Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Последняя глава Siste Kapitel
ГЛАВА XIII

Так прошло мирно несколько недель, и дальше могло бы идти таким же образом, но случилось нечто, нарушившее эту жизнь. Но… пока все еще шло хорошо. Фрекен д'Эспар вела простой образ жизни, это зашло так далеко, что она обходилась без кофе в постели. Так как ей незачем было долго сидеть по вечерам, то она рано ложилась спать и вставала в восемь часов утра, и когда некоторое время прошло, она стала испытывать известную гордость, словно это было необыкновенно смело. И Марта очень хвалила ее и предсказывала, что из нее выработается со временем великолепная хозяйка горного пастбища.

Пока она занималась одним только домашним делом — стиркою. Она надевала один из Мартиных фартуков и стирала свое белье, свои носовые платки, воротнички и блузки. Дни, в которые она занималась стиркою, были для нее не из самых скучных. Наоборот: стоя над лоханями, они с Мартой заводили долгие и интересные разговоры.

— Он такой славный парень, какой только может быть, — сказала Марта, — я его от рождения знаю; стыд и срам, что Елена так поступила с ним.

Странно, фрекен д'Эспар несколько поздновато стала испытывать неприязненное чувство к Елене; она ее невзлюбила и даже стала, наконец, ревновать. Насколько она знала, у Елены еще и признаков беременности не было, хотя она уже порядочно времени была замужем за писарем ленсмана, значит, она продолжала походить на молодую девушку, не изменилась и была попрежнему хорошенькой — совсем не то, что другая несчастная.

— А красива Елена? — спросила она.

— О, да! — отвечала Марта, — светловолосая, красивая, дочь хуторянина.

— Что, она высокого роста?

— Высокая.

Фрекен д'Эспар вдруг захотелось разыскать Даниэля. На нем постоянно в это время была надета белая с голубыми кантами шерстяная куртка, связанная Мартою; куртка была вся белая и очень шла ему.

— Слушай-ка, Даниэль, — сказала фрекен д'Эспар, — не пора ли нам повенчаться?

— В самый раз! — отвечал Даниэль. — Я давно думал об этом, да не хотел ничего сказать. Когда же ты хочешь венчаться?

— Скажи ты.

— Да, через неделю у нас пасха, для оглашения нужно три воскресения. Но между пасхой и троицей семь недель, так что времени у нас достаточно. Напиши только, чтобы тебе прислали твои бумаги, и все будет в порядке.

— Ты такой миленький в этой белой куртке, — сказала фрекен.

— Да, нравлюсь тебе? Это из собственной шерсти. О, у нас в Торахусе тонкая шерсть!

— И такая мягкая, — сказала фрекен, щупая ее.

— У тебя будет такой же жакет!

— А не хочешь ли ты лучше отдать его Елене?

— Елене? — спросил пораженный Даниэль.

— Разве это не имя девушки, на которой ты хотел жениться? Ведь так, кажется?

— Елена… да я никогда не думаю о ней. Ее у меня и в мыслях нет.

Фрекен д'Эспар стояла тут же и уж нисколько не была хороша: она потеряла зуб, лицо ее было обезображено, и живот вырос. Она, вероятно, не чувствовала себя уверенной и принялась расспрашивать:

— Какова она? Не могу ли я как-нибудь взглянуть на нее? Часто ли ты целовал ее?

— Ничего подобного! — сказал он, — каким образом… зачем ты спрашиваешь? Я ведь для нее ничего не значил и сам не хотел брать ее сюда, я только так себе сказал это. Я не хуже ее, сын усадьбовладельца, и хорошо знаю свое дело, у меня своя усадьба и земля, как ты видела, у меня дом — полная чаша. И у меня есть свои планы, о которых Елена ничего не знает. Нет, спасибо, никогда и не вспоминаю о ней.

Долгой беседой успокоил он фрекен; у него нашлись чистые, красивые слова о том, что только ее, Юлию, бог предназначил для него, и что только с нею он будет счастлив. Понятно, здесь было примешано тщеславие; теперь он уже не мог желать себе никого, кроме нее; она в его глазах и в глазах всего села значила много больше, чем дочь хуторянина. Она была красивая и знатная, знала все на свете: такая у нее была умная голова и дельные руки.

И правда: фрекен д'Эспар напрасно ревновала, совершенно напрасно. Даниэлю очень хотелось жениться, и он расцветал при одной мысли об этом. Если он слишком надоедал ей своими нежностями, то влюбленность его служила ему извинением, а в общем он был очень сносен в ежедневном общении.

— Лавочник показал мне белые гардины к твоим окнам, но я их не взял, — сказал он.

— Ну, так поди и возьми, деньги я дам тебе, — ответила фрекен. — Возьми также и занавеси поплотнее, такие, чтобы сквозь них ничего не было видно.

— Это для того времени, когда ты лежать будешь?

— Да, — фрекен не делала из этого тайны, это для того времени, когда она лежать будет. — Купи также зеркало, — сказала она, — зеркало побольше, чтобы на стену повесить можно было. А то у меня только ручное.

— Да скажи только, если что-нибудь хочешь, — ответил Даниэль. — Ты только скажи…

На пасху снова понаехало много народа в санаторию, и некоторые из приезжих приходили иногда на сэтер. Может быть, они слышали кое-что о молодой девице, о горожанке, поселившейся здесь, они хотели видеть ее; но напрасно: она не показывалась. Теперь она могла стоять позади своих новых занавесей и наблюдать любопытную, праздничную публику, этих бездельников, также лыжных спортсменов; никого не было между ними из старых пансионеров, ни одного знакомого.

Но вот однажды пришла фрекен Эллингсен; она прямо прошла в комнату фрекен д'Эспар и поздоровалась с нею. Фрекен Эллингсен была совсем прежняя, прекрасно одетая, высокая и ladylike, красивая. То был настоящий сюрприз. Фрекен д'Эспар приятно было ее видеть, она пришла, так сказать, с ее родины, от ее соотечественников, из старой среды, ставшей теперь для нее новой и далекой.

