Read Manga Libre Book Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8 Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Темное дело
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Политический процесс времен Империи

По прошествии тридцати четырех лет, во время которых произошли три большие революции, вероятно, одни лишь старики помнят невероятный шум, вызванный во всей Европе похищением одного из сенаторов Французской империи. Пожалуй, только дело Трюмо, лавочника с площади Сен-Мишель, и дело вдовы Морен — при Империи, дела Фюальдеса и де Кастена — при Реставрации, да дела госпожи Лафарж и Фиески — при нынешнем правительстве могут сравниться, по вызванному к ним интересу и вниманию общества, с делом молодых дворян, обвиненных в похищении Малена. Столь дерзкое покушение на члена сената страшно разгневало императора, которому было доложено об аресте преступников почти одновременно с докладом о совершенном преступлении и о тщетности всех поисков. Лес обшарили вдоль и поперек, весь департамент Об и прилегающие к нему департаменты были тщательно обследованы, но нигде не удалось обнаружить ни малейших признаков того, что здесь проехал или содержится граф де Гондревиль. К Наполеону был вызван верховный судья; получив предварительно нужные справки у министра полиции, он объяснил императору взаимоотношения Малена и Симезов. Император, в то время всецело поглощенный важными делами, решил, что разгадка этого происшествия кроется в предшествующих событиях.

— Эти молодые люди — безумцы, — сказал он. — Такой юрист, как Мален, сумеет доказать недействительность документа, если он будет вырван у него насилием. Следите за этими дворянами, посмотрим, каким образом они освободят графа де Гондревиля.

Он приказал вести расследование как можно быстрее, ибо усматривал в этом преступлении посягательство на основанные им государственные институты, крамольный пример борьбы против завоеваний Революции, покушение на важнейший принцип национализации земель и препятствие к тому слиянию партий, к которому он неизменно стремился в своей внутренней политике. Наконец, он чувствовал себя обманутым этими молодыми людьми, обещавшими ему жить мирно.

— Предсказание Фуше исполнилось, — воскликнул он, припомнив фразу, вырвавшуюся два года тому назад у нынешнего министра полиции, на основании одного лишь доклада Корантена о деятельности Лорансы.

При конституционном правительстве, когда никто не интересуется государственной властью, слепой и бессловесной, неблагодарной и равнодушной, трудно даже представить себе, какое служебное рвение вызывало малейшее слово императора у чиновников его политического или административного механизма. Могучая воля Наполеона, казалось, сообщалась не только людям, но и вещам. Бросив вышеприведенную фразу, император вскоре позабыл о покушении, — его внимание было всецело занято коалицией 1806 года. Он обдумывал новые походы и был занят сосредоточением своих войск, чтобы нанести решающий удар в самое сердце Прусской монархии. Но его требование — вершить правосудие быстро — нашло благоприятную почву, ибо положение всех судейских чиновников Империи было тогда весьма неопределенное. Это был момент, когда Камбасерес в качестве канцлера и главный судья Ренье подготовляли учреждение трибуналов первой инстанции, имперских судов и кассационного суда; они обсуждали вопрос о мундирах, которым Наполеон придавал столь большое значение, и притом с основанием; они пересматривали личный состав судебного ведомства и разыскивали чиновников, ранее служивших в упраздненных высших окружных судах. И, конечно, чиновники департамента Об решили, что рвение, проявленное в деле графа де Гондревиля, послужит им превосходной рекомендацией. Поэтому высказанное Наполеоном предположение превратилось у придворных и у народа в твердую уверенность.

