Read Manga Libre Book Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8 Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Темное дело
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Корантен отыгрался

Пока для Мишю строилась ферма, этот лжеиуда поселился на чердаке над конюшней, неподалеку от уже известной читателю бреши. Мишю обзавелся двумя лошадьми, одной для себя, другой для сына, ибо теперь они вместе с Готаром стали сопровождать мадмуазель де Сен-Синь во всех ее прогулках, которые предпринимались, как легко догадаться, с целью доставлять четырем дворянам пропитание и все необходимое для жизни. Франсуа и Готар с помощью Куро и гончих графини предварительно производили разведку окрестностей и проверяли, нет ли кого поблизости от подземелья. Лоранса и Мишю привозили сюда пищу, которую Марта, ее мать и Катрина, во избежании огласки, приготовляли тайком от остальной прислуги, так как среди жителей деревни, без сомнения, нашлись бы доносчики. Из осмотрительности эти поездки совершались только дважды в неделю, притом всегда в разное время, то днем, то ночью, и эта предосторожность соблюдалась в течение всего времени, пока слушалось дело Ривьера, Полиньяка и Моро. Когда решение сената, возводившее семью Бонапарта на престол и объявлявшее императором Наполеона, было передано на утверждение французского народа, господин д'Отсэр также высказался за это решение и подписался на опросном листе, принесенном ему Гуларом. Кроме того, стало известно, что для коронования Наполеона во Францию прибудет папа. Тогда мадмуазель де Сен-Синь перестала противиться тому, чтобы молодые д'Отсэры и ее кузены подали просьбу об исключении их из списка эмигрантов и о восстановлении в гражданских правах. Старик д'Отсэр не теряя ни минуты помчался в Париж, к бывшему маркизу де Шаржбефу, который был знаком с Талейраном. Министр был тогда в милости; он направил просьбу Жозефине, а Жозефина передала ее своему мужу, которого, не дожидаясь результатов плебисцита, уже стали называть императором, вашим величеством, государем. Г-н де Шаржбеф, г-н д'Отсэр и аббат Гуже, также приехавший в Париж, были приняты Талейраном, и министр обещал им поддержку. Наполеон уже помиловал главных участников направленного против него крупного роялистского заговора, однако, хотя четыре дворянина, о которых идет речь, были только на подозрении, император, после одного из заседаний Государственного совета, вызвал к себе в кабинет сенатора Малена, Фуше, Талейрана, Камбасереса, Лебрена и начальника полиции Дюбуа.

— Господа, — сказал будущий император, еще носивший мундир первого консула, — мы получили от некиих Семизов и д'Отсэров, офицеров армии принца Конде, ходатайство о разрешении вернуться во Францию.

— Они уже во Франции, — сказал Фуше.

— Как и тысячи других, которых я встречаю в Париже, — вставил Талейран.

— Полагаю, что этих-то вы здесь не встречали, ибо они скрываются в Нодемском лесу, где чувствуют себя как дома, — возразил Мален.

Он, разумеется, не передал первому консулу и Фуше слова, которым был обязан жизнью; но, опираясь на донесения Корантена, он убедил совет в том, что упомянутые четыре дворянина причастны к заговору господ де Ривьера и Полиньяка, заодно назвав в качестве их сообщника и Мишю. Начальник полиции подтвердил слова сенатора.

— Но каким же образом этот управляющий мог узнать о том, что заговор раскрыт, раз это было известно лишь императору, его совету и мне? — удивился начальник полиции.

На это замечание Дюбуа никто не обратил внимания.

— Если им удалось скрываться в лесу в течение целых семи месяцев и вы их не нашли, они тем самым уже искупили свою вину, — сказал император, обращаясь к Фуше.

— Они мои враги, — сказал Мален, встревоженный прозорливостью начальника полиции, — и этого достаточно, чтобы я последовал примеру вашего величества: прошу об исключении их из списков и выступаю перед вашим величеством как их заступник.

— После восстановления в правах они станут для вас не так опасны, как в эмиграции, — ведь им придется присягнуть на верность установлениям и законам Империи, — сказал Фуше, пристально глядя на Малена.

— А чем они опасны для господина сенатора? — спросил Наполеон.

Талейран в течение нескольких минут беседовал вполголоса с императором. Казалось, исключение господ де Симезов и д'Отсэров из списков решено.

— Государь, — сказал Фуше, — быть может, вам еще придется услышать об этих людях.

Талейран, по просьбе герцога де Гранлье, только что заверил Наполеона от имени этих господ, что они дают «честное слово дворянина» — выражение, имевшее для Наполеона особую притягательную силу, — что не предпримут против императора никаких враждебных действий и подчиняются ему вполне чистосердечно.

— Господа д'Отсэры и де Симезы не хотят, после недавних событий, поднимать оружие против Франции. Правда, они не питают особых симпатий к императорскому правительству; это люди, которых вашему величеству придется завоевывать; но они будут рады жить на французской земле и готовы признать все ее законы, — сказал министр.

Затем он представил императору полученное им письмо, где выражались чувства, о которых он говорил.

— Это высказано так откровенно, что должно быть искренно, — сказал император, взглянув на Лебрена и Камбасереса. — Вы все еще возражаете? — обратился он к Фуше.

— Заботясь о благе вашего величества, я прошу, чтобы мне было поручено сообщить этим господам об их восстановлении в правах, лишь после того как это решение будет принято окончательно , — громко сказал будущий министр полиции.

— Согласен, — сказал Наполеон, заметивший на лице Фуше озабоченное выражение.

Маленькое совещание кончилось, а вопрос так и не был решен; но в душу Наполеона запало какое-то сомнение относительно этих четырех дворян. А г-н д'Отсэр, вообразивший, что дело идет успешно, поторопился написать в Сен-Синь и сообщить радостную весть. Поэтому обитатели замка ничуть не удивились, когда несколько дней спустя явился Гулар и предложил г-же д'Отсэр и Лорансе передать четырем дворянам, чтобы они съездили в Труа, где префект вручит им указ о восстановлении в правах, после того как они примут присягу и объявят готовность подчиняться всем законам Империи. Лоранса ответила мэру, что она известит своих кузенов и господ д'Отсэров.

— Разве они не здесь? — спросил Гулар.

Госпожа д'Отсэр с тревогой посмотрела на девушку, а та, оставив мэра в гостиной, пошла посоветоваться с Мишю. Мишю согласился с тем, что можно немедленно освободить эмигрантов из их лесного заточения. Итак, Лоранса, Мишю с сыном и Готар отправились верхами в лес; они захватили с собою так же лишнюю лошадь: графиня собиралась сопровождать четырех дворян в Труа и вернуться вместе с ними. Вся челядь, узнав радостную весть, высыпала на лужайку, чтобы присутствовать при отъезде веселой кавалькады. Четверо молодых людей вышли из своего убежища никем не замеченные, вскочили на коней и, в сопровождении мадмуазель де Сен-Синь, отправились по дороге в Труа. А Мишю с помощью сына и Готара заложил вход в подземелье, потом все трое пешком вернулись домой. По пути Мишю вспомнил, что оставил в тайнике серебряный стаканчик и столовые приборы, которыми пользовались его господа, и вернулся за ними один. Дойдя до болотца, он услышал голоса, доносившиеся из подземелья, и направился к входу напрямик, сквозь кустарник.

— Вы, верно, за своим серебром? — спросил с улыбкой Перад, высунув из листвы свой красный носище.

Сам не зная почему, — ведь молодые люди были спасены, — Мишю почувствовал даже ломоту во всех суставах, так сильно ощутил он смутную, необъяснимую тревогу, предвестницу надвигающейся беды; все же он вышел из кустов и на лесенке увидел Корантена с крученой восковой свечечкой в руке.

— Мы ребята не злые, — сказал Корантен Мишю, — мы еще неделю назад могли накрыть ваших «бывших», но нам стало известно, что их восстановили... А вы ловкий малый, и нам от вас слишком солоно пришлось, так не мешайте нам хоть свое любопытство удовлетворить.

— Я дорого дал бы, чтобы узнать, каким образом и кто именно нас продал! — воскликнул Мишю.

— Если вам уж так не терпится, — ответил, улыбаясь, Перад, — взгляните на подковы ваших лошадей, и вы увидите, что сами себя выдали.

— Ну, стоит ли вспоминать старое, — сказал Корантен и знаком велел жандармскому капитану подвести лошадей.

— Значит, тот негодяй рабочий, тот парижанин, который так хорошо ковал лошадей на английский манер, а затем уехал из Сен-Синя, был ихним! — воскликнул Мишю. — Им стоило только осмотреть в сырую погоду следы наших лошадей с особыми подковами, а это мог сделать любой агент, переодетый дровосеком или браконьером! Итак, мы в расчете.

Мишю скоро утешился, решив, что хотя тайна подземелья и раскрыта, но это теперь уже не опасно, раз господа снова стали французами и получили свободу. Однако предчувствия его были обоснованы. Полиция, как и иезуиты, никогда не забывает ни друзей своих, ни врагов.

Когда старик д'Отсэр вернулся из Парижа, он был очень удивлен, что радостная весть опередила его. Дюрие стряпал праздничный обед. Слуги принарядились и с нетерпением ждали изгнанников; молодые люди приехали около четырех часов, радостные, но слегка смущенные тем, что им в течение двух лет предстояло быть под наблюдением тайной полиции, не выезжать за пределы сен-синьской общины, ежемесячно являться к префекту.

— Я буду присылать вам явочный лист, — сказал им префект, — а через несколько месяцев вы подадите ходатайство о снятии всех этих ограничений, которые, впрочем, применяются ко всем единомышленникам Пишегрю. Я поддержу ваше ходатайство.

Эти меры предосторожности, хоть и были ими заслужены, несколько огорчали молодых людей. Лоранса рассмеялась.

— Император французов человек не так уж хорошо воспитанный, — сказала она. — Для него помилование — дело еще не привычное.

Молодых дворян встречали у ворот все обитатели замка, а на дорогу вышли целой толпой крестьяне, которым хотелось посмотреть на молодых людей, прославившихся своими приключениями на всю округу. Г-жа д'Отсэр долго обнимала сыновей и заливалась слезами; она не могла выговорить ни слова и бóльшую часть вечера находилась в каком-то радостном оцепенении. Когда близнецы де Симезы появились и соскочили с лошадей, у всех вырвался крик удивления — так поразительно они были похожи друг на друга: тот же взгляд, тот же голос, те же жесты. Оба совершенно одинаковым движением приподнялись в седле, перекинули ногу через круп лошади и бросили поводья. Они были одинаково одеты, и это еще более делало их настоящими Менехмами[26] Менехмы — близнецы, герои одноименной комедии римского комедиографа Плавта (III — II вв. до н. э.).. На них были суворовские сапоги, облегавшие ногу в подъеме, белые лосины, зеленые охотничьи куртки с металлическими пуговицами, черные галстуки и замшевые перчатки. Им недавно исполнился тридцать один год, и это были, как тогда говорилось, обворожительные кавалеры : среднего роста, но хорошо сложенные, глаза живые, с длинными ресницами и блестящие, как у детей, волосы черные, лбы высокие, цвет лица смугловато-бледный. Их речь была женственно-мягкой, и красиво очерченные алые губы изящно выговаривали слова. Их обхождение, более любезное и изысканное, нежели обхождение провинциального дворянства, свидетельствовало о том, что они получили благодаря знакомству с жизнью и людьми как бы вторичное воспитание, еще более ценное, чем первое, ибо оно придает человеку законченность. Мишю позаботился о том, чтобы в годы изгнания они не нуждались; они имели возможность путешествовать и были хорошо приняты при иностранных дворах. Старый дворянин и аббат нашли, что они несколько высокомерны, но в их положении это являлось, пожалуй, следствием благородного характера. Их отличное воспитание сказывалось даже в пустяках, а в любом физическом упражнении они обнаруживали безупречную ловкость. Некоторое различие между ними замечалось только в образе мыслей. Младший пленял своей веселостью, старший же — меланхолической задумчивостью; но этот чисто внутренний контраст открывался лишь после долгого и близкого знакомства.