— А Бертельсен здесь? — выпалила она. — О, она стала такой невоспитанной и прямой, и она живо раскаялась в том, что задала этот вопрос.

Фрекен Эллингсен просто ответила:

— Нет, — тихо и без вздоха сказала она, — он ведь жених фру Рубен.

— Неужели?..

— Разве вы не прочли объявления в газетах?

— Нет, здесь я газет не читаю. Молчание.

— Да, вот как это кончилось! — сказала фрекен Эллингсен.

— Никогда я не ожидала!.. Ведь только недавно умер ее муж?

— Да, и бог его знает, как он умер…

— Что вы хотите этим сказать?

— Ничего, — сказала фрекен Эллингсен, но по лицу ее можно было догадаться, что она думает о хлороформе и о преступлении. — Может быть, я и увижу когда-нибудь эту даму. Фрекен д'Эспар:

— Да, но Бертельсен хуже.

— Не Бертельсен… нет, тут была дама отравительница. Фрекен Эллингсен несколько раз кивнула головою и сказала: — Но я когда-нибудь…

— Бертельсен обманул вас?

— Да, — грустно ответила фрекен Эллингсен. Но волнение ее нельзя было рассматривать как большую скорбь.

— Знаете что, — вырвалось у фрекен д'Эспар, — вы были слишком добры к нему!

Они обсуждали некоторое время этот вопрос; немного можно было сказать по этому поводу; фрекен Эллингсен не была согласна со своею собеседницей, она не была слишком добра, совсем нет. И наконец, в ответ на прямой вопрос, она призналась, что лесопромышленник Бертельсен никогда к ней и не сватался.

— Это меняет дело. Что же, он просто желал, чтобы у него под рукой была дама, чтобы не быть ему без дамы?

— Нет, — прямо и честно ответила фрекен Эллингсен, — он всегда мог иметь любую даму, хватило бы их на его долю, сын торгового дома «Бертельсен и сын», миллионер! Но он с удовольствием проводил время со мною.

— Я бы плюнула на него! — сказала фрекен д'Эспар. Фрекен Эллингсен была очень благоразумна, она не торопилась, ни на кого не плевала; фру Рубен, наоборот, она не предсказывала ничего хорошего.

— Подождите только! — с угрозой сказала она, — она еще со мною не разделалась!

— Что вы сделаете?

— Нет, ничего, — сказала она и заговорила о другом. — Мне некогда об этом думать, у меня есть для чего жить: служба и мои воспоминания. После службы я прихожу домой и чувствую себя там великолепно. Комната моя моментально наполняется толпой людей.

Все то же безумие в этой хорошенькой головке! Она была все та же, спокойный человек, но с совершенно извращенным воображением, безразличная в половом отношении, скучная и бесплодная.

— Если вы не читаете газет, то вы, конечно, не знаете, что я собираюсь издать сборник? — спросила она.

— Сборник? Нет.

— Мои воспоминания. Об этом было напечатано в газетах. Эскизы, или назовите, если хотите, рассказы. Они основаны на истинных происшествиях!

— Подумайте!

— Все, кто ни читал их, находят их интересными. Мне только следует приготовить их к печати, говорят они.

— Не понимаю, как вы их сочиняете.

— Да, это все говорят. Но тут нужно прежде всего призвание. Когда имеешь талант… Потом это уже дело навыка.

— Да, понятно, боже мой, нужно упражнение! — вскричала фрекен д'Эспар. — Я вижу это, когда читаю по-французски. Ведь не может же случиться, чтобы я забыла этот язык. Правда?

— Я десять лет писала их, — сказала фрекен Эллинг-сен. — К своему юбилею я издам сборник.

Вероятно, она и пришла главным образом для того, чтобы сообщить эту новость; она говорила об этом до тех пор, пока фрекен д'Эспар не перестала слушать ее. То, что об этом было напечатано в газетах, занимало ее, очевидно, больше всего, что она доныне пережила, даже больше, чем потеря Бертельсена. И только перед тем, как уйти, она вспомнила, что должна была пригласить фрекен д'Эспар в санаторию.

— В санаторию? Меня?

— Приехали какие-то важные гости, которые, может быть, захотят говорить по-французски, какой-то генеральный консул с женою и двумя взрослыми дочерьми.

— Я не могу прийти, — отвечала беспомощно фрекен д'Эспар.

— Почему же? — спросила, ничего не понимая, фрекен Эллингсен. — Вас приглашает директор, адвокат Руппрехт.

Фрекен д'Эспар подумала и спросила:

— Много ли там народу?

— Да, масса, большинство из них никогда раньше там не бывало. Удивительно, там так много толстых людей, что проходу нет от животов, на каждом шагу наталкиваешься на живот. Лыжные спортсмены, конечно, тонкие и синие, но остальные… противно смотреть на них. Там, между прочим, и старый начальник фрекен д'Эспар из города.


— Андерсен? — вскричала фрекен д'Эспар.

— Да, и еще много жирных людей, дам и мужчин. Конечно, интервью с фру Рубен привлекло много публики в санаторию. Несчастные захотели испытать, спустят ли они жир, поживши в Торахусе; говорили, что там какая-то чудотворная вода, какое-то особенное лечение и врачебный уход, и что все это вместе быстро преображает людей.

— Андерсен, значит! — сказала фрекен д'Эспар. Она не стала больше обдумывать, ей в голову не могло прийти дольше размышлять об этом; она сказала:

— Передайте, пожалуйста, адвокату, что я не могу придти.

Фрекен Эллингсен простилась холодно; без улыбки она сказала:

— Я пришлю вам газеты, в которых это было напечатано.