В Европе еще царил мир; вся Франция единодушно восхищалась Императором: он льстил тщеславию, корыстным надеждам, людям, событиям, словом, всему — вплоть до воспоминаний. Поэтому покушение на сенатора все приняли и за покушение на всеобщее счастье; поэтому на ни в чем не повинных несчастных дворян обрушилось всеобщее негодование. Немногочисленные, рассеянные по своим поместьям аристократы в тесном кругу скорбели об этом, но никто из них не решился бы высказаться вслух. Да и как в самом деле противодействовать разбушевавшемуся общественному мнению? Весь округ снова как бы извлекал из могил трупы одиннадцати патриотов, убитых в 1792 году через ставни сен-синьского особняка, и винил арестованных за гибель этих людей. Высказывались опасения, как бы осмелевшие эмигранты не последовали их примеру и не начали совершать насилия над новыми владельцами их поместий в знак протеста против несправедливого изъятия имущества и с тем, чтобы подготовить его возвращение законным владельцам. Поэтому этих благородных людей почли за разбойников, воров и убийц, а соучастие Мишю бросало на них еще более зловещую тень. Ведь на счету у этого человека — или его тестя — числились все головы, которые были отрублены в департаменте Об во время террора, и теперь о Мишю ходили самые нелепые россказни. Озлобление принимало еще более острый характер оттого, что почти все чиновники департамента были ставленниками Малена. Не прозвучал ни один честный голос, чтобы опровергнуть общественное мнение. Наконец, у несчастных не было и никаких законных средств для борьбы с предубеждением против них, так как Кодекс брюмера IV года, отдавая в руки присяжных и само следствие, и вынесение приговора, лишал обвиняемых одного огромного преимущества, а именно права кассации за недоказанностью преступления. На третий день после ареста владельцы сен-синьского замка и их слуги были вызваны для дачи показаний обвинительному совету присяжных. Охрану Сен-Синя поручили фермеру, а общее наблюдение за порядком — аббату Гуже и его сестре, которые и поселились в замке. Мадмуазель де Сен-Синь и супруги д'Отсэры перебрались в домик Дюрие, на одной из длинных и широких улиц предместья Труа. Тяжело стало на сердце у Лорансы, когда она почувствовала ярость простонародья, враждебность буржуазии и недоброжелательство властей, сказывавшиеся в ряде мелких неприятностей, которые обычно суждены родственникам людей, обвиняемых в тяжких преступлениях и живущих в тех провинциальных городках, где слушаются их дела. Вместо слов, полных сочувствия и ободрения, им приходится слышать разговоры, в которых звучит отвратительная жажда мести; видеть проявления ненависти в тех случаях, когда следовало бы ожидать простой учтивости или сдержанности, предписываемых правилами приличия, а главное — им приходится чувствовать отчужденность, которую особенно подчеркивают заурядные люди, и эта отчужденность ощущается тем острее, что несчастные всегда становятся недоверчивыми. Лоранса, к которой вернулась вся ее духовная сила, надеялась на то, что невиновность ее родственников станет очевидной сама по себе, и слишком презирала толпу, чтобы пугаться неодобрительного молчания, которым ее повсюду встречали. Она старалась поддержать мужество в сердцах супругов д'Отсэров ив то же время обдумывала предстоящее юридическое сражение, которое, судя по той поспешности, с какою велось следствие, должно было вскоре разыграться в уголовном суде. Но ей суждено было испытать еще один неожиданный удар, и он поколебал ее мужество. Среди обрушившихся на нее бедствий, среди всеобщего неистовства, в то время как удрученное горем семейство чувствовало себя словно в пустыне, один человек внезапно вырос в глазах Лорансы и предстал во всей своей нравственной красоте и силе. Председатель совета присяжных утвердил обвинительное заключение, написав на протоколе установленную формулу — «считать обвинение обоснованным», материалы следствия были переданы общественному обвинителю, а ордер на задержание заменен ордером на арест. И вот на другой же день маркиз де Шаржбеф, пренебрегая всем этим, явился в своей древней коляске на помощь юной родственнице. Предвидя поспешность, которую проявит правосудие, глава этого обширного семейства незамедлительно направился в Париж и привез оттуда одного из самых умных и честных прокуроров старого времени — Бордена, который в течение десяти лет являлся поверенным парижских дворянских кругов и чье место впоследствии занял прославленный поверенный Дервиль. А почтенный прокурор тотчас же пригласил в качестве адвоката внука бывшего председателя Нормандского высшего окружного суда — молодого человека, который готовился к судебной деятельности и занимался под руководством Бордена. И действительно, молодой адвокат, — это наименование было тогда упразднено, однако император предполагал восстановить его, — после процесса, о котором идет речь, действительно был назначен товарищем главного прокурора в Париже и стал одним из самых известных судебных деятелей. Господин де Гранвиль согласился взяться за эту защиту, так как она сулила ему возможность выступить с блеском. В те времена адвокаты были заменены неофициальными защитниками. Следовательно, право выступать в качестве защитника не было ограничено: любой гражданин мог доказывать невиновность подсудимого; тем не менее подсудимые обычно брали себе в защитники бывших адвокатов. Старый маркиз был поражен теми переменами, которые произошли в Лорансе под влиянием горя, и держал себя с безупречным тактом и чуткостью. Он не напомнил о советах, которые тщетно давал молодым людям; он представил Бордена как оракула, указаниям которого надо следовать точно, а молодого де Гранвиля — как защитника, которому можно вполне довериться.