— Ну как, дорогая, не быть всей душою преданным таким молодцам? — шепнул Мишю Марте.

Марта, любовавшаяся близнецами и как женщина, и как мать, ласково кивнула мужу и пожала ему руку. Слугам было разрешено поцеловать своих господ.

За время семимесячного отшельничества, на которое обрекли себя четверо молодых заговорщиков, они несколько раз вопреки осторожности выходили на прогулку — это было необходимо; впрочем, Мишю, его сын и Готар охраняли их. Когда Лоранса гуляла с ними в ясные ночи, настоящее сплеталось в ее душе с воспоминаниями о прошлой совместной жизни, и она поняла, что не в силах сделать выбор между двумя братьями. Ее сердце, пылавшее чистой и одинаковой любовью к обоим близнецам, раздваивалось. Ей казалось, что у нее целых два сердца. А два Поля не решались заговорить друг с другом о неизбежном соперничестве. Быть может, они все трое уже положились на волю случая? Это душевное состояние, несомненно, сказалось и в том, что она после мимолетного, но явного колебания взяла под руку обоих братьев, чтобы вести их в гостиную; рядом шли старики д'Отсэры, обнимая и расспрашивая своих сыновей. В это время слуги закричали: «Да здравствуют Сен-Сини и Симезы!» Лоранса, не покидая братьев, обернулась и обворожительным жестом поблагодарила за приветствие.

Когда эти девять человек стали присматриваться друг к другу, — а ведь во всяком собрании, даже в семье, всегда наступает такая минута, и люди, после долгой разлуки, друг к другу присматриваются, — г-же д'Отсэр и аббату Гуже, по первому же взгляду, брошенному Адриеном д'Отсэром на Лорансу, показалось, что он влюблен в графиню. Адриен, младший из д'Отсэров, обладал душою ласковой и нежной. В его груди до сих пор билось сердце юноши, несмотря на все невзгоды, сделавшие его мужчиной. Похожий в этом отношении на многих военных, у которых беспрерывные опасности охраняют душу от растления и она остается нетронутой, Адриен, казалось, был скован пленительной застенчивостью юности. Он очень отличался от своего брата, человека с грубоватой внешностью, заядлого охотника, бесстрашного и решительного вояки, но человека, приверженного ко всему материальному, лишенного и живости ума, и тонкости чувствований. Один был как бы весь — душа, другой весь — действие; однако оба в равной мере отличались тем внутренним благородством, которого для жизни дворянина достаточно. Черноволосый, маленький, худой и тонкий, Адриен д'Отсэр отнюдь не казался хилым, тогда как в его брате, рослом, бледном и белокуром, чувствовалось что-то женственное. Адриен, с его нервным темпераментом, отличался большой силой души; Робер же, хоть и был лимфатического склада, любил щегольнуть силою чисто физической. Во многих семьях видим мы такого рода странности, и причины их могли бы представить интерес; но здесь мы касаемся этого лишь с тем, чтобы объяснить, почему брат Адриена не мог оказаться его соперником. Робер питал к Лорансе чисто родственную симпатию, а также уважение, какое питает всякий дворянин к девушке из своего сословия. В вопросе чувств старший д'Отсэр принадлежал к тем мужчинам, которые считают женщину каким-то придатком, ограничивают ее права правом чисто физического материнства, требуют от нее всяческих совершенств и в то же время не ценят их. По их мнению, допустить, чтобы женщина играла роль в обществе, в политике, в семье, значило бы произвести прямо-таки социальный переворот. Теперь мы так далеки от этого устаревшего взгляда первобытных народов, что он, пожалуй, вызовет возмущение почти у всех женшин — даже у тех, которые не желают пагубной свободы, предлагаемой им некоторыми новейшими сектами; однако Робер д'Отсэр, к сожалению, придерживался именно такой точки зрения. Робер был человеком средневековым, а младший — человеком наших дней. Эти различия не только не мешали дружбе братьев, а, наоборот, делали ее еще крепче. Оттенки эти были в первый же вечер замечены и оценены кюре, его сестрой и г-жой д'Отсэр, которые хоть и казались занятыми бостоном, но уже предвидели грядущие осложнения.

Лоранса, много размышлявшая в одиночестве и пережившая глубокие волнения, связанные с обширным, но не удавшимся заговором, теперь, в двадцать три года, вновь стала женщиной и испытывала огромную потребность в любви; она выказывала все изящество своего ума, она была пленительна. С простодушием пятнадцатилетней девочки раскрывала она все обаяние своей нежности. Последние тринадцать лет она чувствовала себя женщиной, только когда страдала, теперь ей захотелось вознаградить себя; и она стала столь же ласковой и кокетливой, сколь мужественной и сильной была прежде. Поэтому старики, оставшиеся в гостиной последними, были несколько встревожены ее новой манерой держать себя. До какой силы может дойти страсть у этой благородной и пылкой натуры? Два брата одинаково горячо и самозабвенно любят одну и ту же девушку; кого из них предпочтет Лоранса? А предпочесть одного значило убить другого. Лорансе, как последней в роду, предстояло передать мужу свой графский титул, права и имя, овеянное давнею славой; быть может, ради этих преимуществ маркиз де Симез решится пожертвовать собою, чтобы на Лорансе мог жениться его брат, который в силу старинных законов не получает ни состояния, ни титула? Но согласится ли младший лишить брата столь великого счастья, как брак с Лорансой? Со стороны эта борьба великодушия не казалась такой сложной; к тому же, пока братья подвергались опасности, какая-нибудь случайность на поле боя могла положить конец этим затруднениям; но что будет теперь? Ведь они все трое вместе! Мари-Поль и Поль-Мари достигли того возраста, когда страсти бушуют с особою силою, и если братьям придется делиться ласковыми взглядами кузины, ее словами, улыбками, знаками внимания, не вспыхнет ли между ними соперничество, последствия которого могут быть ужасны? Во что превратится счастливое, безмятежное и согласное их существование? В ответ на все эти предположения, которыми обменивались старики за последней партией бостона, г-жа д'Отсэр возразила, что, на ее взгляд, Лоранса вряд ли выйдет за одного из своих кузенов. В этот вечер старую даму охватило какое-то необъяснимое предчувствие, — их источник остается тайною между матерями и богом. Лоранса и сама в глубине души была испугана тем, что оказалась лицом к лицу с обоими кузенами. После бурных перипетий заговора, после угрожавших близнецам опасностей, после всех невзгод эмиграции последовала новая драма, о возможности которой она никогда и не помышляла. Эта достойная девушка не могла не прибегнуть к крайнему средству, а именно: не выходить ни за того, ни за другого брата; она была слишком честна, чтобы отдать кому-то свою руку, затаив в сердце непреодолимую страсть к другому. Не выходить пока замуж, извести кузенов своею нерешительностью и наконец выйти за того, кто останется ей верен, невзирая на все ее прихоти, — такой выход напрашивался сам собою, помимо ее воли. Засыпая, она решила, что наиболее разумное — отдаться на волю случая. В делах любви случай — это провидение женщины.

На другой день Мишю отправился в Париж, откуда через несколько дней вернулся с четырьмя превосходными лошадьми, купленными для его новых хозяев. Полтора месяца спустя должна была открыться охота, и благоразумие подсказало графине, что буйные охотничьи забавы послужат отвлечением от трудностей, связанных с совместной жизнью молодежи в замке. Но тут случилось одно непредвиденное обстоятельство, удивившее и вместе с тем восхитившее свидетелей этих необычных любовных отношений. Сами того не ведая, братья состязались в проявлениях нежности и внимания к кузине и находили в этом столько духовной радости, что казались вполне довольными. Между ними и Лорансой установились такие же братские отношения, какие существовали между ними двумя. И это было вполне естественно. После столь долгого отсутствия им хотелось присмотреться к кузине, узнать ее поближе, дать ей возможность узнать их, предоставить ей право выбора, причем в этом испытании поддерживала братьев взаимная привязанность, благодаря которой их жизни сливались в одну. Любовь, как и материнское чувство, не делала различия между одним братом и другим. Чтобы их не путать, Лорансе пришлось подарить им разные галстуки: белый старшему, черный младшему. Если бы не полное их сходство, если бы не тождество их жизней, вводившие всех в заблуждение, подобная привязанность могла бы показаться невероятной. Единственным объяснением тут служит непреложность самого факта; он относится к разряду тех, которым начинаешь верить, лишь увидев их собственными глазами, зато, когда увидишь такое явление воочию, оказывается, что легче ему поверить, чем объяснить его разумно. Стоило Лорансе заговорить — и ее слова одинаково отзывались в двух любящих с равной силой и одинаково преданных сердцах. Стоило ей высказать остроумную, забавную или возвышенную мысль — и девушка встречала счастливые взгляды двух мужчин, двое следили за каждым ее движением, двое старались угадать малейшие ее желания и улыбались ей со всегда новым оттенком веселости у одного и нежной грусти у другого. Когда дело касалось их кумира, братья становились такими пленительно-непосредственными, их поступки были в таком согласии с их чувствами, что, по словам аббата Гуже, все это производило впечатление чего-то идеального. Часто, когда надо было, например, что-нибудь принести, когда речь шла об одной из тех мелких услуг, которые с такой радостью мужчина оказывает любимой женщине, старший уступал это удовольствие младшему, а сам обращал на кузину взгляд и трогательный и гордый. Младший считал своим долгом платить тем же. Эта борьба великодуший в области чувства, которое нередко доводит человека до дикой, чисто звериной ревности, вызывало у наблюдавших за ними стариков глубокое недоумение.

Такие мелочи нередко доводили графиню до слез. То, что испытывала Лоранса, можно сравнить только с одним ощущением, правда, достигающим у избранных натур огромной силы: оно станет понятным, если представить себе два прекрасных голоса, вроде голосов Зонтаг и Малибран, слившихся в гармоническом дуэте, или совершенное согласие двух инструментов в руках гениальных исполнителей, когда мелодические звуки проникают в душу, как вздохи одной взволнованной души. Иной раз маркиз де Симез, расположившись в кресле, бросал такой задумчивый и грустный взгляд на брата, в то время как тот шутил и смеялся с Лорансой, что аббат начинал допускать возможность безмерной жертвы со стороны маркиза; но тут же замечал в его глазах вспышку неодолимой страсти, и каждый раз, когда один из братьев находился наедине с Лорансой, он мог считать, что именно он любим.

— Мне кажется тогда, что их уже не двое, а только один, — говорила графиня аббату Гуже, когда он ее расспрашивал о ее чувствах. И аббат понял, что в ней нет и тени кокетства. Лоранса действительно не думала о том, что в нее влюблены двое.

— Но, дорогая моя девочка, вам все же придется сделать выбор, — сказала ей как-то вечером г-жа д'Отсэр, младший сын которой втайне тоже страдал от любви к Лорансе.

— Не омрачайте наше счастье, — ответила она. — Господь убережет нас от нас самих!