Фрекен д'Эспар:

— Не говорите, что я не хочу придти, скажите, что у меня времени нет. Не упоминайте, значит, что я не хочу.

И обе дамы, каждая занятая своими мыслями, расстались.

Конечно, фрекен д'Эспар не могла в настоящее время показаться в санатории, где в довершение всего, жил теперь ее прежний начальник, об этом и думать нечего было; она должна была забыть о том, чтобы входить в общение со светскими людьми и говорить по-французски. Это не было интересно, но она не могла обвинять в этом Даниэля; то была судьба, и, когда она розыскала Даниэля, она не излила на него свое дурное настроение. Она просто рассказала ему, что случилось, и что она вынуждена была отклонить приглашение.

— Тебе следовало пойти, — сказал он.

— Ты не можешь этого думать. В таком виде, в какой ты привел меня?

— Что же с того? — легкомысленно сказал Даниэль. Спорить с ним было бесполезно, у него был свой взгляд на вещи, совершенно другой, чем ее взгляд. Впрочем, он был занят и мысли его были устремлены на то, что он делал. Он сидел в кухне и вырезывал себе подтяжки из кожи, и это, несмотря на то, что была Пасха. И теперь он не прекратил своей работы: он мерил и отмечал, и очень был заинтересован. Он гордо сказал:

— Кожа от собственной скотины.

— Что это будет?

— Подтяжки!

— Вот это! — вскричала она, свалившись с облаков.

Она, конечно, вспомнила про другие подтяжки, подтяжки из шелка и резины, изящные подтяжки господина Флеминга. Но Даниэль думал свое: каждый знает, что подтяжки должны быть из кожи, и тогда их хватит надолго. Пока он сидел и выкраивал подтяжки, и вымерял, и был доволен собою, она начала посмеиваться; Даниэль вопросительно взглянул на нее. То была хорошая, толстая кожа, бычачья, хорошо выделанная, совсем не плохая, стало быть, нечего было смеяться. Руки у него были нечистые, но они были сильные и крепкие, могли в случае чего оказать защиту. Этими самыми руками, при помощи ножика и долота, он мог делать разные красивенькие, маленькие вещицы. Он показал ей деревянную ложку своей работы, на конце ее ручки была мелкая резьба; он показал ей ящик для муки, висевший на стене, крышку его он украсил поднявшейся на дыбы лошадью; у него всегда были эти способности, он был резчик и художник, а чем художник хуже чиновника!

Даниэль очень занят, он снова садится за подтяжки, и, прежде чем пустить нож в дело, исследует каждый раз кожу. Тут же он болтает, объясняя ей, что весь ремень должен быть хорошего качества и прочен, особенно у петель. Даниэль был сегодня такой же, как и вчера, прилежный и малотребовательный, довольный, даже гордый всем своим. Даже в досужее время, в воскресенье, он по-своему работал, находил то одно, то другое, обдумывал, что ему нужно, подымал опрокинутые вещи, вбивал гвоздь, где это требовалось, или чинил плетень. Он бережно относился к своим вещам, даже скаредничал; это было врожденное его качество, и он еще развил его в себе. Он не был большим знатоком хрусталя или фарфора, но если случалось, в кухне разбивалась тарелка, он долго качал головою при воспоминании о том, что там было уничтожено.

Фрекен д'Эспар прозябала: она занималась понемногу шитьем; что она шила — неизвестно; как только кто-нибудь входил, она прятала работу, вероятно, по той причине, что совсем не умела обращаться с иголкой и ниткой. Или тащилась из своей комнаты в кухню и обратно, лежала на кровати, сидела около Даниэля, когда он занимался резьбой. Иногда она читала ему один из своих французских романов, это умеренно занимало его, он только с удивленной улыбкой смотрел на нее. Чтение ее так и жужжало у него в ушах, и, так как он не понимал ни одного слова, то было неважно, плохо ли она читала, лишь бы не останавливалась, чтобы он не получил впечатления, что она разбирается по слогам. «Вот это ты можешь понять, Даниэль, — скажет, бывало, ему она. — Здесь он говорит ей, что любит ее!» — «Ну, значит, и они говорят об этом!» — «О боже, никто даже вообразить себе не может, как изящно французы объясняются в любви!..»

Но время стало приближаться к весне, дни стали долгими, полуденное солнце, белое и яркое, слепило глаза. Марта разложила шерстяную ткань, чтобы выбелить ее. По месту, времени года и правильной хозяйственной жизни полагалось выбелить ткани на раннем весеннем солнышке и этим завершить их выделку. Время шло, солнце уже пригревало, лед на воде посинел, а у берегов стал хрупким, снег таял на дорогах и куры бродили по грязи.

То было время пробуждающихся надежд и радостных мыслей, но фрекен д'Эспар, очевидно, не шло в пользу пребывание в горах весною; она стала нервна, плохо спала, меньше, чем прежде, ела и потеряла веру в самое себя. Чего ей не хватало? Разве у нее не было тепла, мира, уюта? Нет. И она жаловалась Даниэлю, который ровно ничего не понимал.

— Не пойти ли мне и не потребовать ли оглашения? — спросил он.

— Хорошо, — ответила она, — если это должно случиться, то…

— Я это теперь же сделаю, ведь бумаги твои получены. Только раньше я немного помоюсь.

Когда он привел себя в порядок, она сказала:

— Нет, оставь это, подожди немного!

— По какому случаю?

— Подожди немного, незачем так спешить.

— В жизни не слыхал такой глупости.

— Что же, ты не можешь подождать с этим немного? — в раздражении вскричала она.

