Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Последняя глава Siste Kapitel
ГЛАВА XVIII

Отъезд адвоката был очень некстати; при нем, конечно, все было бы в порядке.

Бертельсен кутил. Сейчас же после обеда он принялся за вино, пригласил к себе фрекен Эллингсен и хотел разыгрывать grand seigneur'а в отношении к ней, хотел быть тем же, чем и прежде был, даже больше, чем прежде, пить за ее здоровье, ухаживать за нею.

И она, с своей стороны, тоже не могла, конечно, отстать, а должна была держаться свободно и с достоинством при этой неприятной встрече. Фру Бертельсен, бывшая фру Рубен, не смотрела на это трагически; для этого она была слишком умна, слишком дельная голова сидела у нее на плечах, когда она этого желала. Отношения с Бертельсеном были у нее не особенно налажены, это была, пожалуй, не самая большая удача в ее жизни; но она не пала духом, была та же, что всегда, и свое-то состояние было у нее в порядке.

О, это состояние! Один бог знает, не было ли уже покушений на него.

Кроме фрекен Эллингсен и Бертельсена с супругою еще четвертая особа принимала участие в банкете, вдова уездного судьи, или что-то в этом роде, секретарь известного предприятия со скатертью. Ее пригласили для того, чтобы занять четвертый стул и пополнить число, и она сама отлично понимала это. Сначала она хотела заставить ценить себя и принялась расхваливать хороший вид фру Бертельсен, но это было ни к чему, и хозяйка отвечала только: «Правда». Фру Бертельсен сама знала, каков ее внешний вид: он был ни то, ни се: она снова ела понемногу и осторожно, так что очень пополнеть не могла, но этого было достаточно, чтобы поддерживать здоровье. Красок и миловидности, конечно, уже не было, но у фру Бертельсен оставались во всяком случае ее чудные глаза, которых нельзя было сравнить ни с чьими глазами.

— Да, — сказала вдова, — прямо удивительно, какой у вас хороший вид, фру Бертельсен. Я помню, как вы выглядели в первое время, в прошлом, значит, году…

Но опять фру Бертельсен сказала:

— Правда.

После этого вдова стала держаться очень скромно и молчаливо в этом богатом обществе и только не сводила глаз с губ фру Бертельсен.

Фрекен Эллингсен не оказывала, наоборот, особого внимания фру Бертельсен; ей, вероятно, незачем это было. У фрекен было на уме свое и, когда она выпила немного вина, она без всякого повода стала говорить о своей книге, об этом сборнике фельетонов, который должен был выйти в свет к рождеству. Она, наконец, получила отпуск, чтобы закончить его.

Бертельсен уже достаточно часто слышал о сборнике, но дамы из вежливости спросили, как будет заглавие сборника.

— «Крик среди ночи», — ответила фрекен Эллингсен.

— Подумайте!

Она еще не выбрала издательства, но знала какого объема будет книга, и содержание было целиком уже у нее в голове.

— Как это вы можете написать книгу, как это вы можете сделать! — сказали дамы.

— Это все говорят, — ответила фрекен. — Но к этому нужно призвание. Оно само собой снисходит на меня, мне не стоит почти никаких усилий обработать материал. Хотите для примера послушать, что я пережила теперь в поезде?

— Да, — сказали дамы, — и — за ваше здоровье — фрекен Эллингсен! — сказал Бертельсен.

— Да, против меня на скамейке сидел какой-то мужчина, я узнала бы его в громадной толпе, такое он произвел на меня впечатление. Он делал все левой рукою.

— Ну! — с удивлением спросили дамы.

— Левой рукой! — твердо установила фрекен.

— А разве это такой редкий случай?

— Этот мужчина, — сказала фрекен, — наверно, сделал что-то такое, что можно делать только правою рукою.

Дамы ровно ничего не понимали. Фрекен, многозначительно:

— Он симулировал левшу.

— Симулировал левшу? — спросила фру Бертельсен. — Вот как! Почему же вы знаете это? Каким образом… я ничего не понимаю.

Фрекен Эллингсен растерялась; она терпеть не могла вопросов, ее нельзя было брать за бока. И когда фру Бертельсен спросила:

— Ну, что же еще?

Фрекен покачала головою и ответила:

— Больше ничего… пока.

Бертельсен вступил в разговор. Быть может, добряк Бертельсен работал частным образом в свою пользу и старался смягчить свою супругу в том или ином вопросе — бог знает.