Адриена д'Отсэр втайне снедала ревность, но он скрывал свои муки, понимая, как мало у него надежды. Он довольствовался счастьем видеть эту девушку, которая в продолжение нескольких месяцев, пока шла борьба, сверкала полным блеском. Действительно, Лоранса, став кокетливой, старалась, как всякая женщина, которая любима, быть еще привлекательней. Она следовала моде и не раз ездила в Париж, чтобы при помощи нарядов или модной новинки подчеркнуть свою красоту. Наконец, желая предоставить кузенам все преимущества домашнего уюта, которого они так долго были лишены, она сделала из своего замка, невзирая на сетования опекуна, самое благоустроенное жилище во всей Шампани.

Робер д'Отсэр ничего не понимал в этой тайной драме. Он и не подозревал о любви своего брата. Что же касается собственного отношения к Лорансе, то он нередко подтрунивал над ее кокетством, ибо смешивал этот отвратительный недостаток с желанием нравиться; но ему было свойственно ошибаться во всем, что касалось чувств, образованности и вкуса. И как только он выступал в роли человека средневековья, Лоранса сразу же, сама того не ведая, превращала ее в роль «простака»; она смешила кузенов, затевая с Робером споры и шаг за шагом завлекая его на ту зыбкую почву, где, словно в трясине, неизбежно должны завязнуть глупость и невежество. Она была мастерицей по части остроумных мистификаций, которые только тогда и хороши, когда жертва о них не догадывается. Однако, как ни была груба его натура, Робер в те немногие безоблачные дни, которые были суждены этим трем прекрасным созданиям, ни разу не сказал ни Симезам, ни Лорансе того мужественного слова, которое, быть может, помогло бы решить вопрос. Он был поражен искренностью братьев. Робер, конечно, понимал, как страшно женщине дать одному доказательства своей привязанности, отказав в них другому, который будет этим безмерно огорчен; он догадывался, как радовало каждого из братьев все то хорошее, что получал другой, и какой болью это все же отзывалось в глубине их сердец. И по бережности Робера можно судить о полной безвыходности создавшихся отношений, которые, несомненно, удостоились бы особого внимания во времена горячей веры, когда наместник Христа мог вмешаться и, имея перед собою столь редкий феномен, граничащий с самыми непостижимыми тайнами, разрубить гордиев узел. Революция вновь утвердила их сердца в католической вере, и религия придала этому кризису еще большую остроту, ибо величие положений усугубляется величием характеров. Поэтому и супруги д'Отсэры, и кюре с сестрой были уверены, что ни от обоих братьев, ни от Лорансы нельзя ждать чего-либо банального при разрешении этой задачи.

Драма, ревностно охранявшаяся в семейном кругу, где каждый наблюдал ее молча, развивалась так стремительно и в то же время так медленно, она сопровождалась столькими нежданными радостями, маленькими битвами, мнимыми предпочтениями, обманутыми надеждами, мучительными ожиданиями, отложенными на завтра разговорами, молчаливыми признаниями, что обитатели замка словно и не заметили коронования императора Наполеона. Да и сами молодые люди иногда старались забыть о своей страсти и предавались волнующим радостям охоты, которые, утомляя тело, лишают душу возможности странствовать по столь опасным просторам мечты. Ни Лоранса, ни ее кузены и не помышляли о делах, так как каждый день был полон для них животрепещущего интереса.

— Право же, я не решилась бы сказать, кто из наших влюбленных любит сильнее, — заметила однажды вечером мадмуазель Гуже.

В это время в гостиной, кроме четырех игроков, находился один Адриен; он взглянул на них и побледнел. За последние дни лишь одно привязывало его к жизни — радость видеть Лорансу и слышать ее голос.

— Я полагаю, — возразил кюре, — что графиня, как женщина, гораздо непосредственней в своем чувстве.

Несколько минут спустя в гостиную вошли близнецы и Лоранса. Только что были получены свежие газеты. Убедившись в бесплодности заговоров внутри Франции, Англия вооружала Европу против французов. Разгром при Трафальгаре[27] Разгром при Трафальгаре. — Английский адмирал Нельсон разгромил при Трафальгаре французский флот (1805). свел на нет один из самых удивительных замыслов, созданных человеческим гением. Наполеон же с помощью этого замысла рассчитывал сокрушить могущество Англии и тем самым отблагодарить Францию за свое избрание на престол. В те дни лагерь в Булони был свернут. Наполеон, численность армии которого была, по обыкновению, меньше, чем у противника, собирался дать бой Европе на тех полях, где он еще никогда не появлялся. Весь мир с нетерпением ожидал развязки этой кампании.

— Ну, на этот раз он потерпит крах, — сказал Робер, откладывая газету.

— Против него все силы Австрии и России, — подтвердил Мари-Поль.

— Он еще никогда не воевал в Германии, — добавил Поль-Мари.

— О ком это вы? — спросила Лоранса.

— Об императоре, — ответили все трое.

Лоранса бросила на двух своих поклонников такой презрительный взгляд, что они смутились. Адриена же он привел в восторг. У отвергнутого поклонника вырвался жест радости, а горделивый взор его ясно говорил, что он-то уже ни о чем другом, кроме Лорансы, не помышляет.

— Посмотрите на него, — понизив голос, сказал аббат Гуже, — любовь заглушила в его сердце ненависть.

Это был первый и последний укор, полученный братьями. В ту минуту они оказались в своей любви ниже кузины, которая даже о блестящей победе при Аустерлице, два месяца спустя, узнала лишь из разговора старика д'Отсэра с сыновьями. Верный своему плану, отец хотел, чтобы его дети просили о восстановлении их в армии; им, конечно, присвоят прежние чины, и они еще могут сделать военную карьеру. Однако в Сен-Сине партия непримиримых роялистов решительно брала верх. Четверо молодых дворян и Лоранса подняли на смех осторожного старика, который словно чуял грядущие беды. Осторожность, пожалуй, не столько добродетель, сколько особое чувствование , присущее нашему уму, если только дозволено сочетать эти два понятия; но, несомненно, настанет день, когда физиологи и философы согласятся, что наши пять чувств являются своего рода оболочкой для быстрой и всепроникающей силы, исходящей от ума.

В конце февраля 1806 года, вскоре после заключения мира между Францией и Австрией, один из родственников Симезов, ходатайствовавший в свое время об исключении молодых людей из списков эмигрантов, а именно бывший маркиз де Шаржбеф, владения которого простираются от департамента Сены-и-Марны до департамента Об, человек, которому в дальнейшем предстояло дать им неоспоримые доказательства преданности, приехал в Сен-Синь из своего имения в своеобразной коляске, которую в то время в насмешку называли рыдваном . Когда этот жалкий экипаж появился у крыльца, обитатели замка, сидевшие в то время за завтраком, не могли удержаться от смеха; но, узнав лысую голову старика, высунувшуюся из-за кожаных занавесок рыдвана, г-н д'Отсэр назвал его имя, и все сразу встали, чтобы встретить главу рода Шаржбефов.

— Нехорошо, что он нас опередил; это нам следовало съездить к нему и поблагодарить, — сказал маркиз де Симез брату и молодым д'Отсэрам.

Одетый по-крестьянски слуга, правивший коляской, воткнул в грубый кожаный чехол простой извозчичий кнут, слез с высоких козел, кое-как прилаженных к кузову кареты, и хотел помочь маркизу выйти из экипажа; но Адриен и младший де Симез предупредили его, отстегнули полог фартука, державшийся на медной застежке, и извлекли старика, невзирая на его возражения. Маркиз уверял, что его желтый рыдван с кожаными дверцами — превосходный, удобнейший экипаж. Слуга с помощью Готара уже отпрягал пару крепких, упитанных лошадей с лоснящимися крупами; эти лошади, видимо, не только ходили в упряжке, но служили и для полевых работ.

— И вы не побоялись холода? Но вы прямо-таки рыцарь былых времен, — сказала Лоранса своему престарелому родственнику, беря его под руку, чтобы проводить в гостиную.

— Не вам же навещать такого старикашку, — не без лукавства ответил он, желая упрекнуть своих молодых родственников.

«Зачем он приехал?» — думал г-н д'Отсэр.

Господин де Шаржбеф, любезный шестидесятисемилетний старичок на тощих ножках, в светлых коротких панталонах и узорчатых чулках, пудрил волосы, носил кошель для косички и длинные букли. На нем был суконный охотничий костюм зеленого цвета с золотыми пуговицами и таким же галуном. Этот наряд, тогда еще бывший в обиходе у старых людей, очень шел ему, ибо лицом он слегка напоминал Фридриха Великого. Он никогда не надевал треуголки, чтобы не стереть полукруга, выведенного на его лысине слоем пудры. Правой рукой он опирался на трость с ручкой в виде клюва, причем держал в той же руке и шляпу, — манера, достойная Людовика XIV. Почтенный старец снял с себя шелковую душегрейку и погрузился в кресло, держа между коленями треуголку и трость, и принял позу, секретом которой владели только щеголи двора Людовика XV; она давала возможность играть табакеркой, а у таких людей табакерка всегда — драгоценная безделушка. И действительно, маркиз извлек из жилетного кармашка, прикрытого клапаном с вышитыми золотыми арабесками, роскошную табакерку. Взяв таким же очаровательным жестом понюшку и предлагая табаку всем желающим, он окинул общество ласковым взглядом и заметил, какое удовольствие доставляет его приезд. Тут он, по-видимому, понял, почему молодые эмигранты пренебрегли долгом вежливости по отношению к нему. Он, вероятно, подумал: когда люди поглощены любовью, им не до визитов.

— Мы вас так не отпустим, вы должны погостить у нас несколько дней, — сказала Лоранса.

— Никак нельзя, — ответил он. — Если бы события так не отдалили нас друг от друга, — ибо вы ведь преодолевали гораздо большие расстояния, чем то, которое разделяет нас, — вы знали бы, милая деточка, что у меня есть дочери, невестки, внучки, внуки. Все они встревожатся, если я сегодня же вечером не вернусь, а ведь мне ехать восемнадцать лье.

— Лошади у вас прекрасные, — заметил маркиз де Симез.

— Да, но я еду из Труа, у меня вчера было там дело.

После положенных расспросов о семье, о супруге маркиза и о разных мелочах, которые в действительности никого не занимают, но к которым принято проявлять живейший интерес, г-ну д'Отсэру показалось, что марниз де Шаржбеф приехал с намерением предостеречь молодых родственников от какой-либо неосторожности. По мнению маркиза, времена сильно изменились и никак нельзя предвидеть, кем станет император.

— Что ж, он станет богом, — сказала Лоранса.

Добрый старик заговорил о том, что нужно идти на уступки. Слушая его рассуждения о необходимости покориться, которые произносились с той силой убежденья и авторитетностью, какие сам он никогда не вкладывал в эти доктрины, г-н д'Отсэр чуть ли не с мольбой смотрел на сыновей.

— А вы стали бы служить этому человеку? — спросил маркиз де Симез маркиза де Шаржбефа.

— Разумеется, если бы этого требовали интересы семьи.

Наконец старик в туманных выражениях намекнул на опасности, которыми чревато будущее; когда же Лоранса попросила его объясниться, он посоветовал молодым людям прекратить охоту, сидеть дома и вести себя тише воды, ниже травы.