Даниэль взглянул на это со смешной стороны и сказал:

— Какого же черта я умывался! В будни и все такое! Но от того, что они отложили оглашение, дело не поправилось. Какая-то тяжесть давила фрекен и от этого она становилась мрачной и нетерпеливой. Часто ей хотелось остаться одной, она уходила из своей комнаты, тайком пробиралась в лес, сидела там на камне и грустила. Слыхано ли что-нибудь подобное! Так она грызла себя до вечера, до сна; в последнее время ночи ее были полны кошмаров и страхов: каждую ночь приходил доктор Эйен и требовал обратно свою скатерть. Она просыпалась в таком страхе, что сердце у нее колотилось. Прежде фрекен д'Эспар была мужественна и решительна; теперь она стала слабой и жалкой, не решалась зажечь лампу, не решалась вынуть руки из-под одеяла; мертвец, труп, это было не насекомое!

Она грустила и снова пожаловалась Даниэлю.

— Да что с тобой? — спросил он. — Разве нет воды в ручье?

— Воды? — переспросила она.

— И дров сейчас же у двери дома? Хороший воздух, тепло и комната, мясо и яйца. Тебе, наверно, хочется кукушку услышать…

— О, ты невыносим… все болтовня, болтовня…

— Что с тобою?

— Не знаю.

— И я не знаю.

— У меня каждую ночь такие страшные сны.

— Позволь мне лечь у тебя, — сказал Даниэль. — Тогда ты снова камнем уснешь.

Фрекен надулась:

— У тебя вечно свое на уме!

Снова предложил Даниэль попросить об оглашении, чтобы уже сбыть с плеч венчание, и фрекен согласилась, что это должно бы теперь свершиться. Но хватит ли у нее сил? Она была слаба, чувствовала, что едва ли в состоянии будет свершить долгий путь в церковь и обратно. Даниэль сказал, что возьмет у Гельмера тележку и впряжет в нее свою трехлетку: «Она повезет тебя — о, боже сохрани, не воображай, что в тебе весу целая тонна!». Но фрекен было страшно, и она просила, чтобы он еще немного обождал: скоро, наверно, ей станет лучше…

Даниэль взял с собою ее бумаги и отправился в село; там он встретил приятелей и знакомых, пропустил стаканчик, другой и после этого, на собственный страх, отправился прямо к пастору. Не помешает, во всяком случае, если сделают оглашение в церкви; он давно уже ждал того момента, когда поразит все село. Конечно, он давно уже намекал своим знакомым, что он помолвлен, но чего-нибудь определенного, верного, он не высказывал; теперь пусть это сделает сам пастор! Это не значит поступать против желания фрекен, против желания Юлии, она ведь сама может назначить время венчания позднее, когда снова станет веселой и бодрой.

Он уладил дело с пастором. Уладил также с Гельмером и с тележкой и кончилось тем, что Гельмер, проведший с ним целый день, пошел вместе с ним к нему домой, на сэтер. Оба были немного навеселе и кроме того захватили с собою еще бутылочку; Даниэль был тщеславен и хотел показать своему другу фрекен, то есть Юлию. Но где же она?

Марта высказала предположение, что она ушла куда-нибудь неподалеку.

Они подождали некоторое время в кухне, и Даниэль сказал, что когда фрекен вернется домой, они пойдут в ее комнату. Она, вероятно, сидит в лесу, на камне, как всегда.

Гельмер намекнул, что ему пора уходить. Не может ли Даниэль сейчас показать ему новую пристройку? Он не видал ее с тех пор, как она построена.

Они подкрепились еще чарочкой и вошли в пристройку.

Там, правда, очень было мило, с занавесями, зеркалом, французскими книгами и разноцветной скатертью на столе; Гельмер нашел, что все это великолепно.

— Ну, конечно, я старался сделать все как можно лучше, — сказал Даниэль. — И он, в своем приподнятом настроении и легком опьянении, стал хвастать, выражаться изящным языком, говоря постоянно о многих вещах, что они «изысканы». Все это импонировало Гельмеру.

Даниэль сказал:

— Взгляни на скатерть! Такие вещи она сама делать умеет, для нее это ровно ничего не значит.

Гельмер посмотрел внимательнее, но не прикоснулся к ней.

— Тронь ее рукою, — сказал Даниэль, — тебе нечего бояться! Я могу брать в руки все, что здесь находится; этого еще недоставало! — он перебил самого себя и перешел к ее романам, затем толкнул с презрением скамейку. Все это я смею делать, сказал он, — она не кусается.

— Тебе повезло, Даниэль, — сказал Гельмер. Даниэль согласился с этим, кивнув головою. — Зовут ее Юлия, — сказал он, гордо взглянув на своего друга. — Не помню, как она выговаривает это имя по-французски.

— Очень хороший сундучок, — похвалил Гельмер, — окован вдоль и поперек медью!

А Даниэль стал еще больше хвастать:

— Да, и я тебе даже сказать не могу, сколько превосходных вещей и одежи и всяких городских изделий в этом сундуке. Если бы только она пришла, уж я бы заставил ее показать тебе все это.

— Добра она к тебе? — спросил Гельмер.

— Добра ли? Как дитя; я делаю с нею, что хочу. Добрая душа, отдает все, что ни захочешь. Поди купи лошадь, поди купи то-то и то-то, я дам тебе денег, говорит она.

— А разве у нее есть деньги? — с напряженным любопытством спросил Гельмер.

— Деньги? Ничего удивительного нет в том, что ты меня спрашиваешь об этом, так как ты ее не знаешь, но я видел, как она вытащила из-за пазухи пачку денег — ты этого не видел. Если бы ты видел эту пачку, ты не спрашивал бы. Это была самая толстая пачка денег, которую я когда-либо видел.

— Как я сказал тебе, тебе повезло! — повторил Гельмер, полный изумления по поводу только что выслушанной им сказки. — Интересно было бы мне посмотреть ее поближе.

Даниэль:

— Ты, может быть, думаешь, что это старая, безобразная баба, на которую никто и взглянуть не хочет? Ого! Я тебе сейчас расскажу кое-что, Гельмер. В пасху пришел из санатории посланец за нею. Да. Там понаехало много путешественников и важных господ, и они послали за нею, потому что желали поговорить. Да. Но она и не двинулась. Ну, выйдем и позовем ее!