Он сказал:

— Я не понимаю, почему мы так подробно обо всем расспрашиваем. У фрекен Эллингсен самое тонкое, какое я когда-либо встречал, чутье, она знает, о чем говорит. Ваше здоровье, прекрасная дама!

— Я думаю, это какая-то нелепость, — сказала фру Бертельсен. — Простите, что я так выражаюсь.

Фрекен Эллингсен потупилась, но эта, всегда столь спокойная особа, слегка дрожала; она подняла свои косо поставленные глаза с полу на колени фру Бертельсен; в глазах ее сверкал огонек.

— У меня имеется основание так говорить: телеграф! — сказала она. — Я, может быть, кое-что и знаю о человеке в поезде. Но больше ничего сказать не смею, я дала присягу.

— Вот, слышишь! — сказал Бертельсен своей жене. Он встал, зевнул и сказал:

— Здесь столько дыма, что мы друг друга не видим. Если дамы ничего не имеют против, я раскрою окно.

И правда: дым был очень густ, у вдовы уездного судьи глаза болели, ни большая висячая лампа над столом, ни стеариновая свеча в углу, у двери, не могли гореть как следует.

В эту-то минуту Бертельсен раскрыл окно, увидел Самоубийцу внизу на дворе и позвал его наверх.

В комнате раздался многократный крик и фру Бертельсен кричала:

— Закрой окно! Разве ты не видишь, что лампа гаснет?

С некоторым трудом закрыл он окно, слегка поругивая сильный ветер. Теперь в комнате горела только стеариновая свеча. Вдова попыталась было снова зажечь лампу, но обожгла себе пальцы о горячее стекло и оставила эту попытку. Они все решили, что достаточно им света, и продолжали беседовать в полутьме. Бертельсен бранил некоторое время Самоубийцу, не ответившего даже на приглашение, жаловался на ветер, вырвавший у него из рук раму окна, и ворчал на жалкую стеариновую свечу, горевшую так тускло, что он не мог найти своего стакана. Много огорчений, большие неудачи — и… некоторое время спустя он уснул.

Да, этого здорового, сильного человека всегда клонило ко сну, когда кутеж затягивался подольше. Дамы не обратили на это никакого внимания, они продолжали беседовать, и казалось, что у них явилось больше тем для разговоров, когда они остались одни. Фру Бертельсен больше их всех знала о театре и о музыке. Она играла одним из своих дорогих колец и занимательно рассказывала о певице, звезде первой величины, которая на последнем своем концерте в Христиании пела совсем без голоса и вызвала этим скандал.

Вдова в немногих словах высказала удивление, почему это певицы вовремя не прекращают концертировать.

Фру Бертельсен:

— Грустные обстоятельства вынуждают их поехать в последнее турне. В хорошие годы они пением богатства собирают, но все проживают; и вот наступает старость, а у них пустые руки.

— Да, это так, — чтобы быть любезной, говорит фрекен Эллингсен.

И дамы болтали и болтали, Бертельсен спал. Прошло часа два или больше; вдова все время была начеку, следила за тем, когда фру Бертельсен даст знак расходиться; тогда она сейчас показала бы свою светскость и встала бы; это она сделает, она обязана это сделать в отношении к самой себе и к знатной даме, чьей гостьей она была.

Наконец, Бертельсен несколько громче обыкновенного захрапел на своем кресле, и фру Бертельсен сказала:

— Не знаю, может быть, уже поздно?.. Я говорю это не для того, чтобы прогнать вас…

Все встали.

Но тут фру Бертельсен уронила кольцо. Она искала глазами на полу, и другие дамы помогали ей искать. Фрекен Эллингсен взяла свечу и осветила вокруг; она кружила вокруг фру Бертельсен — замечательно было, что кольцо совершенно исчезло. Она зашла сзади фру Бертельсен и посветила:

— Вот оно! — вскричала она.