— Вы все еще считаете гондревильские земли своей вотчиной, — сказал он де Симезам, — и тем самым вновь раздуваете страшную ненависть к себе. По вашему удивлению я вижу, что вы и не подозреваете о том, какие у вас есть в Труа недоброжелатели, — там ведь не забыли о вашем мужественном поведении. В городе без стеснения толкуют о том, как вы ускользнули от тайной имперской полиции, которая вас разыскивала, — одни вас за это хвалят, зато другие считают врагами императора. Иные прихвостни удивляются, что Наполеон так милостив к вам. Но все это пустяки. Главное — вы провели тех, кто считал себя хитрее вас, а люди низкого происхождения никогда этого не прощают. Правосудие в вашем департаменте находится в руках вашего врага Малена, у которого всюду свои ставленники, — даже среди правительственных чиновников; и его правосудие будет очень довольно, обнаружив ваше участие в какой-нибудь скверной истории. Любой крестьянин может затеять с вами ссору из-за своего поля, на котором вы случайно появитесь, ружья у вас будут заряжены, вы люди горячие, долго ли до греха. В вашем положении, чтобы не оказаться виноватым, надо быть тысячу раз правым. Я говорю это не без оснований. Полиция непрестанно наблюдает за округой, где вы живете, и держит в такой глухой дыре, как Арси, специального агента, чтобы охранять сенатора Империи от ваших козней. Сенатор боится вас и не скрывает этого.

— Но ведь это клевета на нас! — воскликнул младший де Симез.

— Клевета! Я-то отлично понимаю, что клевета. Но понимают ли это все, — вот что важно. Мишю задел сенатора, и тот этого не забыл. После вашего возвращения графиня взяла Мишю к себе на службу. Значит, Мален прав, решают многие; так думает и большинство людей из общества. Вы не представляете себе, насколько сложны взаимоотношения между эмигрантами и теми, в чьих руках оказалось их имущество. Префект, человек очень неглупый, вчера вскользь сказал мне несколько слов о вас и очень меня встревожил. Словом, я предпочел бы, чтобы вы отсюда уехали...

Это рассуждение было встречено глубоким недоумением. Мари-Поль громко позвонил.

— Сходите за Мишю, Готар, — сказал он мальчику, когда тот явился.

Бывший гондревильский управляющий не замедлил явиться.

— Мишю, друг мой, это правда, что ты намеревался убить Малена? — спросил маркиз де Симез.

— Да, ваша светлость. И когда он снова появится здесь, я его подстерегу.

— А знаешь ли ты, что нас подозревают, будто мы подстрекаем тебя к этому? А нашу кузину, взявшую тебя на службу, обвиняют в том, будто она твоя соучастница?

— Боже праведный, — вскричал Мишю, — на мне, видно, лежит проклятие! Значит, мне так и не удастся освободить вас от Малена?

— Нет, нет, друг мой, — возразил Поль-Мари. — Тебе даже придется оставить службу у нас и уехать отсюда; мы о тебе позаботимся; мы поможем тебе еще разбогатеть. Распродай все, чем тут владеешь, продай землю, мы направим тебя в Триест, к нашему другу, человеку с большими связями, и он воспользуется твоими услугами в ожидании того дня, когда всем нам здесь станет легче.

Мишю стоял как вкопанный, и на глазах его показались слезы.

— Видел тебя кто-нибудь, когда ты прятался, чтобы выстрелить в Малена? — спросил маркиз де Шаржбеф.

— С ним тогда разговаривал нотариус Гревен — это и помешало мне убить его, к счастью! Графиня знает, что я имею в виду, — ответил управляющий, взглянув на свою госпожу.

— И Гревен — не единственный свидетель? — спросил г-н де Шаржбеф, видимо, недовольный ходом этого допроса, хоть он и велся в семейном кругу.

— Об этом знает еще тот сыщик, который в свое время приезжал, чтобы запутать моих господ, — ответил Мишю.

Маркиз де Шаржбеф поднялся, словно для того, чтобы поглядеть в окно, и сказал:

— Вероятно, вы получаете немалый доход от Сен-Синя!

Затем он вышел, а братья и Лоранса, отлично понявшие смысл этого восклицания, последовали за ним.

— Вы благородны и чистосердечны, но, по обыкновению, неосторожны, — сказал им старик. — Вполне естественно, что я предупредил вас о слухах, которые во что бы то ни стало должны считаться клеветой ; а вы ведете себя так, что превращаете их в достоверность в глазах столь слабых людей, как господин д'Отсэр и его супруга, в глазах их сыновей. О молодежь, молодежь! Вам следовало бы оставить Мишю здесь, а самим уехать. Во всяком случае, если вы решаете остаться тут, напишите сенатору несколько слов относительно Мишю, сообщите ему, что узнали от меня о разговорах, которые идут насчет вашего управляющего, и что вы уволили его.

— Нам? Писать Малену? — вскричали оба брата. — Писать убийце наших родителей, писать тому, кто бессовестно присвоил себе нашу вотчину?

— Все это так; но он — влиятельнейшее лицо при дворе, а в нашем департаменте он прямо король.

— Он голосовал за казнь Людовика Шестнадцатого — в том случае, если армия Конде войдет во Францию, или по меньшей мере за его пожизненное заключение, — сказала графиня де Сен-Синь.

— Вероятно, это он и подал мысль убить герцога Энгиенского, — воскликнул Поль-Мари.

— Уж если вы хотите перечислить все его благородные деяния, — воскликнул маркиз, — так скажите, что это он потянул Робеспьера за фалду, чтобы свалить его, когда выяснилось, что против Робеспьера большинство; скажите, что он высказался бы за расстрел Бонапарта, если бы восемнадцатое брюмера не удалось, что он вернул бы Бурбонов на престол, если бы Наполеон пошатнулся, что он всегда окажется возле сильнейшего и поспешит подать ему шпагу или пистолет, чтобы прикончить соперника, который внушает опасения. Но в таком случае, тем более...

— Как низко мы пали, — сказала Лоранса.

— Дети, — продолжал старый маркиз де Шаржбеф, взяв всех троих за руки и отводя их в сторону — к лужайке, слегка запорошенной снегом, — вы возмутитесь, услышав мнение благоразумного человека, но я обязан высказать его! На вашем месте я обратился бы к какому-нибудь старичку, ну хоть бы вроде меня, и в качестве посредника уполномочил бы его потребовать от Малена миллион франков за признание законности продажи Гондревиля. Он, конечно, согласится — при условии, что все останется в тайне. По нынешним процентам это дало бы вам сто тысяч ренты, — купите хорошее поместье в каком-нибудь другом уголке Франции, управление Сен-Синем поручите господину д'Отсэру, а сами разыграйте на узелки, кому из двух быть мужем этой прекрасной наследницы. Но ведь слова старика — для слуха молодежи то же самое, что слова молодежи для стариков: лишь звук пустой.

Маркиз знаком дал понять, что ответа не требуется, и вернулся в гостиную, где в его отсутствие появились аббат Гуже с сестрою. Предложение разыграть на узелки руку двоюродной сестры глубоко возмутило братьев, а Лоранса пришла в ужас от горечи лекарства, которое предлагал старик. Поэтому они все трое были уже не так любезны с маркизом, хоть и не переступали границ учтивости. Расположение к нему было подорвано. Ощутив холодок, г-н де Шаржбеф несколько раз бросал на эту милую молодежь взгляды, полные глубокого сострадания. Хоть беседа и перешла на общие темы, маркиз опять заговорил о том, что нужно покоряться событиям, и похвалил г-на д'Отсэра за его настойчивое желание снова видеть своих сыновей на военной службе.

— Бонапарт, — говорил он, — создает герцогов. Он учредил лены, он создает графов. Малену хотелось бы стать графом де Гондревиль. Такое намерение, — добавил он, взглянув на Симезов, — может быть для вас очень выгодно.

— Или пагубно, — заметила Лоранса.

Как только подали экипаж, маркиз уехал; все семейство провожало его. Уже сидя в карете, старик знаком подозвал к себе Лорансу, и она, как птичка, вспорхнула на подножку.

— Вы женщина незаурядная и должны бы меня понять, — шепнул он ей на ухо. — У Малена слишком много грехов на совести, и он вас в покое не оставит. Будьте, по крайней мере, как можно осторожнее во всем, даже в самых незначительных делах; словом, идите на уступки — вот мое последнее слово.

Братья стояли возле кузины, посреди лужайки, и в глубоком оцепенении следили взором за рыдваном, который огибал ограду, а затем стал удаляться по дороге в Труа; Лоранса передала им последний совет старика. Но житейской опытности никогда не следует появляться в рыдване, в узорчатых чулках и с волосяным кошельком на затылке. Ни один из этих молодых людей не был в состоянии понять перемен, происходивших во Франции, вся их душа была охвачена негодованием, и благородная кровь кипела от возмущенного чувства чести.

— И это глава Шаржбефов! — сказал маркиз де Симез. — Человек, род которого носит девиз: «Да грядет за мною сильнейший!» (Adsit fortior!) — прекрасный боевой клич!

— Теперь остался только слабейший, — с горечью улыбнулась Лоранса.

— Времена Людовика Святого миновали, — заметил младший де Симез.

- «Умереть с песнею на устах!» — воскликнула графиня. — Этот девиз пяти девушек, родоначальниц нашей семьи, пусть станет и моим девизом.

— А наш: «Умри, не отступив» . Итак, никаких уступок! — сказал старший де Симез. — А то мы, пожалуй, поразмыслив, придем к убеждению, что жвачка, с которой явился сюда наш родственник Бёф[28]Boeuf (бёф) — по-французски — бык., — результат глубочайшей мудрости. Подумать только! Гондревиль станет фамилией какого-то Малена!

— И его логовом! — добавил младший.

— Мансар создал его для дворянства, а плодиться в нем будет чернь! — сказал старший.

— Если бы это случилось, я предпочла бы, чтобы Гондревиль сгорел! — воскликнула мадмуазель де Сен-Синь.

Ее слова услышал крестьянин, который в это время выходил из хлева, где смотрел теленка, предназначенного стариком д'Отсэром к продаже.

— Пойдемте домой, — сказала, улыбаясь, Лоранса, — а то мы чуть было не совершили оплошности и не подтвердили с помощью теленка правоту старого быка.

— Бедняга Мишю, — сказала она, вернувшись в гостиную, — я уж совсем забыла о твоей проказе, но мы здесь и так на плохом счету, смотри же, не подводи нас. Есть у тебя на совести еще какой-нибудь грешок?

— У меня на совести только один грех — что я не уничтожил убийцу моих старых господ, прежде чем поступить на службу к молодым!

— Мишю! — воскликнул кюре.

— Но я не уеду отсюда, — продолжал Мишю, не обращая внимания на возглас священника, — пока не буду уверен, что вы тут в безопасности. Кругом бродят какие-то парни; они мне не по душе. Когда мы последний раз охотились в лесу, ко мне подошел тот, с позволения сказать, сторож, который заменил меня в Гондревиле; он спросил, считаем ли мы себя здесь в своих владениях. А я ему в ответ: «Трудновато, приятель, за два месяца отвыкнуть от того, к чему привыкали целых два столетия».

— Напрасно, Мишю! — сказал маркиз де Симез, но лицо его озарилось довольной улыбкой.

— А он что ответил? — спросил г-н д'Отсэр.

— Он сказал, что доложит сенатору о наших притязаниях, — ответил Мишю.

— Графу де Гондревилю! — продолжал старший д'Отсэр. — Вот потеха! Да что ж, ведь говорят же Бонапарту «ваше величество».

— Или «ваше высочество» — его светлости великому герцогу Бергскому, — поддакнул кюре.

— А это еще кто такой? — спросил г-н де Симез.

— Мюрат, зять Наполеона, — пояснил старик д'Отсэр.

— Вот как, — сказала мадмуазель де Сен-Синь. — А вдове маркиза де Богарнэ тоже говорят «ваше величество»?

— Разумеется, мадмуазель, — ответил кюре.

— Нам следовало бы побывать в Париже, поглядеть на все это! — воскликнула Лоранса.