Лоранса взяла руку маркиза и так сердечно пожала ее, что старик был тронут.

— Вы правы, — сказала она.

— Теперь будете меня слушаться? — спросил он.

Молодая графиня и супруги д'Отсэры утвердительно кивнули головой.

— Ну, так перебирайтесь в мой дом, он в самом центре города, неподалеку от суда. И вам, и вашим адвокатам будет там гораздо удобнее, здесь и тесно, и слишком далеко от поля битвы. Вам пришлось бы каждый день ездить через весь город.

Лоранса согласилась; старик отвез ее и г-жу д'Отсэр в свой особняк, и в этом доме адвокаты и обитатели Сен-Синя прожили все то время, пока длился процесс. После обеда Борден попросил Лорансу в точности рассказать ему без свидетелей все обстоятельства дела, не опуская ни малейшей подробности, хотя о некоторых предшествующих событиях он и молодой адвокат уже узнали со слов маркиза во время переезда из Парижа в Труа. Грея ноги у огня, Борден слушал девушку без всякой напускной важности. А внимание молодого адвоката поневоле раздваивалось между мадмуазель де Сен-Синь, вызывавшей его восхищение, и обстоятельствами дела, в которые необходимо было вникнуть.

— И это действительно все? — спросил Борден, когда Лоранса изложила все подробности драмы так, как они рассказаны в этой повести.

— Все, — ответила она.

На несколько минут в гостиной дома Шаржбефа воцарилось глубокое молчание; здесь разыгрывалась одна из наиболее тяжелых и притом необычных сцен, какие изредка выпадают на долю человека. О всяком деле, еще до решения суда, адвокаты уже имеют свое суждение, подобно тому как врачи предвидят смерть больного еще до начала той борьбы, которую они поведут с природой. Глаза Лорансы, супругов д'Отсэров и маркиза были прикованы к пергаментному, рябоватому лицу престарелого прокурора, который сейчас решит вопрос: жизнь или смерть. Г-н д'Отсэр отер капли пота, выступившие у него на лбу. Лоранса взглянула на молодого адвоката и заметила, что лицо его омрачилось.

— Ну как, дорогой Борден? — молвил маркиз, протягивая табакерку, из которой прокурор рассеянно взял щепотку.

Борден потер себе ногу, обтянутую толстым черным чулком из грубого шелка, — он был в коротких суконных черных панталонах и во фраке так называемого французского покроя — и обвел своих клиентов многозначительным взглядом, придав ему опасливое выражение; но этот взгляд обдал их холодом.

— Вы хотите, чтобы я проанализировал все это и откровенно высказал свое мнение? — спросил он.

— Ну, конечно, господин Борден, — ответила Лоранса.

— Все хорошее, что вы сделали, превращается в улики против вас, — сказал тогда старый юрист. — Спасти ваших родственников нельзя, можно только добиться смягчения наказания. Вы велели Мишю распродать всю его недвижимость — и это будет принято за неоспоримое доказательство ваших преступных планов в отношении сенатора. Вы отослали в Труа своих слуг нарочно, чтобы не иметь свидетелей, и это покажется тем правдоподобнее, что соответствует действительности. Старший д'Отсэр сказал Бовизажу роковые слова, которые погубят всех вас. Столь же опасное замечание вы сделали у себя во дворе, и оно еще задолго свидетельствовало о ваших дурных намерениях в отношении Гондревиля. Что касается вас самой, графиня, то в ту минуту, когда было совершено нападение, вы стояли на страже, и если вас не привлекают к ответственности, то лишь потому, что не хотят вмешивать в дело лицо, которое может вызвать сочувствие.

— Тут защита невозможна, — сказал господин де Гранвиль.