Они вышли из избы, и Даниэль позвал ее, и несколько минут спустя она вышла из лесу.

— Тебя так долго не было, я стал уже бояться за тебя, — сказал Даниэль.

Странная эта молодежь! Она вспомнила, что видела уже Гельмера между многими другими тогда, когда он зимою вместе с ними убирал снег с катка: теперь она ответила на его поклон и сейчас же сделала приветливое лицо; Даниэль мог быть доволен.

— У тебя, кажется, чужие, — сказала она.

— Гельмер. Он был все время со мною, мы были у пастора и сделали оглашение. Гельмер обещал мне дать тележку, а теперь он хочет видеть тебя.

— Меня… видеть меня? Боже, что этим сумасбродным парням может взбрести на ум!

— Ты только молчи! Иначе я не мог; он не хотел уйти, не повидавши тебя.

Была ли она польщена, или нет, во всяком случае, она очень мило улыбнулась, не обнаружив недостачи зуба. Счастье было также, что она была одета для прогулки: она была в плаще, окутывавшем ее от самого рта до лодыжек, и это скрывало ее бесформенность.

— Мы были сейчас у тебя, — сознался Даниэль, — Гельмер хотел видеть пристройку.

— Да, да, — весело ответила она, — теперь, значит, он видел и меня, и пристройку.

Гельмер, кокетливый и сдержанный, ничего не сказал.

— Угостила ли Марта Гельмера кофе? — спросила она, разыгрывая хозяйку.

Даниэль ответил:

— Нет. Но он получил кое-что получше, у нас бутылочка.

— Ого! Вот какие вы кутилы! Хороши оба, нечего сказать!

— Это небольшой кутеж, — смеясь ответил Гельмер, но по всему лицу у него разлилась краска.

Стало вечереть; они еще немного поболтали, она не пригласила Гельмера войти, потому что пришлось бы снять плащ, а она не хотела этого.

Когда Гельмер уходил, Даниэль сказал ему:

— Приходи опять, заглядывай к нам, теперь ты знаешь, как мы живем.

— Да, пожалуйста, — сказала фрекен, кивая ему головою.

Даниэль ожидал головомойки, потому что позволил себе устроить церковное оглашение без согласия возлюбленной; и когда она пригласила его к себе в комнату, он захватил с собою припасенную им на этот случай сигару. Но все сошло очень хорошо: возлюбленная не выказала особенного неудовольствия, она только ядовито спросила его, не намерен ли он обвенчаться тоже на собственный страх и риск. Тут Даниэль стал смачивать свою сигару, хорошенько слюнить ее.

— Не беда, что сделано было оглашение, — сказал он, — венчание будет позже, когда ты сама назначишь.

В этом он, в сущности, был прав; она смягчилась и с любопытством стала расспрашивать, что сказал пастор и правильно ли выговорил он ее французское имя.

— Да, пастор удивился и спросил, не дворянка ли она.

Она заинтересовалась, что это он там мастерит с сигарой.

Разве она не знала? Сигару нужно смочить снаружи и основательно помять в руках, иначе она не годится. Он купил сигару и взял ее с собой домой, чтобы сидеть у нее в комнате и курить.

— В таком случае, зажги ее! — сказала она. Даниэль здорово надымил в комнате, а фрекен вдыхала дым и наслаждалась. Они оба пошли в кухню и там поужинали, и, так как фрекен боялась темноты и ее терзали грустные мысли, то она привела Даниэля обратно в свою комнату. И в эту ночь она спала спокойно, потому что ее караулил Даниэль.

Не раньше понедельника спустился снова Даниэль в село. Он бегал то туда, то сюда и очень торопился; он был в напряженном состоянии: теперь уже свершилось; об этом было объявлено с церковной кафедры. Что же сказало село? О, село почти онемело, и не без причины.

Он отправился на базар, там всегда бывало много народу, друзей и приятелей, от которых он мог получить сведения; он притворился, будто у него важное дело и пробрался к прилавку. Когда увидели, кто подходит, все расступились и дали ему дорогу; никогда раньше не относились к нему с таким почтением. Он принял это, как взрослый человек, с достоинством. Тут один протянул ему руку и поздравил его, затем — другой, в конце концов подошли все. Даниэль наслаждался.

Какая-то женщина сказала:

— Я всегда говорила, что из тебя выйдет толк, Даниэль, ты из хорошей семьи, твоя мать и я были однолетки, и мы вместе конфирмовались, а теперь она почивает в могиле!

Тут были люди с разных сторон: все единодушно поздравляли его, было ясно, что в селе находили, что он «убил бобра». Большое впечатление произвело, когда пастор в церкви сказал фрекен Юлия д'Эспар; также понял Даниэль, что Гельмер очень постарался после того, как побывал на сэтере, расхваливал и пристройку, и фрекен.

С базара Даниэль отправился без особенной надобности к ленсману: ему нужно было уплатить маленький налог или что-то в этом роде; в глубине души он хотел показаться Елене и повеличаться перед нею. О, молодость и юность сердца! Недостаточно быть владельцем сэтера, иметь домашнюю скотину и невесту, и хлеб насущный; нет, в нем всплыло что-то новое и тоже требовало пищи! Даже у мальчишки из куринной избы есть своя внутренняя жизнь, с которой приходится считаться, о, сильная и сложная внутренняя жизнь, и требованиям ее приходится уступать. Тщеславие? Возможно. Властолюбие? Любовь? Торжество? Возможно и это. Елена когда-то пренебрегла им…

Она не встретила его, не побежала ему навстречу, не взглянула на него влажными глазами и не выражала раскаяния — совсем нет, ее не видно было. Это было досадно, черт возьми, но… скатертью дорога!