— Увы, барышня, — сказал Мишю, — я ездил в Париж, чтобы поместить сына в лицей, и могу уверить вас, что с так называемой императорской гвардией шутить не приходится. Если вся армия такова, то нынешние порядки переживут и нас с вами.

— Называют немало знатных семейств, которые идут к нему на службу, — заметил г-н д'Отсэр.

— И все равно, по новым законам ваши дети обязаны будут служить, — сказал кюре. — Закон больше не признает ни титулов, ни рангов.

— Этот человек причиняет нам своим двором больший вред, чем Революция причинила гильотиной! — воскликнула Лоранса.

— Церковь молится за него, — заметил кюре.

Каждая из этих фраз, сказанных одна за другой, звучала словно комментарий к мудрым словам старого маркиза де Шаржбефа; но в молодых людях жила слишком горячая вера в свою правоту, у них были слишком высокие понятия о чести, чтобы согласиться на сделку. Кроме того, они говорили себе, как всегда говорили все побежденные партии, что процветанию партии-победительницы скоро настанет конец, что императора поддерживает одна лишь армия, что сила факта рано или поздно уступит праву и т. д. Несмотря на предупреждение, они попались в расставленную им западню, которую обошли бы люди осторожные и смиренные, вроде старика д'Отсэра. Будь мы вполне чистосердечны, мы, пожалуй, признали бы, что никогда несчастье не обрушивалось на нас без того, чтобы мы не получили о нем явного или тайного предупреждения. Сокровенный смысл такого предупреждения многим становится ясен лишь после того, как катастрофа уже разразилась.

— Согласитесь все же, ваше сиятельство, что не могу я уехать, не представив вам отчета, — шепотом сказал Мишю мадмуазель де Сен-Синь.

Вместо ответа она утвердительно кивнула головой, и управляющий вышел. Он тотчас же продал свою землю белашскому арендатору Бовизажу, который, однако, обещал расплатиться с ним не раньше как недели через три. Между тем, приблизительно месяц спустя после приезда маркиза, Лоранса, рассказав кузенам о том, что их состояние уцелело, предложила откопать миллион, зарытый в лесу, и наметить для этого день преполовения поста. До сего времени Мишю не мог извлечь клад потому, что в лесу лежал глубокий снег; но ему очень хотелось принять в этом участие вместе с хозяевами. Мишю стремился уехать во что бы то ни стало, он боялся самого себя.

— Мален нежданно прибыл в Гондревиль, никто не знает зачем, — сказал он своей госпоже, — и мне трудно будет удержаться, чтобы не пустить Гондревиль с торгов за смертью владельца. Я раскаиваюсь, что не исполнил своего намерения!

— Что могло побудить его покинуть зимой Париж?

— Весь Арси судачит об этом, — ответил Мишю. — Семью он оставил там, и его сопровождает всего-навсего один камердинер. У него бывают только нотариус Гревен и госпожа Марион, жена сборщика налогов нашего департамента, невестка того Мариона, который служил Малену подставным лицом при покупке Гондревиля.

Лоранса считала, что праздник преполовения поста — самый подходящий день, так как по случаю праздника можно отослать всех слуг. Вечеринки с ряжеными привлекали крестьян в город, и в полях было безлюдно. Однако выбор этого дня оказался роковым, и, как часто бывает в уголовных делах, он помог свершиться судьбе. Случай взвесил все возможности с не меньшей тщательностью, чем мадмуазель де Сен-Синь. Мысль, что в их замке, стоящем на краю леса, хранится миллион сто тысяч золотом, могла бы слишком взволновать стариков д'Отсэров; поэтому, с согласия их сыновей, было решено ничего им об этом не говорить. Тайна этого предприятия была известна только Готару, Мишю, четверым молодым дворянам и Лорансе. После обстоятельных подсчетов пришли к выводу, что длинный мешок, который можно положить на круп каждой лошади, вместит сорок восемь тысяч франков. Следовательно, достаточно будет трех поездок. Ради осторожности было решено отпустить на праздничное гулянье в Труа всех слуг, которые могли бы проявить опасное любопытство. Катрину, Марту и Дюрие, — на них можно было положиться, — предполагалось оставить для охраны замка. Слуги с большой охотой воспользовались предоставленной им свободой и чуть свет уехали в город. Рано утром Готар с помощью Мишю почистил и оседлал лошадей. Кавалькада проехала через сен-синьские сады, а оттуда все — господа и слуги — направились в лес. Ворота парка были очень низкие, поэтому всадники здесь спешились и повели лошадей под уздцы; когда они, выйдя в лес, снова вскочили на лошадей, в чаще промелькнула фигура белашского арендатора, старика Бовизажа.

— Ну вот, — воскликнул Готар, — кто-то идет.

— Да, это я, — сказал честный арендатор, выходя на дорогу. — Доброго здоровья, господа. Что же это вы — на охоту едете, невзирая на все запреты префектуры? Я-то не пойду доносить, но смотрите, будьте осторожны! У вас есть друзья, но немало и врагов.

— Ну, бог даст, охота будет удачной, — ответил, улыбаясь, рослый д'Отсэр, — и у тебя опять будут прежние хозяева.

В ответ на эти слова, которым последующие события придали совсем иной смысл, Лоранса бросила Роберу строгий взгляд. Старший Симез надеялся, что Мален, получив отступного, вернет Гондревиль. Эти дети собирались сделать как раз обратное тому, что советовал им маркиз де Шаржбеф, и Робер, разделявший их надежды, именно это имел в виду, когда произнес роковые слова.

— Во всяком случае, держите язык за зубами, старина, — сказал Бовизажу Мишю; он запер ворота парка и поэтому уезжал последним.

Стоял один из тех погожих дней конца марта, когда воздух сух, земля очистилась от снега, небо безоблачно, а температура воздуха находится в странном противоречии с видом деревьев, еще не одевшихся листвой. Было так тепло, что кое-где в полях зазеленели озими.

— Мы едем за каким-то кладом, а ведь настоящий клад в нашей семье — это вы, кузина, — пошутил старший де Симез.

Лоранса ехала впереди между двоюродными братьями, за ними следовали двое д'Отсэров; кавалькаду замыкал Мишю. Готар в качестве разведчика ехал первым.

— Раз наше состояние будет восстановлено, по крайней мере частично, выходите замуж за брата, — тихо сказал младший. — Он боготворит вас, а для дворян нашего времени вы будете достаточно богаты.

— Нет. Оставьте ему все это состояние, и я выйду за вас; моих денег хватит на нас обоих, — ответила она.

— Пусть будет по-вашему, — воскликнул маркиз де Симез. — Я откажусь от вас и буду искать женщину, которая была бы достойна называться вашей сестрой.

— Видно, вы любите меня меньше, чем я ожидала, — возразила Лоранса, кинув на него ревнивый взгляд.

— Нет. Просто я люблю вас обоих больше, чем вы меня, — ответил маркиз.

— Значит, вы жертвуете собою? — спросила Лоранса старшего Симеза и бросила ему взгляд, в котором на миг сказалось предпочтение.

Маркиз промолчал.

— Тогда я начну думать только о вас, и это будет невыносимо для моего мужа, — продолжала Лоранса, у которой молчание маркиза вызвало жест досады.

— А как мне жить без тебя? — воскликнул младший, взглянув на брата.

— Однако не можете же вы выйти за нас обоих, — сказал маркиз. — И надо наконец принять решение, — добавил он резковато, как человек, задетый за живое.

Он пришпорил коня, чтобы д'Отсэры не слышали их разговора. Лошади младшего брата и Лорансы тоже прибавили ходу. Когда трое всадников значительно опередили остальных, Лоранса хотела было заговорить, но слезы помешали ей.

— Я уйду в монастырь, — сказала она наконец.

— И вы допустите, чтобы род Сен-Синей угас? — возразил младший де Симез. — А вместо одного несчастного, который на все согласен, вы сделаете несчастными двоих? Нет, тот из нас, кто останется лишь вашим братом, примирится со своей участью. Когда мы узнали, что не так бедны, как думали, мы с ним объяснились, — сказал он, глядя на маркиза. — Если избранником окажусь я, — все наше состояние отойдет к брату. Если же счастье мне не суждено, — он уступает мне все состояние вместе с титулом, потому что сам примет имя Сен-Синей. В любом случае у того, кто будет лишен счастья, останется хоть возможность устроить свою жизнь. Наконец, если отвергнутый почувствует, что не в силах жить, он отправится на войну, чтобы там погибнуть и не омрачать счастья супругов.

— Мы как средневековые рыцари, мы достойны наших предков! — воскликнул старший. — Слово за вами, Лоранса.

— Мы хотим положить конец этой неясности, — сказал младший.

— Не думай, Лоранса, что в самоотречении нет услады, — заметил старший.

— Дорогие мои, любимые, — ответила она, — я не могу выбрать. Я люблю вас обоих, словно вы одно существо, — так любила вас ваша мать. Господь нам поможет. Я отказываюсь от выбора. Положимся на волю судьбы, — но тут я ставлю одно условие.

— Какое?

— Тот из вас, кто будет мне братом, останется подле меня до тех пор, пока я сама не отпущу его. Я хочу быть единственным судьей в вопросе о том, когда ему удалиться.

— Хорошо, — ответили оба брата, не задумываясь над этим пожеланием, высказанным кузиной.

— Тот, к кому первому обратится госпожа д'Отсэр сегодня вечером за столом после молитвы, — тот и будет мне мужем. Только не прибегайте к уловкам и сами не вызывайте ее на разговор.

— Игра будет честной, — сказал младший.

Оба поцеловали руку Лорансы. Уверенность в близкой развязке, — причем каждый еще мог надеяться, что она будет именно благоприятной для него, — привела близнецов в самое веселое настроение.

— Как бы то ни было, милая Лоранса, ты подаришь миру нового графа де Сен-Синя, — сказал старший.

— И мы бросаем жребий, кому больше не быть Симезом, — сказал младший.

— Видно, хозяйке уж недолго оставаться в девушках, — заметил Мишю, ехавший позади д'Отсэров, — что-то господа мои больно повеселели. Если хозяйка объявит о своем выборе, я подожду уезжать, мне хочется быть на этой свадьбе.

Д'Отсэры промолчали. Вдруг между братьями и Мишю пролетела сорока, и преданному Мишю, который, как все малоразвитые люди, был суеверен, почудилось, будто он слышит погребальный звон. Итак, для влюбленных день начался весело, — ведь когда они вместе гуляют по лесу, они вряд ли замечают сорок. Мишю при помощи плана отыскал место, где были зарыты деньги; молодые люди вооружились кирками, и клад был извлечен из земли; та часть леса, где его зарыли, безлюдна, поблизости ни дорог, ни жилья; таким образом, караван с золотом ни с кем не повстречался. И это обернулось бедой. Возвращаясь из Сен-Синя за последней частью клада, всадники, ободренные успехом, решили ехать не прежним, окольным путем, а напрямик. Дорога теперь шла верхом холма, откуда был виден Гондревильский парк.

— Огонь, — воскликнула Лоранса, заметив столб голубоватого дыма.

— Вероятно, иллюминация, — ответил Мишю.

Лоранса, знавшая в лесу каждую тропку, отделилась от каравана и поскакала к сен-синьскому домику, бывшему обиталищу Мишю. Хотя флигель был пуст и заперт, калитка оказалась открытой, и девушку поразили следы копыт: здесь, видимо, проехало несколько всадников. Столб дыма подымался над одной из лужаек английского парка, и Лоранса решила, что там, вероятно, жгут сорные травы.

— Ах, и вы в этом участвуете, — воскликнул Виолет; он галопом выскочил из парка на своей кляче и остановился перед Лорансой. — Но ведь это только карнавальная шутка, не правда ли? Его не убьют?