В ту же минуту фру Бертельсен всю охватило огнем…

Последующее было смесь криков и огня; фру Бертельсен думала, что вода и ковры спасут ее; она помчалась в альков и по пути зажгла портьеры. Всюду, где она проходила, занимался огонь, крик и огонь, крик и огонь…

В конце концов проснулся Бертельсен; полупьяный, он закричал громче других:

— Нечего так кричать, отнеситесь к этому поспокойнее! Когда он захотел броситься в альков, чтобы помочь своей жене, он сам зажегся у портьеры, отступил назад и хотел выскочить в окно, но зажег занавеси; он повернул к столу и опрокинул на свое горящее платье остатки вина; но это нисколько не помогло. Фрекен Эллингсен, единственная, поступила разумно: она схватила скатерть со стола, так что стаканы и бутылки посыпались на пол и обернула горящего Бертельсена скатертью. Но этого было недостаточно, скатерти не хватило, чтобы целиком прикрыть его; кроме того, он не стоял смирно, но как бешеный носился по комнате, и следующее, что увидела фрекен Эллингсен, было то, что и она горела. Она бросается на пол, катается, кричит, воет, опрокидывает стол. Единственная, кто могла бы что-нибудь сделать, стоит и икает; вдова ничего не предпринимает, но стоит, как парализованная, и икает. Вдруг Бертельсен освобождается от горящей скатерти, отбрасывает ее от себя, как длинное пламя, возможно дальше, к вдове, она падает к ее ногам и зажигает и ее…

Теперь все и вся пылает.

Во флигеле у прислуги заметили, что в доме что-то ярко светится; когда они прибежали и увидели дым, то поняли, что случилось несчастье. Была буря, они не могли идти выпрямившись, но, наклонив голову, боролись с ветром и кричали «пожар!», чтобы всех разбудить и, наконец, остановились под верандою, ожидая, чтобы кто-нибудь отпер им изнутри. Никто не показывался. Когда прошло довольно много времени, тогда скотник взял в дровяном сарае топор и выбил дверь. Но никто не выходил. Скотник, инспектор и почтальон с криком «пожар» побежали по лестницам и по коридорам всего дома; когда, наконец, из-за дыма они вынуждены были повернуть обратно, они снова вышли на веранду.

Теперь огонь высоко вздымался вверх над крышею, ураган мечет огонь дальше вверх и вниз, все это огромное здание на столбах, горит, как бумага. Что делать людям? Принести две лестницы, приставлять их к случайно избранным окнам и заглядывать туда? Они беспомощны, они только и могут что кричать; лохани с водою никакой пользы принести не могут. Полуголые пансионеры во всех этажах раскрывают окна, кричат, но в буре ничего не слышно; кое-кто из них в безумии, бросается из окна, их развевающиеся рубашки зажигаются по пути и они падают на землю, как метеоры. Люди ползут по ступенькам, желая спасти хоть одну жертву, но никого спасти не удается; какая-то дама, с массой платья на руках, передает сначала платье, но сама не решается последовать за ним. Это ураган и погибель! Теперь уже стены горят, лестницы забаррикадированы огнем, прислуга вынуждена спуститься со ступеньки на ступеньку.

Ох, эти лестницы! Теперь распоряжается инженер со своими рабочими по электрической станции. Конечно, лестницы переносятся от окна к окну, с одного места на другое, на каждой ступеньке молодой человек, смельчак; слава богу, они добираются до самого верха, заглядывают в комнату, полную дыма и огня, но людей нет, люди слились в одно с пламенем и дымом и больше не существуют. Смельчаки спешат вниз; на них самих загорелось платье, даже лестницы горят.

Внезапно появляется доктор; он в нижнем белье и с обнаженной головой и может сделать так же мало, как и другие, но он не кричит, он молчит. Наконец, у двери, на веранде показываются несколько пансионеров, два-три человека следуют за ними; все они не одеты, но кое у кого одежда в руках. Они кричат и горят, они охвачены пламенем, но все-таки выбегают. Это произошло в последнюю минуту; вслед затем огонь выбивается и сквозь дверь на веранду.

В углу, в верхнем этаже, под крышею, показывается в окне одетый мужчина. Он смотрит вниз и, не раздумывая ни секунды, схватывается за водосточную трубу и начинает по ней спускаться. Лестница могла бы спасти его, но лестниц нет больше. Он спускается по трубе с крыши на крышу и приближается к земле. Когда огонь на втором этаже задерживает его, он, по-видимому, теряется; он повисает на руках и раздумывает, покинуть ли ему свою крышу. Вдруг он исчезает, огонь и дым скрыли его, и он оказался внизу на дворе. Расшиблен? Нет, не расшиблен, но он горит, катается по земле, срывает с себя платье и гасит его, шлепает шляпой и руками по своему телу и гасит, гасит…

Вот он встает. То Самоубийца.