В канцелярии он уплатил налог и сунул в карман квитанцию ленсманского писаря с таким видом, словно то была ничтожная бумажонка, какими он сигару раскуривает; размеренно сказал: — «Прощайте» вместо «До свидания». И, уходя из усадьбы ленсмана, он не заметил, чтобы кто-нибудь смотрел ему вслед.

Кончено!

Но тут случилось нечто: в лесу он встретил ее, Елену: она шла ему навстречу, приблизилась, поклонилась. Оба остановились, оба покраснели. И начали беседовать. У нее, у жены ленсманского писаря, тоже была своя внутренняя жизнь, тихо протекавшая в скромных рамках, но для нее она была важна и вполне обоснована. Она прямо приступила к делу и, поздравляя, протянула ему руку.

— Да, это была большая новость, — сказала она, — и если бы не пастор сказал это, мы не поверили бы.

— Может быть, мне следовало прежде у тебя спроситься? — насмешливо сказал он. Она больше не существовала для него, покраснел он при встрече от неловкости.

Ответ ее смутил его:

— Давно уже не видела я тебя, — сказала она. Даниэль, которому почудилось, что на лице у нее отражаются раскаяние и грусть, твердо ответил:

— Да, много времени прошло с тех пор, как ты исчезла.

— О, — сказала она, смиренно улыбаясь, — я никуда не исчезла, я живу в селе.

— Может быть. Да я то не имею обыкновения без дела ходить в село. А к тебе у меня нет больше никакого дела.

— Конечно, нет.

— Да, это так, и так и будет — сказал Даниэль. О, он был парень упрямый, не любил нежничать, не рохля какой-нибудь. Он ей ответил, он покажет…

Но она по-видимому, не захотела распространяться об этом, она неожиданно спросила:

— Какую такую девицу ты заполучил? Даниэль вспылил и побледнел:

— Зачем тебе знать это? Разве недостаточно того, что я знаю?

— Да. Но знаешь ли ты это?

— Если мне захочется больше узнать о ней, то я приду к тебе, — сказал он, сделав вид, что хочет уйти. — Ты стала страшно любопытна с тех пор, как вышла замуж за ленсмана!

— Да, ты знаешь, — сказала она, — ленсман должен всех и каждого допрашивать. Это уж так.

— Ну, — насмешливо спросил он, — значит, он и ее допрашивал?

— Да, — ответила она.

Даниэль, разинув рот, уставился на нее. Она побледнела, губы у нее слегка дрожали. Быстро промелькнули у него в голове какие-то мысли.

— Вот как… ленсман допрашивал фрекен… Юлию… Когда же это было? Он ничего не знал об этом, его не было при этом, иначе он отделал бы ленсмана, разнес бы его в пух и прах…

— Я думаю, что лучше рассказать тебе это, — сказала она.

— Ты думаешь? А о чем же он допрашивал ее? Разве она не та, за кого выдает себя. Хочешь видеть ее бумаги? — спросил он, отстегнув пуговицу, — свидетельство о прививке оспы, о крещении, о конфирмации. Все они у меня.

— Это не то! — сказала Елена.

Немудрено, что он стал ругаться, послал ее и ленсманского писаря к черту, посоветовал ей вернуться домой и оставить порядочных людей в покое. Если она в последнее время стала дрянью, то не намерена ли она, помимо всего прочего, еще преследовать его?.. Тут он остановился, заметив в ее лице какое-то мягкое, страждущее выражение, он подумал, что лучше понял, в чем дело: она ревновала к фрекен, она вынести не могла того, что он перестал горевать, полюбил другую и желает жениться на ней; он должен был умереть на своем сэтере с тоски по ней, так как ему ее не хватала. Вот так ему следовало поступить, а он, наоборот, еще ее помучит хорошенько…

— Нечего тебе беспокоиться о ней, — веско сказал он. — Она — единственная женщина, которую я любил; я хочу, чтобы ты знала это.

— Ну, — сказала Елена, — конечно, я не беспокоюсь о ней, ты не думай; но только все равно, она была на допросе по поводу каких-то пропавших денег.

— Денег? Каких это денег? Украла она их, что ли?

— Я не говорю этого.

В этот миг превосходство было на стороне Елены, Даниэль почувствовал маленькое беспокойство, какой-то укол: что же это? Пропавшие деньги, конверт с деньгами?.. Он сказал:

— Это какая-то сплетня, которую распространяет твой муж!

— Ты так думаешь! Ничего он не распространяет. Он получил приказ допросить ее. Она была невестой или не знаю, что там такое, какого-то финна, а финн этот украл много денег в каком-то банке. Его арестовали и нашли у него только несколько сот крон, Где же были деньги?

— Выходит, что фрекен… Юлия, значит…

— Нет, я этого не говорю, и муж мой не говорит этого.

Даниэль насмехался, хотя его и охватили дурные предчувствия:

— Твой муж тоже не говорит этого! Это самое лучшее, что он может сделать.

— Но он говорит, что она, твоя фрекен, знает о деньгах гораздо больше, чем высказала в своем признании. Вот что он говорит. Даниэль задумчиво:

— Я спрошу ее. Пауза.

— Мне кажется, я должна была рассказать тебе это, — снова сказала Елена.

— Она — хороший и правдивый человек, я спрошу ее, — повторил Даниэль, — Она не была невестой этого человека, он был важный граф, и вранье, что он украл деньги в банке. У него на родине целый замок; ты бы видела только перстень у него на пальце! Да за этот перстень ты могла бы купить половину нашего села со всеми усадьбами! Но граф был болен, у него была чахотка, и шла кровь из легких, а фрекен ходила за ним, давала ему лекарства и капли, а за это он, понятно, хорошо заплатил, дал ей много денег за это; он, конечно, мог это сделать. Она все это рассказала мне. Они, бывало, часто приходили ко мне на сэтер и ели простоквашу, а иногда граф ложился на мою кровать и спал часочек — другой и делался от этого здоровее, а потом снова уходил в санаторию. Я доподлинно все знаю о графе и о ней, потому что она с первого дня все рассказывала мне, и это было задолго до того, как она пришла жить ко мне; я тогда совсем не знал ее. Вот вся история от начала до конца; тут не из чего ни тебе, ни твоему мужу выдумывать истории, — закончил он.