— Кого?

— Ваши братья не хотят его смерти?

— Чьей смерти?

— Сенатора.

— Ты рехнулся, Виолет!

— Тогда что же вы тут делаете? — спросил он.

При мысли об опасности, которая грозит ее кузенам, бесстрашная всадница пришпорила коня и вернулась на место раскопок в ту минуту, когда на лошадей навьючивали последние мешки.

— В лесу неспокойно! Не знаю, что происходит, но вернемся поскорее в Сен-Синь.

В то время как молодые дворяне были заняты перевозкой ценностей, спасенных старым маркизом, в замке Гондревиль разыгрывалась странная сцена.

В два часа пополудни сенатор и его друг Гревен играли в шахматы у камина в большой гостиной первого этажа. Жена сенатора и г-жа Марион беседовали, сидя неподалеку на диване. Вся прислуга замка отправилась на веселый маскарад, давно уже объявленный в арсийском округе. Семейство лесничего, жившее теперь вместо Мишю в сен-синьском домике, тоже отправилось на праздник. В замке оставались лишь камердинер сенатора да Виолет. Привратник и два садовника с женами никуда не пошли; но их домик стоял у въезда во двор, где расположены службы, в самом конце аллеи, ведущей в Арси, а расстояние, отделяющее этот двор от замка, было столь велико, что не услышишь даже ружейного выстрела, да и все эти люди стояли на крыльце своего домика и смотрели в сторону Арси, до которого было полмили, надеясь увидеть отсюда шествие ряженых. Виолет ожидал в большой приемной, когда его примет сенатор, чтобы втроем с Гревеном обсудить вопрос о продлении аренды. В это время пятеро мужчин в масках и перчатках, схожие ростом, походкой и манерами с господами д'Отсэрами, де Симезами и Мишю, бросились на камердинера и Виолета, заткнули им рты платками и привязали их к стульям в лакейской. Несмотря на проворство напавших, камердинер и Виолет все же успели вскрикнуть. Их крик донесся до гостиной. Женщины решили, что кто-то зовет на помощь.

— Слышите! — сказала г-жа Гревен. — Это воры.

— Да что ты! Это кричат ряженые, — возразил Гревен, — сейчас они явятся в замок.

Пока они пререкались, пятеро незнакомцев успели запереть входные двери со стороны парадного двора, а также дверь в комнату, где находились связанные камердинер и Виолет. Однако г-жа Гревен, женщина довольно упрямая, решила во что бы то ни стало выяснить, что это за шум; она вышла из гостиной и попала прямо в руки пяти масок, которые обошлись с нею совершенно так же, как с Виолетом и камердинером; затем они ворвались в гостиную, и двое самых сильных схватили графа Гондревиля, заткнули ему рот и потащили в парк, в то время как трое остальных связывали и затыкали рты г-же Марион и нотариусу, не успевшим даже вскочить с места. Все это нападение заняло не более получаса. Трое незнакомцев, к которым вскоре присоединились и те двое, что унесли сенатора, обыскали весь замок, от подвалов до чердака. Они отперли все шкафы, не взломав при этом ни одного замка, они выстукали все стены, — словом, до пяти часов вечера вели себя здесь полными хозяевами. К этому времени камердинеру удалось мало-помалу перегрызть веревки, которыми были связаны руки Виолета. Виолет, освободившись от кляпа, стал звать на помощь. Услышав его крики, пятеро незнакомцев вышли в парк, вскочили на лошадей, очень похожих на сен-синьских, и скрылись, но Виолет все же успел их увидеть. Развязав камердинера, который поспешил освободить женщин и нотариуса, Виолет сел на свою шуструю лошадку и погнался за злоумышленниками. Доехав до охотничьего домика, он с удивлением увидел и настежь распахнутые ворота, и стоящую на страже мадмуазель де Сен-Синь.

Едва молодая графиня скрылась, как Виолета нагнали Гревен и полевой объездчик гондревильской общины, которому привратник дал лошадь из графских конюшен. Жена привратника отправилась в Арси — уведомить о случившемся жандармерию. Виолет тотчас же рассказал Гревену о своей встрече с Лорансой и о бегстве этой смелой девушки, энергия и решительность которой были им давно известны.

— Она стояла на страже! — заключил Виолет.

— Неужели это дело рук сен-синьских дворян? — воскликнул Гревен.

— Как? — удивился Виолет. — Разве вы не узнали толстяка Мишю? Это он на меня набросился. У него особая хватка, я сразу узнал его. Да и лошади были сен-синьские.

Обнаружив следы копыт на песке возле подъезда и в парке, нотариус поручил полевому сторожу не отходить от ограды и позаботиться о сохранности этих следов, а Виолета послал в Арси за судьей, чтобы установить их наличие. Затем он поспешно вернулся в гостиную Гондревильского замка, куда только что прибыли офицер имперской жандармерии с унтер-офицером и четырьмя жандармами. Этот офицер, по фамилии Жиге, как легко догадаться, был тем самым вахмистром, которому два года назад Франсуа проломил голову, а Корантен объяснил, кто именно его коварный противник. Брат офицера служил в артиллерии и стал впоследствии одним из лучших командиров, а сам Жиге показал себя весьма способным жандармом. Позднее он командовал эскадроном департамента Об. Помощник его, по имени Вельф, некогда сопровождал Корантена из Сен-Синя до флигеля, а от флигеля — в Труа. Дорогою парижанин в достаточной мере просветил фараона насчет того, что он называл наглостью Лорансы и Мишю. Поэтому оба офицера должны были проявить и действительно проявили особое рвение в преследовании обитателей Сен-Синя. И Мален и Гревен недавно рука об руку принимали участие в составлении так называемого Брюмерского Кодекса IV года — юридического творения так называемого Национального Конвента, которое было официально обнародовано Директорией. Поэтому Гревен досконально знал этот Кодекс, что давало ему возможность действовать в данном случае с угрожающей быстротой, ибо он руководствовался предвзятым мнением, превратившимся теперь в уверенность, что Мишю, господа д'Отсэры и де Симезы виновны. В наше время никто уже, кроме нескольких старых чиновников, не помнит этой системы судопроизводства, отменой которой именно в те годы был занят Наполеон, вводя в действие свои Кодексы и учреждая тот административный аппарат, который и поныне управляет Францией.

Брюмерский Кодекс IV года обязывал председателя департаментского совета присяжных лично заняться правонарушением, совершенным в Гондревиле. Заметим кстати, что Конвент исключил из юридического языка слово «преступление». Он допускал лишь нарушения закона, караемые штрафом, лишением свободы, наказаниями нравственными и телесными. Смертная казнь относилась к наказаниям телесным. Однако после заключения мира предполагалось упразднить смертную казнь, заменив ее двадцатью четырьмя годами каторжных работ. Следовательно, Конвент полагал, что двадцать четыре года каторги равносильны смертной казни. Что же сказать об уложении о наказаниях, предусматривающем пожизненную каторгу? Новое уложение, подготовлявшееся тогда наполеоновским Государственным советом, отменяло административные функции председателей советов присяжных; в их руках действительно сосредоточивалась огромная власть. В отношении преследования правонарушений и привлечения к суду председатель совета присяжных одновременно являлся своего рода агентом судебной полиции, королевским прокурором, судебным следователем и королевским судом. Но мероприятия председателя и составленное им обвинительное заключение должны были визироваться комиссаром исполнительной власти и утверждаться вердиктом восьми присяжных, которым он излагал данные, добытые следствием; присяжные выслушивали показания свидетелей, обвиняемых и выносили первый вердикт, называвшийся вердиктом обвинения. Председатель неизбежно оказывал на присяжных, собиравшихся в его кабинете, столь большое влияние, что они были просто-напросто его подголосками. Эти люди представляли собой совет присяжных обвинения. Были и другие присяжные, составлявшие жюри при уголовном суде, где разбирались дела обвиняемых. В отличие от присяжных обвинения эти назывались присяжными суда. Уголовный трибунал, который Наполеон только что переименовал в уголовный суд, состоял из председателя, четырех судей, общественного обвинителя и правительственного чиновника. Однако между 1799 и 1806 годами в некоторых департаментах существовали еще так называемые чрезвычайные суды, где рассматривались без участия присяжных дела о покушениях особого рода; эти дела слушались судьями из гражданского трибунала, который в таких случаях преобразовывался в чрезвычайный суд. При столкновениях чрезвычайного суда с уголовным возникали вопросы о компетенции суда в том или ином деле; эти вопросы разрешались кассационным трибуналом. Если бы в департаменте Об был свой чрезвычайный суд, то покушение на сенатора Империи, конечно, подлежало бы такому суду; но в этом мирном департаменте чрезвычайного суда не было. Потому Гревен и послал унтер-офицера к председателю совета присяжных в Труа. Фараон помчался туда во весь опор и вернулся в Гондревиль на почтовых, везя с собою этого почти всесильного чиновника.

Председатель совета присяжных города Труа был до Революции судейским чиновником, потом платным секретарем одной из комиссий Конвента и был другом Малена, который и устроил его на теперешнее место. Этот чиновник, по имени Лешено, оказался подлинным знатоком старого уголовного судопроизводства и, как и Гревен, немало помог Малену в его судебно-законодательной работе в Конвенте. Поэтому-то Мален рекомендовал его Камбасересу, который назначил Лешено главным прокурором в Италию. Но Лешено повредил своей карьере тем, что вступил в связь с одной знатной туринской дамой, и Наполеону пришлось его сместить, дабы избавить от привлечения к исправительному суду, куда обратился муж этой дамы, требуя признания одного из ее детей незаконным. Лешено, столь многим обязанный Малену и понимавший всю серьезность такого покушения, привез с собою жандармского капитана и отряд жандармов в двенадцать человек.

Перед отъездом он, конечно, повидался с префектом, но последний, из-за ночного времени, не мог воспользоваться телеграфом. Поэтому в Париж была послана эстафета, чтобы уведомить министра полиции, верховного судью и самого императора о неслыханном преступлении. Лешено застал в гондревильской гостиной г-жу Марион, г-жу Гревен, Виолета, сенаторского камердинера и местного судью с писарем. В замке уже произвели обыск. Судья с помощью Гревена тщательно собирал первые данные расследования. Его прежде всего поразила обдуманность преступления, о чем свидетельствовал выбор дня и часа. Было уже около шести часов вечера, и это не позволяло тотчас приняться за поиски следов и улик. В это время года в половине шестого, — когда Виолет получил возможность броситься вслед за преступниками, — становится уже почти темно; а для злоумышленников темнота нередко — спасение. Выбрать праздничный день, когда все уходили на маскарад в Арси и сенатор должен был остаться у себя в доме один, — разве это не значило ловко избавиться от свидетелей?

— Отдадим должное проницательности полицейских агентов, — сказал Лешено. — Они беспрестанно предостерегали нас от сен-синьских дворян и предупреждали, что рано или поздно, но они непременно совершат какую-нибудь подлость.