Он спасся, когда, падая, оттолкнулся ногою от водосточной трубы; это бросило его наискосок на балкон следующего этажа, откуда он упал дальше, причем падение превратилось в падение в два приема, и напоследок он упал уже с небольшой высоты. Боявшийся жизни, Самоубийца рискнул спастись с такой высоты и сквозь море огня. Счастье, чудо!

Он силится пройти на веранду, но вынужден повернуть.

— Я запер ее там! — кричит он. — Вот, ключ, она не может выйти! Это в № 106.

— Где же № 106? Комната № 106 сгорела.

Ему не оказывают помощи, лестниц мало, нет стены, чтобы прислонить к ней лестницу, нет окна, ничего нет, только море огня. Он с воем выкликает свой номер, высоко держит обеими обожженными руками ключ и снова пытается пройти через веранду — но этого пути уже не существовало, то был костер…

Высоко в окнах верхнего этажа еще мелькали кое-где руки, пылающие женские волосы, потом видения эти исчезли.

Все и все исчезло.

Буря превратило все это в грандиозный пожар; огонь перешел с главного дома на флигеля, на хлебный амбар на сваях, на хлев: все эти пять строений со всем, что в них заключалось, были охвачены пламенем, за исключением дровяного сарая. Спасти ничего не удавалось: одно время инженер со своими рабочими бегали вокруг крыши одного из флигелей и пытались тушить огонь каждый раз, как загоралось; но когда буря начала перебрасывать туда горящие головни с главного здания, они вынуждены были отказаться от этого. Пришли также люди из села, но сделать ничего не могли, добрая воля людей была ни к чему. Все, что можно было сделать, было сделано: скотник вовремя угнал коров из хлева в лес. И доктор послал людей на село за повозками, чтобы увезти тех немногих, кто остался жив.

Четыре часа утра.

Буря улеглась. Дело свое она сделала; на пожарище тишина, раненые увезены, только двое из рабочих инженера часовыми ходят по двору. Из лесу доносится по временам жалобное мычание санаторских коров.

Место покинуто, полно мрака и дыма.

Вокруг на цыпочках бродит Самоубийца. Он не хотел отправиться с транспортом, он ходит взад и вперед перед фасадом, временами останавливается и бормочет что-то, смотрит в пространство на воображаемую стену, и опять ходит, все с ключем в руке — руке, окоченевшей вокруг куска железа. Стража желала бы, чтобы он ушел, и несколько раз пыталась спровадить его, но он не уходил.

— Что вы здесь ищите? — спросили его стражники. — Чего вы ждете?

— Я ничего не жду, — ответил он. — То есть, я хожу здесь, но ничего не жду.

Жена моя спала в № 106.

— Вот как, значит жена ваша была там?

— Да. Заперта, вот ключ.

Люди прониклись состраданием и покачали головами. Они оставили в покое бродившего по пожарищу человека: он ничего не крал. Здесь и красть-то нечего; они уселись, завели тихую беседу: они недоумевали, кто бы это мог зажечь такой пожар, говорили о страховке, предсказывали, что санатория будет снова отстроена. Ну, скажите, не обидно ли: через месяц инженер закончил бы свое дело, и воды для тушения пожара было бы в изобилии! Но не так все сложилось!

Самоубийца все бродит.

— Не лучше ли вам, — говорят они, полные сострадания к нему, при виде того, как он расстроен, — не лучше ли вам отправиться на сэтер и посидеть под крышею?

— Да, — ответил он.

— Потому что тогда вы получите кофе и чего-нибудь горячего.

— Да.

Но он не ушел, он продолжал бродить. Когда было уже около пяти часов и рассвело, он сам ушел.

Сторожа следили за ним глазами; он подошел к дровяному сараю, единственному уцелевшему на плоскогорье строению.

Не оглядываясь, подошел он к маленьким санкам, стоявшим там прислоненными к стене, к маленьким санкам, на которых разъезжали зимою, и стал отвязывать от них веревку.

Люди подошли и спросили:

— Что вы здесь делаете?

Он продолжал свою работу и не ответил.

— Вы ничего не должны трогать. Зачем вам веревка? — спросили они.

— Зачем она мне?

— Разве вам нужно увязать что-нибудь?

— Да, — пробормотал он, — мне нужно увязать.

— Где это у вас?