Он кивнул головою и ушел.

Елена тут заплакала и крикнула ему вслед:

— Даниэль!

— Чего там?

Она медленно подошла к нему и снова остановилась, высморкалась и молчала.

— Что такое?

— Ничего, — сказала она. — Мне словно жаль тебя.

— Не беспокойся обо мне!

— Не буду. Но если она таким путем приобрела много денег, то ты знаешь, откуда они.

Даниэль задумался: «Разве у нее много денег? Значит, больше, чем я знаю».

— Гельмер сказал это, когда вернулся от тебя. Даниэль в бешенстве прокричал:

— Да, да, знаю. Но прежде всего, как я уже сказал тебе, ты слишком разнюхиваешь все, я не желаю больше говорить с тобою…

Задумчиво пошел он домой. «Придется разок серьезно поговорить с невестою, этого теперь не избежать».

Но вышло не так, как он думал.

Когда он пришел домой, Марты не было. Он осторожно заглянул в пристройку: фрекен лежала на кровати, с расстроенным лицом и безумными глазами.

Что случилось, не лежала же она все время?

Нет. Ее ужалила гадюка.

— Гадюка — куда?

— Вот сюда.

Она показала руку с синей полосой; Марта крепко перевязала ее, пальцы побелели и помертвели от тугой перевязки; теперь Марта побежала за доктором в санаторию.

— Давай, я высосу ранку, — сказал он.

Но было уже поздно; все-таки он проколол ранку иголкою и изо всей силы высосал ее, но ничего не вышло до прихода доктора. Вот такая была история! Фрекен теряла сознание, кричала. Со страху с ней сделался шок. Когда доктор сделал все, что нужно было и наложил перевязку на руку, он в заключение сказал, что она должна раздеться и лечь настоящим образом в постель — по многим причинам, сказал он.

— О, боже, что же со мною? — спросила фрекен. — Не уходите!

Он не ушел, он остался, пока все кончилось. Не было даже времени, чтобы послать Даниэля в санаторию потребовать по телефону специальную помощь. Просто чудо было, как быстро пошло дело; гадюка наладила все отлично.

Когда доктор справился со всем и вышел на лестницу, там стоял Даниэль; он был бледен, растерян и спросил:

— Все уже кончено, да? Как это сошло?

— Да, — отвечал доктор, — бурно сошло дело. Но теперь увидим…

— Разве есть опасность?

— Всегда может явиться опасность, раз это раньше срока.

— Да, и еще настолько раньше! Но ребенок кричит там. Что это, мальчик?

Доктор кивнул головою и сказал:

— Вечером я опять приду. Ваша старушка наверно сумеет ухаживать за больной, но я все-таки вызову по телефону сиделку.

Да, ребенок, мальчишка этот, кричал, и Даниэлю казалось, что он кричит недурно, и он хотел сказать об этом матери. Можно ему войти? Дитя замолчало, оно успокоилось около матери, и Даниэль проскользнул в комнату.

— Ого, здесь какой-то крикун-мальчишка! — смущенно сказал он.

— Да, но он такой малюсенький, так рано родился! — послышалось с кровати.

Бедная маленькая фрекен д'Эспар, она лежала там и должна была кое-что скрывать. Это было нелегко, но она была осторожна и ловка. В последние недели она потихоньку смастерила несколько штук различного мелкого белья и была вполне подготовлена. Но так как она совсем не умела справляться с иглой и ниткой, то маленькие рубашечки вышли совсем не наряды. Да и к чему? То были, во всяком случае, тонкие вещицы, некоторые из них были, наверно, сделаны из шелковых блузок и были мягки, как воздух. Впрочем, у Марты были более грубые вещи, даже вещи из белоснежной шерстяной ткани для того, чтобы завернуть ребенка поверх всего.

Даниэль огляделся и стал дурачиться:

— Что, он опять ушел? — спросил он.

— Кто?

— Да ребенок, мальчишка. Я сейчас слышал плач. Молодая мать улыбнулась, она откинула кончик одеяла и показала маленькое чудо-юдо.

— Он слишком рано явился, — сказала она, придавая этому большое значение.

— Ого, — сказал Даниэль, — он совсем не так мал, как я вижу; не верь этому.

Я, когда родился, был гораздо меньше, не правда ли, Марта?

Марта уклонилась от прямого ответа и сказала:

— Да, слава богу, он хороший мальчик.

Фрекен успокоилась; она и думать перестала об ужалении гадюки; если бы от нее зависело, она сейчас сорвала бы повязку с руки, иначе она не могла лежать, как следовало с ребенком. Она могла даже с величайшим спокойствием рассказать, как она была ужалена:

— Да, она, как всегда, сидела на камне, на лугу; был солнечный день и ей захотелось спать. Вдруг она ощутила что-то холодное на руке и схватила это; в ту же секунду змея ускользнула, она почувствовала укол и побежала домой.

— Ужасное свинство с этими гадюками, — сказал Даниэль. — Год тому назад, когда я уснул на лугу, ко мне в карман штанов заползла гадюка.

— Что же, ты убил ее?

— В том то и дело, что не убил! Это и сейчас злит меня. Какие у него смешные пальчики, дай-ка мне посмотреть! Взгляни-ка, он шевелит ими!

— Ну, уходи уже, — сказала Марта.

Оставались все-таки деньги и граф, и как-то, в течение недели, он поднял вопрос о них. Началось с того, что она хотела бы повенчаться до рождения ребенка — о, как скверно вышло, что так случилось, но Даниэлю, казалось, было все равно. У него, наоборот, было на душе нечто совсем другое; он, впрочем, только скажет в чем дело, а после и думать об этом забудет. Он хотел знать, что граф-то, вон тот, с простоквашею, что он, мошенник?