— Тем более, — продолжал Борден, — что нельзя сказать правду. Мишю, господа де Симезы и д'Отсэры должны просто утверждать, что они вместе с вами провели часть дня в лесу, а потом приехали завтракать в Сен-Синь. Но где свидетели, что в три часа дня, когда было совершено нападение, все вы находились в лесу? Только Марта, жена одного из обвиняемых, двое Дюрие и Катрин, ваши слуги, да господин д'Отсэр с супругой, а они — родители двух обвиняемых. Такие свидетели не представляют ценности; закон не допускает их в качестве свидетелей обвинения, здравый смысл отвергнет их показания, данные в вашу пользу. Если, упаси бог, вы скажете, что ездили в лес, чтобы откопать миллион сто тысяч франков золотом, вы отправите всех обвиняемых на каторгу как воров. Общественный обвинитель, присяжные, судьи, публика и вся Франция решат, что золото вы вывезли из Гондревиля и похитили сенатора для того, чтобы осуществить это преступление. Сейчас для обвинения еще многое представляется туманным; если же сказать чистую правду, все станет ясно: все темные стороны дела присяжные объяснят грабежом, ибо по нынешним временам всякий роялист — разбойник. В теперешнем виде преступление представляется местью, вызванной данным политическим положением. Виновным грозит смертная казнь, но никто не назовет ее позорной; если же сюда примешается похищение денег, которое никак не может считаться законным, вы лишаетесь преимуществ, связанных с сочувствием, которое вызывают к себе осужденные на смерть, если мотивы преступления понятны. В первую минуту, когда вы могли показать тайник, план леса, жестяные трубки, золото, объяснить, где именно вы провели день, можно бы еще кое-как оправдаться перед беспристрастными судьями; но при том, как все сложилось сейчас, — приходится молчать. Дай бог, чтобы ни один из шести обвиняемых не проговорился; во всяком случае, мы постараемся извлечь все возможное из их показаний.

Лоранса в отчаянии ломала руки, обратив к небесам скорбный взгляд, ибо теперь она увидела всю глубину пропасти, в которую были ввергнуты ее братья. Маркиз и молодой защитник не могли не признать правоту зловещих рассуждений Бордена. Старик д'Отсэр плакал.

— Как было не послушаться аббата Гуже, когда он советовал им бежать? — сказала обезумевшая от горя г-жа д'Отсэр.

— О, если вы могли помочь им бежать и не сделали этого, значит, вы сами их погубили, — воскликнул бывший прокурор. — Неявка обвиняемого всегда влечет за собою отсрочку. Располагая временем, люди невинные получают возможность внести ясность в свое дело. А это дело представляется мне самым темным за всю мою жизнь, хоть я на своем веку распутал их немало.

— Оно для всех необъяснимо, даже для нас самих, — сказал г-н де Гранвиль. — Если обвиняемые непричастны к преступлению, значит, оно совершено кем-то другим. Однако нельзя допустить, что пять человек прибыли откуда-то как по волшебству, добыли себе лошадей, подкованных совершенно так же, как лошади обвиняемых, воспользовались сходством с пятью дворянами и куда-то упрятали Малена и все это только для того, чтобы погубить Мишю, господ д'Отсэров и де Симезов. Видимо, незнакомцы, действительные преступники, решив принять облик пятерых невинных, руководствовались какою-то определенной корыстью; чтобы отыскать этих людей, чтобы напасть на их след, нам потребовалось бы, как и правительству, столько же агентов и столько же глаз, сколько имеется сел и деревень на двадцать лье в окружности.

— Это неосуществимо, — сказал Борден, — об этом и думать нечего. С тех пор как общество изобрело Правосудие, ему никогда не удавалось предоставить несправедливо обвиняемому такие же возможности, какими располагает чиновник в борьбе с преступлением. Правосудие не двусторонне. У защиты нет ни шпионов, ни полиции, она не располагает никакой общественной силой, действующей в интересах ее клиентов. Единственное, чем располагает невинность, — это здравым смыслом; но здравый смысл, если и может повлиять на судей, часто оказывается бессильным в отношении предубежденных присяжных. Против вас вся страна. Восемь присяжных, утвердивших обвинительное заключение, — владельцы национализированных земель. Среди присяжных мы опять-таки встретим на суде людей, которые купили национальное имущество или торгуют им, или же чиновников. Словом, присяжные будут маленовские. Поэтому надо выработать строгий план защиты, — и не уклоняйтесь от него, хотя бы вам и суждено было погибнуть, при всей вашей правоте. Вас осудят. Мы кассируем приговор и постараемся задержать дело в кассационном трибунале как можно дольше. Если мне тем временем удастся добыть какие-нибудь доказательства в вашу пользу, вы сможете просить о помиловании. Вот вам анатомическое вскрытие этого дела и мое суждение о нем. Если мы восторжествуем (а в суде все возможно) — это будет чудо. Но ваш адвокат, больше чем кто-либо из всех мне известных, способен совершить это чудо. И я ему в этом помогу.