Он не ответил, но не бросал своей работы; казалось, он словно высмотрел эту веревку и ни за что не хотел отказаться от нее.

Сторожа, вероятно, больше и не раздумывали об этом; может быть, они охотно уступили ему этот обрывок веревки, лишь бы избавиться от него:

— Да, да, возьмите веревку! — сказали они. И Самоубийца ушел со своей добычей.

Он шел по плоскогорью, мимо столбов, с белыми плакатами, мимо столбов, указывающих дорогу, мимо метеорологического указателя, мимо всех этих обнаженных остатков санатории Торахус, свернул на знакомую тропинку, ведшую к сэтеру, и направился по ней уверенной стопою, словно шел по делу. Когда он подошел к сеновалу, то свернул в лес.

Странное дело: только теперь почувствовал он сильную боль от ожогов и на ходу дул на руки, чтобы охладить их. Зайдя в глубь леса, он стал разыскивать подходящее дерево. Он бормотал и бормотал: — 106, говорил он, 106. За ночь он так привык бормотать это число, что бессознательно продолжал делать это. Ключ он не выпускал из рук.

Не так легко найти подходящее дерево, и он долго искал его. Но найти его надо было. То, что он задумал, было единственное, что надо было сделать, и сделать это надо было сейчас. К чему могла послужить отсрочка? Разве, во всяком случае, смерть не поджидала его, не лежала позади каждой кочки, не стояла сзади каждого дерева, не готова была броситься на него?

Что-то стало его колоть внизу, в сапоге, он чувствовал на каждом шагу укол; в конце концов он сел и стянул сапог. В чулке оказалась хвоя. Когда он выкинул ее, он надел сапог и, как всегда, зашнуровал его.

Легче, конечно, было найти дерево с подходящим суком повыше: он прошел было мимо одного, совсем недурного, довольно подходящего. Он повернул обратно и подошел к нему; нет, он не будет больше так разборчив, вот сухая сосна, на ней сук. Он перебрасывает веревку через сук и, для пробы, всею своею тяжестью испытывает его крепость. Конечно, сук трещит. Он ищет дальше и находит другую сосну, пробует, как в первый раз, и ему кажется, что он у цели: сук выдерживает. Что же ему мешает? Ему не следовало делать таких больших усилий, больные руки его не могут этого вытерпеть: они кровоточат, в них развивается словно новая боль, пульсация чувствуется в них. Но что же из того! Он налаживает веревку, прикрепляет ее к суку, устраивает петлю. 106, 106…

Громкое воронье карканье будет слышно дня через два над этой сосной: на крик этот сбегутся люди и найдут удавленника. Ноги почти касаются земли, он вытянулся, шея стала неестественно длинной и тонкой…

Если он сегодня не сделает этого, смерть все равно настигнет его сегодня же или в другой день, от смерти не уйдешь, чего же бегать от нее, почему сейчас же не протянуть шеи? Он вспугнул птицу, дрозда, и тот взлетел, такой маленький, невинный и смешной. Но прощай все, и малютка Леонора, и город…

Но он все-таки не делает этого, нет, не делает! Он садится в вереск, дует на свои руки и плачет. Господи, помоги нам, мы жалки, мы люди! Так как в смерти нет ничего привлекательного, человек хватается за жизнь. Самоубийце не для чего жить: солнца он не видит, ничего на свете не радует его, 106, 106, руки нестерпимо болят, он смертельно устал, он ни к чему, он засыпает от холода.

Вдруг моментально боль утихает, и он подымается. Боязливо, словно кто-то гонится за ним, оглядывается он, оставляет веревку на суку и идет на сэтер.

— Пес, — говорит он самому себе, — пес, пес…

Они уже не спят на сэтере; фрекен д'Эспар покормила своего ребенка и теперь стоит во дворе и стирает. Видя, что подходит Самоубийца, она выпрямляется и с удивлением смотрит на него: он не кланяется, платье его в лохмотьях, руки в крови. Что же случилось, господи, боже мой!..

На маленьком, уединенном сэтере ничего неизвестно о ночном происшествии в санатории. Обитательницы его легли вечером спать, не прислушивались к буре, а спали до утра; затем встали и принялись за дело. Фрекен д'Эспар берет уроки у жизни, она в своем роде очень дельная, она тоже человек.

