муж. — Бывший шевалье Сен-Жюст, который ратует в Париже за преобразования, следовало бы начать с преобразования себя. Он вор и подлец, и я в состоянии это доказать. Мне говорили, что в Конвенте он выступает за чистоту как в общественной, так и в частной жизни. Пусть ему предъявят его собственные требования. Пусть подвергнут его очищению. Гильотина — великое национальное чистилище».

К вышесказанному автор письма присовокупил, что обращается к Демулену, поскольку по некоторым фразам «Старого Кордельера» сделал вывод о проницательности редактора, который, похоже, заподозрил, какова истинная сущность этого развратного лицемера. Он, Торин, желает не столько отомстить за нанесённое оскорбление, сколько защитить несчастную женщину, которую Сен-Жюст, несомненно, вышвырнет умирать на улицу.

Андре-Луи подавил глубокий вздох. Письмо пришло столь своевременно, что он никак не мог поверить несказанной удаче. Если изложенные в нём факты подтвердятся, Сен-Жюсту придёт конец. Вот оно, уязвимое место, которое искал Андре-Луи.

При обычных обстоятельствах, несмотря на воспеваемое в последнее время депутатами целомудрие, того, кто увёл жену, вряд ли стали бы сильно осуждать. Но, учитывая помолвку Сен-Жюста с сестрой Леба, такой поступок выглядел чудовищным. Помолвка не давала возможности сделать скидку на искреннюю любовь к госпоже Торин. Несчастная женщина представала жертвой беззастенчивой похоти.

Капитал, который можно было извлечь из письма, не поддавался подсчёту. После аферы с Индской компанией, коснись скандал любого члена Горы, он мог быть огромным. Но, разразившись вокруг Сен-Жюста, народного кумира, первого помощника Робеспьера, человека, разоблачившего Шабо и восстановившего доверие к своей партии, имел бы совершенно непредсказуемые последствия. Письмо действительно было подарком судьбы, превосходящим самые смелые надежды, питаемые Андре-Луи.

Но торопиться было ни к чему. Пускай сначала Дантон отправит Эбера и его сторонников дорогой жирондистов, а уж потом, когда расчистится арена неизбежной заключительной схватки между Дантоном и Робеспьером, придёт время нанести удар, от которого Робеспьер со своими приверженцами, а с ними и сама революция, уже не оправятся.

Андре-Луи вернул письмо Демулену.

— Да, — проговорил он задумчиво, — если вы будете действовать осторожно, он — ваш. Неплох оборот «бывший шевалье де Сен-Жюст». Возьмите его на вооружение, вскоре он может вам пригодиться. Он разворошит целый клубок предубеждений, гнездящихся в глубинах патриотически настроенных умов. Да и «истинный отпрыск развратного аристократического рода» — тоже неплохо. Я это запомню. Кажется, этот Торин неглупый парень. Надо бы отправить за ним кого-нибудь — он должен быть под рукой, когда придёт время. Возможно, ему известно что-то ещё. Помните, он называет Сен-Жюста вором и негодяем? Может, он намекает на кражу не только жены? Не теряйте времени, Камиль, но соблюдайте осторожность.

Демулен последовал всем советам Моро, кроме соблюдения осторожности. Ей он так и не сумел научиться. Он позволял себе говорить почти в открытую, забывая, что Сен-Жюст — по-прежнему кумир толпы. А после низвержения Шабо — даже больше, чем кумир. Плохо завуалированные намёки журналиста передали Сен-Жюсту, и тот, очевидно, их понял. Десять дней спустя Демулен снова пришёл к Андре-Луи, но на этот раз в подавленном состоянии.

— Негодяй поставил нам шах и мат. Торин уже в Париже, но его привезли как арестанта. Сейчас он в Консьержери.

В первую минуту Моро помрачнел, но потом рассмеялся.

Если это шах и мат, то только самому Сен-Жюсту. Он до такой степени усугубил свою ошибку, что теперь его подлость заметит и слепой.

Демулен уныло покачал головой.

— Напрасно вы считаете его глупцом. Вы заблуждаетесь. Торин арестован за участие в роялистском заговоре. В противном случае Дантон уже превратил бы Сен-Жюста с трибуны Конвента в лепёшку. Для этого достало бы всего двух вопросов, но хитрый дьявол подготовился к ответу. Торин — роялист. История о его жене — ничем не подтверждённая ложь. Они не живут в одном доме с Сен-Жюстом. Он слишком умён, чтобы поступать так безрассудно, и держит её в тайном убежище. Я порасспрашивал людей. Помимо свидетельства Торина эту пару ничто не связывает.

— Чёрт бы побрал ваши расспросы! — вспылил Андре-Луи. — Они-то и насторожили Сен-Жюста. Да ещё этот идиот Торин… Дать втянуть себя в заговор… — Внезапно Моро осёкся. — А, собственно, что известно об этом заговоре?

— Ах, это! По-моему, дело высосано из пальца. В наши дни это довольно просто.

— Да уж. Весьма просто. Человеку в положении Сен-Жюста расправиться с неугодным без суда проще, чем это мог позволить себе какой-нибудь Людовик. Вот во что эти мерзавцы превратили свободу.

— Повторите-ка! — воскликнул Демулен, хватая с письменного стола карандаш и бумагу.

— Повторю, только не следует это публиковать. До поры до времени.

— Когда же будет можно?

— После того, как я побываю в Блеранкуре.

— А это ещё зачем? — Демулен выпрямился и удивлённо воззрился на Моро.

— Правду надо искать там. Вот я и съезжу, погляжу, нельзя ли её найти. Но до моего возвращения ни слова, ни единого слова о деле, и упаси вас бог напечатать хоть одну строку в «Старом Кордельере» о Сен-Жюсте. Одно неосторожное, слишком рано сказанное слово, и Сен-Жюст заполучит наши головы. Он на это способен, помните! Тому доказательство арест Торина. Он способен на всё.

Демулен оробел, ибо смелым он становился только с пером в руке, и поклялся молчать. Потом он спросил у Андре-Луи, как тот собирается действовать.

— Надо ещё обдумать, — ответил Андре-Луи.

Он обдумал это позже, вместе с де Бацем, которому Моро изложил план, призванный увенчать долгие труды.

— Арестовав Торина, негодяй перегнул палку. Если удастся откопать в Блеранкуре то, что я надеюсь откопать…

— Битва будет выиграна, — закончил за него барон. — Робеспьер и его Гора не устоят перед новой бурей, поднятой нами. Ты окончательно расчистишь дорогу, по которой вернётся новый король.

Читать далее

Комментарии:
Написать комментарий

Комментарии

Добавить комментарий