— Граф… почему? Нет, он хороший человек!

— А как же ведь он украл деньги и был арестован? Фрекен задумалась над этим.

Может быть, он мошенник, она этого не знала, она не была с ним так хорошо знакома…

— Что у тебя было с ним?

— У меня? Ничего. Rien dutout.

— Да, но что ты знаешь о деньгах, которые он украл? Они у тебя?

— У меня! — вскричала фрекен. — Ты с ума сошел!

— Нет, но я знаю это.

— У меня только те деньги, которые он дал мне… да, да, там было порядочно денег, и они у меня. Разве я не рассказывала тебе?

— Да, ты, конечно, сказала мне это. Но если у тебя было много денег, ты должна была, между прочим, отдать их ленсману.

— Что? Да ни за что на свете!

— Он ведь приехал и допрашивал тебя?

— Ленсман? Конечно. Разве я и этого не рассказала тебе?

— Кажется, упоминала.

— Он допросил всех в санатории, и меня в том числе. Зачем же ты спрашиваешь меня об этом?

— Там у ленсмана уверяют, что ты знаешь о графе и о деньгах больше, чем говоришь.

— Мне кажется, все с ума сошли, — сказала фрекен. — Что я могу знать? Впрочем, граф вовсе не украл денег и его, собственно говоря, и не арестовали; мне рассказал все это адвокат в санатории. Полиция ошиблась, и его поместили в больницу, потому что у него чахотка. Спроси сам у адвоката.

Для Даниэля этого было более чем достаточно; его собственное доверие укрепилось, и он ушел совершенно удовлетворенный ее объяснениями. Нет, не удастся Елене снова посадить его в лужу. Впрочем, бедная Елена, она, наверное, раскаивается, что упустила его, и в отчаянии, еще чего доброго, пойдет к воде и утопится. Ну, этого он не мог бы видеть спокойно, он спас бы ее…

Снег скользит с крыш на землю, где он изо дня в день лежит потемневший и невинный и тает. Глухие звуки, слышные вокруг дома, происходят от слияния снежных масс. На лугах и до самой «Вышки» появляется все больше и больше проталин. Приблизительно около троицы разражается буря с дождем, и тогда хорошо сидеть дома и иметь в запасе пищу и питье для себя и для скотины; проходит ночь с громом и фанфарами, и часа в четыре утра прекращается весь этот невероятный шум, небо и земля утихают. А через день наступает весна.

И какая весна — горная! Она приходит не по заранее обдуманному плану, но как брошенная вперед чудесная, быстрая и безумная идея. Марта стала сбрасывать с себя одежду за одеждой.

Когда фрекен д'Эспар встала с кровати и вышла на воздух, все казалось ей удивительным. Перед нею расстилался вплоть до села далекий мир, совершенно не похожий на прежний; все было зелено и залито горячим, ярким солнечным светом; вокруг пастбища лес, одетый в молодую листву; на полях зеленая трава и сильный запах отделяется от земли. В несколько дней она совершенно поправилась; она стала брать ребенка с собою, садилась с ним на пороге и кормила его грудью; Даниэль садился около нее.

— Если бы только он не был таким маленьким, — сказала она, подчеркивая это, — только бы нам удалось сохранить ему жизнь! Разве доктор не сказал, что он родился слишком рано?

— Конечно, он сказал это.

— Ну, вот ты слышал. Он родился за несколько недель до срока, ты сам хорошо знаешь, когда мы сошлись!

Но фрекен должна была питать к гадюке большую благодарность, потому что сама она не выдумала бы лучшего предлога тому, что роды были преждевременны.

— Он вовсе не маленький, — настаивал Даниэль, гордившийся ребенком. — Ты только вбила себе это в голову.

Все было в порядке, в маленькой семье не было ни малейшей дисгармонии. Разве мальчуган не процветал? Разве вокруг него с утра до вечера были свары? Никогда. Когда Даниэль побывал в следующий раз в селе, он купил для малютки платок, на котором были изображены разные животные, и от всего сердца подарил его ему. Чего, значит, не хватало? Ничего. Благодетельная слепота снизошла на Даниэля, он смотрел на себя и на своих незрячим оком: требования у него были маленькие, семейная жизнь построена на обмане, но удовлетворение было великое и полное.

Фрекен д'Эспар тоже ценила его, ни в каком случае не заслуживал он презрения; если бы только все продолжало идти, как сейчас, то было бы хорошо. У нее был ребенок, и она совсем выздоровела, Даниэль не слышал от нее дурного слова:

— Даниэль, как ты думаешь, он не умрет? Мы, конечно, не заслужили этого, но все-таки… — она чувствовала себя бодрой и вернувшейся вновь к жизни и сказала: — Если бы теперь они прислали за мною из санатории, я взяла бы ребенка на руки и пошла бы.

Построенная на обмане семейная жизнь! Ну, конечно… и во лжи могут заключаться прекрасные истины. Если бы сама жизнь не требовала существования лжи, ее не было бы.

Венчание все откладывалось и откладывалось; не из нежелания с чьей-нибудь стороны, виноваты были обстоятельства, а не фрекен. Разве она могла пойти венчаться с ребенком на руках. И разговора не было о том, чтобы подвергнуть его насмешкам' и показать при этом случае добрым людям! А разве она могла оставить его дома, такого маленького! Невозможно. Марта ведь не могла накормить его грудью. Что же оставалось делать?

Когда лето подвинулось вперед. Марта взяла ребенка и понесла его крестить, не могла же пока молодая мать и ребенок показаться вместе на глаза всему народу!

Читать далее

Отзывы и Комментарии
комментарий

Комментарии

Добавить комментарий