Вполне полагаясь на распорядительность префекта департамента Об, который разослал во все префектуры, находившиеся вокруг Труа, эстафеты с просьбой о розыске сенатора и пяти неизвестных в масках, Лешено приступил к следствию. С такими ловкими законниками, какими были Гревен и судья, дело пошло быстро. Судью по имени Пигу, бывшего старшего клерка в парижской конторе, где Мален и Гревен изучали судопроизводство, три месяца спустя назначили председателем арсийского суда. Что касается Мишю, то Лешено был осведомлен об угрозах этого человека по адресу г-на Мариона и о западне, которой сенатор случайно избежал в своем парке. Эти два факта, один из которых был следствием другого, надлежало рассматривать как первых провозвестников позднейшего покушения, и предположение, что бывший лесничий является главарем злоумышленников, казалось тем убедительнее, что Гревен, его жена, Виолет и г-жа Марион заявили, будто в числе пяти человек в масках один был очень похож на Мишю. Цвет волос, цвет бакенбард, коренастая фигура изобличали его. Да и кто другой, кроме Мишю, мог бы открыть ворота Сен-Синя своим ключом? Сторож и его жена были по возвращении из Арси допрошены и показали, что ворота находились на запоре. При осмотре замка, произведенном судьей в присутствии полевого сторожа и писаря, не было обнаружено никаких признаков взлома.

— Когда Мишю выгнали, он, вероятно, оставил у себя запасные ключи от замка, — сказал Гревен. — Видимо, он задумал какой-нибудь совсем отчаянный фортель, потому что в три недели распродал все свое состояние и вчера в моей конторе получил за него деньги.

— Они взвалили все это на его плечи, — воскликнул Лешено, пораженный таким совпадением. — Видно, он готов за них душу отдать.

Кто мог лучше господ де Симезов и д'Отсэров знать внутреннее устройство замка? Нападавшие не сделали ни малейшей ошибки при своих поисках, они всюду шли уверенно, и это говорило о том, что шайка прекрасно знала, чтó ей нужно и, в особенности, где зто нужное найти. Ни один из отпертых шкафов не был взломан. Следовательно, у злоумышленников имелись ключи от всего, и, как это ни странно, они не позволили себе ни малейшей кражи. Следовательно, дело не в ограблении. Наконец, Виолет, опознавший сен-синьских лошадей, застал графиню на страже у флигеля. Таким образом, вся совокупность фактов и свидетельских показаний давала даже самому беспристрастному правосудию столь веские основания заподозрить де Симезов, д'Отсэров и Мишю, что в глазах любого председателя совета присяжных эти подозрения должны были стать достоверностью. Но что же намеревались сделать с будущим графом де Гондревилем? Заставить его отступиться от имения, купить которое еще с 1799 года собирался Мишю, заявлявший, что у него денег хватит?

Ученый-криминалист задавался вопросом — какую цель мог преследовать тщательный обыск, произведенный в замке? Если бы имелась в виду месть, преступники могли бы прикончить Малена. Быть может, сенатор убит и похоронен? Похищение его, однако, говорило о намерении только лишить его общения с окружающими. А зачем это нужно было после того, как злоумышленники перерыли весь замок? Разумеется, было бы безумием предполагать, что похищение видного сановника Империи может долго оставаться тайной. Быстрая и неминуемая огласка такой неслыханной дерзости сводила на нет ее результаты.

На это Пигу возразил, что правосудие лишено возможности проникать решительно во все побуждения преступников. Во всяком уголовном деле и для судей, и для подсудимых всегда остается нечто неясное; в человеческой совести есть такие бездны, которые могут быть освещены лишь в случае признания самих виновных.

Гревен и Лешено одобрительно кивнули головой, но все их внимание было по-прежнему приковано к тайне, в которую они стремились проникнуть.

— А ведь император помиловал их, — заметил Пигу, обращаясь к Гревену и к г-же Марион, — он исключил их из списков эмигрантов, хотя они и принимали участие в недавнем заговоре против него!

Лешено немедля отправил весь отряд жандармов в сен-синьский лес и в долину; жандармского офицера Жиге должен был сопровождать судья, который, при таких обстоятельствах, становился, согласно Кодексу, чиновником вспомогательной судебной полиции: Лешено поручил ему собрать в сен-синьской общине все данные для следствия, при надобности подвергнуть людей допросу и, для скорости, тут же продиктовал и подписал ордер на арест Мишю, улики против которого казались неоспоримыми. После отъезда жандармов и судьи Лешено вновь занялся важным делом, а именно составлением ордеров на арест Симезов и д'Отсэров. Согласно Кодексу, эти документы должны были содержать в себе все обвинения, предъявляемые преступнику. Жиге и судья ехали в Сен-Синь так быстро, что по дороге встретили сен-синьских слуг, возвращавшихся из Труа. Люди эти были задержаны и отведены к мэру, где их подвергли допросу, и все они, не подозревая важности своих ответов, простодушно заявили, что да, накануне им разрешили отлучиться на весь день в город. На вопрос судьи все они ответили, что мадмуазель сама предложила им это развлечение, о котором они и не помышляли. Эти данные показались судье настолько важными, что он отправил фараона в Гондревиль с просьбой, чтобы г-н Лешено лично занялся арестом сен-синьских дворян, дабы действовать одновременно; сам же судья решил отправиться на ферму Мишю и захватить там предполагаемого главаря злоумышленников. Эти новые данные представлялись столь убедительными, что Лешено тотчас же поехал в Сен-Синь, поручив Гревену тщательно охранять следы, оставленные лошадьми в парке. Председатель присяжных знал, какое удовольствие он доставит жителям Труа, возбудив дело против бывших дворян, против врагов народа, ставших теперь врагами императора. В подобном настроении чиновник легко принимает простые предположения за неопровержимые доказательства. Едучи из Гондревиля в Сен-Синь в карете сенатора, Лешено, несомненно занявший бы высокий пост, если бы не связь, из-за которой он попал в немилость (ибо император стал рьяным блюстителем добродетели), все же думал о том, что слишком уж безрассудна дерзость молодых дворян и Мишю и что она плохо вяжется с незаурядным умом девицы де Сен-Синь. В глубине души он подозревал, что тут действовали какие-то другие причины, а не простое желание принудить сенатора уступить им Гондревиль. Всюду, даже в судейском сословии, существует нечто, что можно назвать профессиональной совестью. Именно такого рода совесть и вызвала колебания Лешено, ибо каждый стремится согласовать с ней свою любимую деятельность: ученые — науку, художники — искусство, судьи — правосудие. Поэтому в отношении подсудимых судьи, пожалуй, щепетильнее присяжных. Судья доверяет лишь законам разума, в то время как присяжный позволяет увлечь себя порывам чувств. Старшина присяжных задал самому себе несколько вопросов, правильный ответ на которые он надеялся получить при самом аресте преступников. Хотя весть о похищении Малена уже взбудоражила весь город Труа, в Арси еще в восемь часов вечера об этом никто не знал; обыватели мирно сидели за ужином, в то время как из города уже были вызваны жандармерия и судья; не знал об этом никто и в Сен-Сине, ибо замок и вся долина были снова оцеплены, но на этот раз уже не полицией, а представителями правосудия: если соглашение еще возможно с первою, то с последним оно зачастую уже немыслимо.

Лорансе достаточно было приказать Марте, Катрине и чете Дюрие никуда не отлучаться из замка и не выглядывать наружу, чтобы они в точности исполнили ее распоряжение. После каждой поездки в лес лошадей оставляли на дороге в старой канаве, возле пролома в стене, а отсюда Робер и Мишю, самые сильные из всего отряда, незаметно переносили мешки через брешь в подвал, расположенный под лестницей так называемой Барышниной башни. Вернувшись в замок в шестом часу вечера, четверо дворян и Мишю тотчас же принялись зарывать золото. Лоранса и д'Отсэры считали, что вход в подвал надо замуровать. За эту работу взялся Мишю, а помогать ему должен был Готар, который тут же побежал на ферму взять несколько мешков извести, оставшиеся после постройки дома, Марта же вернулась к себе, чтобы тайком выдать их Готару. Ферма, построенная для Мишю, стояла на холме, с которого он некогда увидел жандармов, а дорога туда шла оврагом. Мишю сильно проголодался и так спешил, что к половине восьмого все уже было кончено. Он быстрым шагом пошел домой, намереваясь предупредить Готара, чтобы тот не приносил последнего мешка извести, который, как сначала казалось, еще понадобится. Ферма была уже оцеплена: сен-синьский полевой сторож, судья, писарь и три жандарма, услышав шаги Мишю, попрятались, чтобы дать ему войти в дом.

Мишю встретил Готара, шедшего с мешком на плече, и издалека крикнул ему:

— Кончено, малыш! Тащи его назад и пообедай с нами.

Мишю, весь в поту, перепачканный известью, грязью и песком, весело вошел к себе в кухню, где Марта с матерью поджидала его, чтобы подать суп.

В ту минуту, когда Мишю открывал водопроводный кран, собираясь вымыть руки, вошел судья, а вслед за ним писарь и полевой сторож.

— Чем можем служить, господин Пигу? — спросил Мишю.

— Именем императора и закона я арестую вас! — провозгласил судья.

Тут появились три жандарма; они ввели Готара. При виде треуголок с галуном Марта и ее мать в ужасе переглянулись.

— Вот как? А за что? — спросил Мишю и, сев к столу, обратился к жене: — Подай мне, до смерти есть хочется.

— Сами знаете за что, — сказал судья и, предварительно показав Мишю ордер на арест, дал знак писарю, чтобы тот приступил к составлению протокола.

— Что ты разинул рот, Готар? Будешь обедать или нет? — спросил Мишю. — Пусть себе пишут на здоровье, что им вздумается.

— Вы признаете, что платье на вас испачкано и порвано? — спросил судья. — Вы не отрицаете также тех слов, которые сказали Готару сейчас во дворе?

Марта, пораженная хладнокровием мужа, подавала ему обед, а Мишю ел жадно, как очень проголодавшийся человек, и не отвечал судье; рот у него был набит, а совесть чиста. Зато у Готара от ужаса кусок не шел в горло.

— Послушайте, — шепнул полевой сторож на ухо Мишю, — куда вы девали сенатора? Ведь вам, как говорят судейские, грозит смертная казнь.

— О, боже мой! — воскликнула Марта, расслышавшая последние слова сторожа, и упала, точно сраженная молнией.

— Наверно, Виолет сыграл с нами какую-нибудь скверную шутку! — воскликнул Мишю, вспомнив рассказ Лорансы.

— А, так вам известно, что Виолет вас видел? — подхватил мировой судья.

Мишю прикусил язык и решил, что больше не произнесет ни слова. Готар благоразумно последовал его примеру. Убедившись, что все попытки заставить Мишю говорить бесполезны, зная к тому же, что он слывет в округе человеком коварным, судья распорядился связать ему и Готару руки и увести их в сен-синьский замок, куда направился и сам, рассчитывая застать там старшину присяжных.

Молодые дворяне и Лоранса так проголодались и им так хотелось поскорее сесть за стол, что они предпочли не тратить времени на переодевание. В столовую, где их уже с некоторой тревогой поджидали супруги д'Отсэры, Лоранса явилась в амазонке, а молодые люди в лосинах, ботфортах и зеленых суконных куртках. Старичок перед тем заметил, что они то уезжают куда-то, то возвращаются, а главное, что они относятся к нему с недоверием; но ведь не могла же Лоранса услать его из дому, как своих слуг. И после того как один из сыновей уклонился от ответа на его вопрос и убежал, старик признался жене:

— Боюсь, как бы Лоранса опять какой-нибудь штуки не выкинула!

— На что же вы сегодня охотились? — спросила г-жа д'Отсэр у Лорансы.

— Погодите, в свое время узнаете, в каком ужасном деле приняли участие ваши сыновья, — ответила та, смеясь.

Хотя это было сказано шутя, тем не менее ответ Лорансы страшно испугал пожилую даму. Катрина доложила, что кушать подано. Графиня взяла под руку старика д'Отсэра и лукаво улыбнулась при мысли о том, какую каверзу она подстроила кузенам; теперь одному из них придется предложить руку г-же д'Отсэр, которой благодаря их сговору предстоит сыграть роль прорицательницы.