Самоубийца что-то говорит, слова его такие странные и чуждые:

— Пожар, ничего не осталось, сгорел № 106, она была в нем заперта и не могла оттуда выйти, вот ключ…

— Санатория сгорела? Марта, санатория сгорела сегодня ночью!

Марта прибегает из кухни и с расстроенным лицом узнает про эту новость.

— А люди? — спрашивает она.

— Люди… — повторяет Самоубийца, — они тоже сгорели. Она была в комнате 106 и спала там.

— Мне казалось сегодня утром, что я слышу запах дыма, — сказала Марта. — Разве я не сказала этого? — спросила она фрекен.

— Да, — сказала та.

— Как только я вышла, я сейчас же явственно почуяла дым.

— Ты вошла и сказала это.

— Да, разве не так?

Снова и снова обсуждают это обе женщины, словно это очень важно и хотя Самоубийца, собственно, не слушает их, потому что слишком занят своим, все же слова проникают в его уши и понемногу меняют ход его мыслей.

Это болтовня людей; обе женщины заняты будничными, земными делами; время от времени кладет фрекен штуку одежды в воду, чтобы не прекращать работу. Это земное занятие.

К рукам Самоубийцы приложили сало, намазанное на тряпки, и сделали перевязку; ему дали поесть; захотелось ему спать, и он подремал несколько минут, сидя. Когда ему надо было уходить, он спросил:

— А бык не взаперти?

— Он на горе, — ответила фрекен, — далеко отсюда. Теперь вы пойдете, конечно, на станцию?

— Не знаю, — ответил он. — На станцию?

— Да. И поедете домой?

— Вот как! Да, может быть, — покачивая головою, сказал он. — Я ничего не соображаю.

— Это, видите ли, самое лучшее.

— Почему так? Что мне делать дома? — резко спрашивает он. — Пожар все уничтожил, она умерла, совершенно уничтожена. Разве вы это забыли? Вчера она пришла ко мне на «Вышку», прямо так-таки пришла ко мне, совсем это недавно, каких-нибудь несколько часов тому назад. Мы разговаривали и вместе пошли домой. Вчера вечером мы еще больше говорили; раньше я не понимал ее, она что-то сказала, слов я не помню, но мы все выяснили, и я был так счастлив, господи, боже мой, да вы не слышите меня? — жалобно сказал он.

— Слышу, бедняга, — сказала фрекен.

— Я сидел у нее, пока она заснула, так счастлив я был. Потому ушел. А теперь ее нигде нет! Ведь этого понять нельзя, у меня для этого ума не хватает. Вы слышите!

Фрекен заговорила осторожно:

— А вы забываете, что у вас есть маленькая девочка?

— Да, Леонора. Да.

— Вы не должны ее забывать. И, конечно, вы не забудете о ней. Ее, может быть, поставили на окно, и она стоит и ждет, когда вы приедете. Это может доставить много удовольствия. Господи, Боже, я отлично понимаю, как вам скверно, но мы не должны отчаиваться! — ободряюще говорила фрекен. — У каждого свое, как вы сами говорили. Что касается меня, то мне еще много лет ждать своей доли.

— Как это?

— Да, много лет, семь лет.

Стало уже совсем светло, и после бурной ночи намечался чудный день. Тихо вокруг сэтера, и куст не шелохнется, только куры ходят и клюют, да и несколько шагов в стороне тихо журчит ручей.

— Я пес! — вырывается у Самоубийцы, и он умолкает. Фрекен испуганно взглядывает на него. У него такой уверенный вид, он словно высказал неопровержимую истину; он сам бледнеет от собственных слов, как будто его поразила верность высказанного им.

Чтобы успокоить его, фрекен тихо и разумно заговорила:

— Я думаю, вы пойдете на станцию и поедете домой, господин Магнус. Не оглядывайтесь с таким страхом, бык сегодня, как и вчера, на горе, он, как мы говорим, на горном выгоне.

— Прощайте! — сказал Самоубийца и двинулся в путь.

— Если вы пойдете через лес, — крикнула ему вслед фрекен, — вы еще попадете на утренний поезд.

Он пошел через лес, прошел мимо веревки, болтавшейся на суку, прошел мимо, шел, шел… и исчез.

Фрекен д'Эспар, пока видела его, следила за ним глазами. Затем снова принялась за стирку… одинаково склонная и к добру и к злу, так занятая земным. Так мы зовем это здесь…

Читать далее

Отзывы и Комментарии
комментарий

Комментарии

Добавить комментарий