— У сенатора, вероятно, есть ключ к этой загадке, — сказал г-н де Гранвиль, — ибо мы всегда знаем, кто таит на нас злобу, и затем, за что именно. Подумайте только: в конце зимы он уезжает из Парижа, появляется в Гондревиле один, без свиты, сидит там целые дни с глазу на глаз со своим нотариусом и, так сказать, сам отдается в руки пяти неизвестных, которые похищают его.

— Разумеется, — согласился Борден, — его поведение не менее странно, чем наше; но как перед лицом целой страны, настроенной против нас, стать из обвиняемых обвинителями? Для этого нужна благожелательность правительства, его содействие и в тысячу раз больше улик, чем в обычном судебном деле. Я вижу здесь несомненную преднамеренность ваших неизвестных врагов, и притом самую изощренную, ибо они знали об отношении Мишю и господ де Симезов к Малену. Не произнести ни слова, ничего не украсть — в этом сказывается высшая осторожность. Тут под масками скрываются вовсе не простые грабители, тут что-то совсем другое. Но попробуйте сказать все это присяжным, которые будут вас судить!

Подобная проницательность в делах частных лиц, благодаря которой прославилось немало адвокатов и судей, изумляла и приводила Лорансу в смятение. Сердце ее сжалось от этой страшной логики.

— На сто уголовных дел, — продолжал Борден, — не найдется и десятка, которые правосудие распутало бы до конца, и, пожалуй, окажется добрая треть таких, тайна которых остается нераскрытой. А ваше дело — из числа тех, что неразрешимы ни для обвиняемых, ни для обвинителей, ни для суда, ни для публики. Что же касается императора — у него много других, более важных забот, чем спасение господ де Симезов, даже если они и не собирались его свергнуть! Но кто же все-таки так зол на Малена? И чего, собственно, от него хотят добиться?

Борден и г-н де Гранвиль переглянулись; казалось, они не верят в правдивость Лорансы. И среди тысячи мук, выпавших на долю девушки, это недоверие причинило ей особенно жгучую боль: она бросила на защитников такой взгляд, что они устыдились своих сомнений.

На другой день защитникам был вручен обвинительный акт, и они получили возможность сноситься с арестованными. Борден сообщил родственникам, что шестеро обвиняемых, говоря профессиональным языком, держатся очень хорошо , как и подобает порядочным людям.

— Господин де Гранвиль будет защищать Мишю, — сказал Борден.

— Мишю? — воскликнул г-н де Шаржбеф, удивленный этой переменой.

— В нем — самый узел дела, и именно здесь кроется главная опасность, — пояснил старый прокурор.

— Если наибольшая опасность грозит ему, такое решение мне кажется вполне правильным, — согласилась Лоранса.

— Мы еще все взвесим, еще тщательно изучим все шансы на спасение, — сказал г-н де Гранвиль. — И если оно нам удастся, то лишь благодаря тому обстоятельству, что господин д'Отсэр приказал Мишю заменить один из столбов ограды вдоль нижней дороги и что в лесу был замечен волк, ибо в уголовном суде все зависит от прений, а прения будут развертываться вокруг мелочей, которые, как вы увидите, приобретут непомерное значение.

Лоранса впала в состояние глубокой душевной подавленности, которое всегда охватывает деятельных и мыслящих людей, когда они убеждаются в бесполезности действия и мысли. Теперь речь шла уже не о том, чтобы свергнуть человека или правительство при помощи преданных людей, фанатических единомышленников, объединившихся под покровом тайны: теперь все общество вооружилось против нее и ее кузенов. Нельзя в одиночку взять приступом тюрьму, нельзя освободить узников, которые окружены враждебным населением и находятся под надзором полиции, особенно бдительной из-за мнимой дерзости преступников. Поэтому, когда молодой защитник, испуганный подавленностью этой благородной и отважной девушки, лицо которой говорило о полном душевном оцепенении, попробовал ее приободрить, она ответила ему:

— Я молчу, я страдаю и жду.