Госпожу д'Отсэр повел к столу маркиз де'Симез. После прочтения молитвы настала столь торжественная минута, что сердца Лорансы и ее кузенов бурно забились. Г-жа д'Отсэр, разливавшая суп, была поражена внезапным волнением близнецов и непривычно покорным видом Лорансы.

— Видимо, произошло что-то из ряда вон выходящее? — воскликнула она, глядя поочередно на всех троих.

— К кому вы обращаетесь? — спросила Лоранса.

— Да ко всем вам, — ответила г-жа д'Отсэр.

— Что касается меня, матушка, то я голоден как волк, — ответил Робер.

Взволнованная г-жа д'Отсэр протянула маркизу де Симезу тарелку, которая предназначалась младшему брату.

— Я, как в свое время ваша мать, постоянно путаю вас, несмотря на галстуки. Я думала, что предлагаю суп вашему брату, — сказала она, обращаясь к маркизу.

— Вы предложили ему гораздо большее, чем думаете, — сказал младший, бледнея. — Отныне он — граф де Сен-Синь.

Бедный юноша, обычно такой веселый, навсегда утратил свою жизнерадостность; но он нашел в себе силу взглянуть на Лорансу с улыбкой и подавить безграничное сожаление. В один краткий миг влюбленность растворилась в братской любви.

— Как? Разве графиня решила, кого ей выбрать? — воскликнула г-жа д'Отсэр.

— Нет, — отозвалась Лоранса, — мы предоставили решить этот вопрос судьбе, а вы стали ее орудием.

И Лоранса рассказала о соглашении, заключенном ими в то утро. Старший де Симез, видя, как внезапная бледность покрыла лицо его брата, еле сдерживался, чтобы не воскликнуть: «Женись ты на ней, а я удалюсь и умру». Когда стали подавать сладкое, обитатели Сен-Синя услышали стук в окно столовой со стороны сада. Старший д'Отсэр пошел к двери и впустил кюре; брюки священника были разорваны о колючки ограды, через которую он перелез.

— Бегите скорее! Вас собираются арестовать.

— Почему?

— Я еще не знаю, но за вами идут.

Эти слова были встречены дружным смехом.

— Да мы ни в чем неповинны, — воскликнули молодые люди.

— Повинны или неповинны, — ответил кюре, — а скорее садитесь на лошадей и мчитесь к границе. Потом докажете свою невиновность. Заочное осуждение можно обжаловать, но нельзя обжаловать приговор, порожденный народными страстями и подготовленный предрассудками. Вспомните слова президента де Арлэ: «Если бы меня обвинили в том, что я украл башни собора Парижской богоматери, я прежде всего сбежал бы».

— Но ведь бежать — значит признать себя виновным, — возразил маркиз де Симез.

— Не бегите!.. — сказала Лоранса.

— Опять эти возвышенные глупости! — воскликнул в отчаянии кюре. — Будь я всемогущим богом, я вас унес бы. Но если меня здесь застанут, особенно в таком виде, мой необычный визит обратят и против вас, и против меня, поэтому я бегу той же дорогой. Подумайте же о том, что я сказал. Еще есть время. Чиновники забыли, что стена вашего сада выходит в мой сад, а со всех других сторон вы окружены.

Советы бедного кюре имели не больше успеха, чем советы маркиза де Шаржбефа, но едва кюре успел уйти, как во дворе раздался шум приближавшейся толпы и лязг жандармских сабель. Эти звуки донеслись до гостиной.

— Такая общность наших жизней — чудовищна, — с грустью сказал младший Симез Лорансе, — и любовь наша — чудовищная любовь. Она тронула ваше сердце. Быть может, все близнецы, история которых нам известна, были так несчастны именно потому, что их появление на свет противоречит законам природы. А что касается нас — смотрите, как беспощадно нас преследует судьба. Рок самым жестоким образом откладывает осуществление принятого вами решения.

Лоранса была ошеломлена. В ушах у нее стоял какой-то шум, и сквозь него она услышала зловещие слова председателя совета присяжных:

— Именем императора и закона я арестую господ Поля-Мари и Мари-Поля Симезов, Адриена и Робера д'Отсэров. Эти господа, — добавил он, указывая сопровождающим его лицам на грязь, приставшую к платью арестованных, — вероятно, не станут отрицать, что часть нынешнего дня они провели верхом?

— В чем же вы их обвиняете? — гордо спросила мадмуазель де Сен-Синь.

— А барышню вы не задерживаете? — спросил Жиге.

— Я оставляю ее на свободе, на поруки, впредь до рассмотрения имеющихся против нее улик.

Гулар предложил свое поручительство и попросил ее только дать слово, что она не скроется. Лоранса смерила бывшего доезжачего Симезов таким уничтожающим взглядом, который сделал этого человека ее смертельным врагом; по щеке ее скатилась слеза — одна из тех слез ярости, что говорят об адских муках. Четверо дворян угрюмо переглянулись и застыли на месте. Душевное состояние супругов д'Отсэров, решивших, что молодые люди и Лоранса что-то от них скрыли, было неописуемо, — казалось, стариков пригвоздили к их креслам; у них отнимали детей, за жизнь которых они так долго дрожали и которых только что обрели, — и вот они слушали, не слыша, смотрели, не видя.

— Могу я просить вас быть моим поручителем, господин д'Отсэр? — воскликнула Лоранса, обращаясь к своему бывшему опекуну; старик встрепенулся от этого возгласа, который показался ему пронзительным и душераздирающим, как звук трубы, призывающей на Страшный суд.

Старик вытер набежавшие слезы, все понял и слабым голосом ответил своей питомице:

— Простите, графиня, ведь вы знаете, что я предан вам душой и телом.

Лешено, сначала пораженный спокойствием этих преступников, застигнутых за мирной трапезой, вновь укрепился в убеждении, что они виновны, когда увидел изумление родителей и озабоченность Лорансы, которая старалась отгадать, где кроется расставленная ей западня.

— Господа, — вежливо сказал он, — вы слишком благовоспитанные люди, чтобы оказывать бесполезное сопротивление; следуйте все четверо за мною на конюшню, нам необходимо в вашем присутствии расковать лошадей, ибо эти подковы явятся важным вещественным доказательством на суде и, быть может, подтвердят вашу невиновность или же, наоборот, вашу вину. Вы тоже идите с нами, мадмуазель...

Сен-синьский кузнец и его помощник были вызваны старшиной присяжных в качестве экспертов. Пока в конюшне занимались этим делом, судья привел Готара и Мишю. Расковка лошадей и обмер подков с целью сличения их оттисков со следами, оставленными в парке лошадьми преступников, заняли довольно много времени. Все же, когда Лешено доложили о приезде Пигу, он поручил арестованных жандармам и вернулся в столовую, чтобы продиктовать протокол, а судья обратил его внимание на испачканную одежду Мишю и рассказал ему об обстоятельствах, при которых последний был арестован.

— Сенатора они, по-видимому, убили и где-нибудь замуровали, — сказал в заключение Пигу.

— Теперь и я этого опасаюсь, — ответил судья. — Куда ты носил известку? — спросил он Готара.

Готар расплакался.

— Он боится судейских, — вмешался Мишю, глаза которого метали пламя, как глаза льва, попавшегося в сеть.

Тем временем вернулись все слуги, задержанные в доме мэра; они столпились в передней, где нашли плачущих супругов Дюрие и Катрину, и от них узнали, насколько важны данные ими показания. Готар на все вопросы старшины присяжных и судьи отвечал рыданиями; под конец он довел себя до какого-то припадка с судорогами, и это так напугало чиновников, что они решили оставить его в покое. Когда за ним перестали наблюдать, плутишка взглянул на Мишю и улыбнулся, а Мишю дал ему понять, что одобряет его поведение. Лешено оставил судью в гостиной, а сам пошел поторопить экспертов.

— Сударь, можете вы нам сказать, почему их арестовали? — спросила наконец г-жа д'Отсэр, обращаясь к Пигу.

— Их обвиняют в том, что они совершили вооруженное нападение на сенатора, похитили его и где-то спрятали, ибо мы все-таки не допускаем, чтобы они его убили, хотя многое и говорит за это.

— А какое наказание полагается человеку, который виновен в таком преступлении? — спросил старичок.

— Согласно прежним законам, не отмененным новым Кодексом и, следовательно, оставшимся в силе, это карается смертной казнью, — ответил судья.

— Смертной казнью! — воскликнула г-жа д'Отсэр и лишилась чувств.

Тут вошел кюре с сестрой; мадмуазель Гуже позвала Катрину и жену Дюрие.

— Да мы и в глаза не видали его, вашего проклятого сенатора, — воскликнул Мишю.

— Этого не скажут ни господин Марион, ни господин Гревен, ни его супруга, ни сенаторский камердинер, ни Виолет, — возразил Пигу с ехидной улыбочкой крючкотвора, уверенного в своей правоте.

— Ничего не понимаю, — промолвил Мишю, ошеломленный этим ответом; у него возникло опасение, не попался ли он вместе с хозяевами в какую-то западню, расставленную врагами.

Тем временем все вернулись из конюшни. Лоранса бросилась к г-же д'Отсэр, которая, едва очнувшись, проговорила:

— Им грозит смертная казнь!

— Смертная казнь! — повторила Лоранса, взглянув на четверых юношей.

Эти слова повергли всех в ужас, и Жиге — человек, прошедший школу Корантена, — поспешил воспользоваться минутным замешательством.

— Все еще может уладиться, — сказал он, уводя маркиза де Симеза в уголок. — Может быть, это только шутка? Черт побери, вы ведь служили в армии. Солдаты всегда поймут друг друга. Куда вы девали сенатора? Если вы его убили — этим все сказано. Но если вы его только запрятали — так освободите. Ведь сами видите — затея не удалась. Я уверен, что председатель совета присяжных, с согласия сенатора, замнет это дело.

— Мы решительно ничего не понимаем в ваших расспросах, — ответил маркиз де Симез.

— Если вы намерены отвечать в таком тоне — ничего хорошего не выйдет, — заметил офицер.

— Милая кузина, — сказал маркиз де Симез, — нас отправляют в тюрьму, но вы не тревожьтесь, через несколько часов мы вернемся. Тут какое-то недоразумение, оно быстро разъяснится.

— От души вам этого желаю, господа, — сказал судья и подал Жиге знак увести четырех дворян, Готара и Мишю. — Не отправляйте их в Труа, — обратился он к офицеру, — а возьмите их в Арси и держите у себя в караулке; завтра днем они должны присутствовать при сличении подков их лошадей со следами в парке.

Лешено и Пигу уехали только после того, как сняли допрос с Катрины, супругов д'Отсэров и Лорансы. Оба Дюрие, Катрин и Марта показали, что видели своих господ лишь во время завтрака; г-н д'Отсэр заявил, что видел их в три часа дня. Когда в полночь Лоранса оказалась одна со стариками д'Отсэрами, аббатом Гуже и его сестрой, без четырех молодых людей, которые в течение полутора лет были жизнью этого замка, предметом любви и радости, — она глубоко задумалась, и никто не решился нарушить ее молчания. Скорбь ее была безгранична, бездонна. Наконец кто-то вздохнул, присутствующие оглянулись.

Марта, забившаяся в уголок, поднялась и сказала:

— Казнь!.. Барышня, а ведь их убьют, хоть они и не виноваты.

— Что вы наделали! — прошептал кюре.

Лоранса вышла, не ответив. Ей необходимо было уединение, чтобы собраться с силами перед лицом этого неожиданно обрушившегося бедствия.

Читать далее

Комментарии:
Написать комментарий

Комментарии

Добавить комментарий