Ее голос, жест и взгляд придали этим словам такое величие, которому недоставало только более широкой арены, чтобы прославиться в веках. Несколько мгновений спустя старик д'Отсэр говорил маркизу де Шаржбефу:

— Я ли не старался для моих несчастных сыновей! Ведь я уже скопил около восьми тысяч ливров государственной ренты. Если бы они согласились служить, они уже достигли бы высоких чинов и могли бы удачно жениться. А теперь все мои планы рушатся.

— Как можете вы думать об их материальных интересах, когда речь идет об их чести и жизни, — возразила его жена.

— Господин д'Отсэр заботится обо всем, — заметил маркиз.

Пока обитатели Сен-Синя ждали разбора дела в уголовном суде и тщетно добивались свидания с заключенными, в замке, под покровом глубочайшей тайны, произошло событие огромной важности. Сразу же, после того как присяжные обвинения допросили Марту, она вернулась в замок; показания эти дали так мало, что общественный обвинитель не вызвал ее в суд. Как все крайне чувствительные люди, бедная женщина находилась в столь угнетенном состоянии, что вызывала жалость; она сидела в гостиной с мадмуазель Гуже. Ей, как, впрочем, и самому кюре, да и всем, кому было неизвестно, как провели тот роковой день обвиняемые, невиновность их представлялась сомнительной. Временами Марте казалось, что Мишю, его хозяева и Лоранса совершили что-то над сенатором, чтобы отомстить ему. Несчастная женщина отлично знала, сколь предан Мишю своим господам и что из всех обвиняемых именно ему грозит наибольшая опасность как в силу предшествующих событий, так и вследствие той роли, которую он, несомненно, сыграл при нападении. Аббат Гуже, его сестра и Марта терялись в догадках; но они так много размышляли об этом, что в конце концов готовы были принять первое попавшееся, совершенно необоснованное предположение. Состояние абсолютного сомнения, провозглашенное Декартом, так же невозможно для человеческого ума, как пустота — для природы, и умственная работа, которая привела бы к такому сомнению, была бы, подобно действию пневматического насоса, явлением исключительным и уродливым. Какой бы области мы ни коснулись, мы всегда чему-нибудь да верим. Кроме того, Марта так боялась, что обвиняемые действительно виноваты, что ее страх был равносилен вере, и это умонастроение оказалось для нее роковым. Пять дней спустя после ареста молодых дворян, часов в десять вечера, когда она уже ложилась спать, ее мать, пришедшая сюда пешком с фермы, кликнула ее со двора.

— Там ждет тебя какой-то рабочий из Труа; говорит, у него поручение от Мишю. Он на нижней дороге, — сказала она дочери.

Они вместе направились кратчайшим путем, через брешь. В ночной темноте, да еще в ложбине, Марта лишь смутно различала очертания человека, выступавшие на фоне мрака.

— Скажите что-нибудь, сударыня, чтобы я убедился, что вы действительно госпожа Мишю, — сказал неизвестный довольно тревожным голосом.

— Конечно, — ответила Марта. — Что вам от меня нужно?

— Хорошо, — ответил незнакомец. — Дайте мне руку, не бойтесь меня. Я пришел, — добавил он, наклонившись к ее уху, — по поручению Мишю, чтобы передать вам от него записку. Я надзиратель тюрьмы, и если начальство спохватится, что меня нет, — всем нам крышка. Доверьтесь мне. В свое время ваш почтенный отец помог мне получить эту должность, поэтому-то Мишю и положился на меня.

Он сунул Марте в руку записку и, не дожидаясь ответа, исчез в направлении леса. Марта содрогнулась при мысли, что сейчас, вероятно, узнает тайну всего этого дела. Они с матерью побежали на ферму; Марта заперлась в своей комнате и прочитала следующее:

«Моя дорогая Марта, ты можешь положиться на человека, который доставит тебе эту записку. Он не умеет ни читать, ни писать. Это один из самых стойких республиканцев, участник заговора Бабефа. Твой отец не раз пользовался его услугами, и он считает сенатора предателем. Знай, милая женушка, что мы запрятали сенатора в тот самый подвал, где раньше скрывали наших господ. У этого негодяя хватит продовольствия только на пять дней, а так как нам важно, чтобы он остался жив, то отнеси ему еды, по крайней мере, еще на дней пять. За лесом, конечно, наблюдают; поэтому прими все меры предосторожности, какие мы принимали, когда ходили к нашим молодым господам. Малену не говори ни слова, вообще с ним не разговаривай, а надень одну из наших масок; они лежат на ступеньке лестницы, которая ведет в подвал. Если тебе дороги наши жизни, храни в самой глубочайшей тайне то, что мне приходится тебе доверить. Ни слова об атом барышне де Сен-Синь, а то она может струсить. За меня не беспокойся. Мы уверены в благополучном исходе дела. Когда придет время, Мален выручит нас. Разумеется, как только ты прочтешь эту записку, ее надо сжечь, потому что, если хоть одна строчка попадется кому-нибудь, мне не сносить головы. Целую тебя крепко-крепко. Мишю ».

О существовании подземелья, скрытого под холмом в чаще леса, знали только Марта, ее сын, Мишю, четверо дворян и Лоранса; по крайней мере, так думала Марта, потому что о своей встрече с Перадом и Корантеном муж ей не рассказал. Следовательно, письмо могло быть написано только им, да и почерк и подпись, как показалось Марте, были его. Конечно, если бы она немедленно рассказала о письме своей хозяйке и ее двум советчикам, знавшим, что обвиняемые не виновны, это дало бы проницательному прокурору кое-какие данные относительно коварных интриг, в сеть которых попали его подзащитные; но Марта, всецело поддавшись, как большинство женщин, первому впечатлению и поверив мнимой убедительности доводов, приведенных в письме, сразу же бросила его в огонь. Однако под влиянием какой-то странной интуиции она на всякий случай выхватила из огня неисписанный краешек записки с первыми пятью строчками, которые сами по себе не могли никого скомпрометировать, и зашила этот обрывок в подол своей юбки. С тревогой думая о том, что узник уже целые сутки голодает, она решила отнести ему в ту же ночь вина, хлеба и говядины. И любопытство и человеколюбие побудили ее не откладывать этого дела хотя бы на сутки. Она затопила печь и с помощью матери испекла паштет с зайцем и уткой, сладкий пирог с рисом, зажарила двух цыплят, взяла в погребе три бутылки вина и сама замесила и испекла два каравая. Уложив все это в корзину, она около трех часов утра отправилась в лес, взяв с собою Куро, который в подобных походах обычно служил разведчиком, обнаруживая поразительный ум: он чуял постороннего на огромном расстоянии, подбегал к хозяйке и тихонько рычал, то поглядывая на нее, то поворачивая голову в ту сторону, откуда грозила опасность.

В начале четвертого Марта добралась до болотца и оставила здесь Куро в качестве часового. С полчаса она потратила на расчистку входа и наконец подошла, с потайным фонарем в руках, к двери подземелья; лицо ее было закрыто маской, которую она действительно нашла на одной из ступенек. Заключение сенатора, казалось, было заранее обдумано. В верхней части железной двери подземелья оказалось кое-как пробитое квадратное отверстие в фут шириною, которого Марта прежде не замечала; но чтобы Мален с помощью досуга и терпения, которые являются уделом всех узников, не мог приподнять болта, замыкающего дверь, болт был заперт на висячий замок. Сенатор встал со своего соломенного ложа и при виде человеческой фигуры в маске тяжко вздохнул, ибо понял, что это еще не освобождение. Разглядывая Марту при колеблющемся свете потайного фонаря, он узнал ее по одежде, по фигуре и движениям; когда она протянула ему через отверстие пирог, он выронил его, чтобы схватить ее за руки, и с крайней поспешностью попытался сорвать с ее пальцев два кольца — обручальное и другое, подаренное ей мадмуазель де Сен-Синь.

— Не отрицайте, что это вы, любезнейшая госпожа Мишю, — сказал он.

Но, едва почувствовав прикосновение сенатора, Марта сжала руку в кулак и изо всех сил толкнула его в грудь. Затем, не проронив ни слова, она срезала толстую ветку и при помощи ее передала сенатору остальную снедь.

— Чего от меня хотят? — спросил он.

Марта побежала прочь, не ответив. На обратном пути, часов в пять, когда она уже дошла до опушки леса, Куро предупредил ее, что поблизости чужой. Она повернула назад и направилась к флигелю, где прожила так долго; но едва она вошла в аллею, как ее издали заметил гондревильский полевой сторож; тогда она решила идти прямо на него.

— Какая вы ранняя птичка, госпожа Мишю! — сказал он, приблизившись.

— Мы так бедствуем, что мне приходится все делать самой, — ответила она. — Я иду в Белаш за семенами.

— Неужели у вас в Сен-Сине нет семян? — спросил он.

Марта промолчала. Она пошла дальше, а придя на ферму, попросила Бовизажа дать ей разных семян для посева и добавила, что г-н д'Отсэр посоветовал ей взять их у арендатора, чтобы обновить породу. По уходе Марты на ферму явился гондревильский сторож: ему хотелось выведать, зачем приходила Марта. Через шесть дней Марта, уже ставшая осторожной, отправилась в лес с провизией пораньше — в полночь, чтобы не попасться на глаза сторожам, которые, очевидно, следят за лесом. После того как она в третий раз отнесла сенатору пищу, она с ужасом услышала отчет о допросе обвиняемых, который читал аббат: разбор дела уже начался. Она отвела аббата Гуже в сторону и, взяв с него клятву, что он сохранит ее слова в тайне, как если бы это была исповедь, показала ему клочок записки, полученной от Мишю, и сообщила ее содержание, а также раскрыла аббату и секрет подземелья, где был заключен сенатор. Кюре тут же спросил ее — есть ли у нее другие письма мужа, чтобы сравнить почерк. Марта отправилась к себе на ферму и там нашла повестку, которою ее вызывали в суд в качестве свидетельницы. Вернувшись в замок, она узнала, что аббата Гуже и его сестру тоже вызывают — по требованию обвиняемых. Поэтому всем троим пришлось тотчас же отправиться в Труа. Таким образом, все действующие лица этой драмы, даже те, которые были в некотором роде лишь ее бессловесными свидетелями, оказались на сцене, где тогда решалась судьба двух семейств.

Во Франции найдется очень немного мест, где правосудие совершалось бы в той торжественной обстановке, которая всегда должна была бы ему сопутствовать. Ведь после религии и монархии правосудие — самая важная пружина общественной жизни. И вот оказывается, что у наиболее тщеславной из всех ныне существующих наций и наиболее склонной к театральной пышности в отношении зданий и памятников всюду, даже в Париже, судебные помещения убоги, расположены неудобно и лишены внешнего убранства, что только ослабляет действие этой могущественной силы. Внутреннее устройство суда одинаково почти во всех городах; в конце длинного зала на возвышении стоит стол, покрытый зеленой саржей; безобразные кресла, расставленные позади стола, предназначены для судей. Слева — место общественного обвинителя, а рядом с ним, вдоль стены, тянется длинный помост со стульями для присяжных. Напротив — другой помост и скамьи для подсудимых и для конвоя. Место секретаря — около возвышения, за столом для вещественных доказательств. До учреждения императорского суда правительственный комиссар и председатель совета присяжных сидели за отдельными столиками, один по правую, другой по левую сторону от судейского стола. По небольшому пространству перед судейским столом, предназначенному для свидетелей, обычно снуют два судебных пристава. Защитники помещаются ниже, перед помостом для подсудимых. От обеих трибун вдоль всего зала тянутся деревянные перила, образуя барьер, за которым стоят скамьи для свидетелей, уже давших показания, а также для привилегированной публики. Наконец, против судей, над входной дверью, находятся убогие хоры для должностных лиц и для избранных дам; места эти раздает председатель суда, который вообще ведает всем распорядком. Простая публика слушает дело, стоя между входной дверью и барьером. Такова обстановка, обычная для французских трибуналов и нынешних судов; такою она была в труаском уголовном суде.

В апреле 1806 года ни четверо судей и председатель, составлявшие суд, ни общественный обвинитель, ни старшина присяжных, ни правительственный комиссар, ни пристава, ни защитники — словом, никто, кроме жандармов, не носил форменных мундиров и не имел каких-либо иных знаков различия, которые хоть немного скрашивали бы убожество окружающей обстановки и невзрачность лиц. Распятия в зале не было, и, следовательно, оно не могло воодушевлять своим примером ни правосудие, ни подсудимых. Все было уныло и пошло. Торжественность обстановки, столь необходимая для интересов общества, быть может, служит утешением и для преступника. Наплыв публики был огромный, как всегда было и будет при подобных процессах — до тех пор, пока нравы не изменятся, пока Франция не признает, что присутствие публики в зале суда вовсе не означает гласности суда, а гласность прений представляет собою столь тяжкое наказание, что если бы об этом подозревал законодатель, он бы его не ввел. Нравы нередко более жестоки, чем законы. Ибо нравы — это люди, в то время как закон — это разум страны. Нравы, часто неразумные, берут верх над законом. Вокруг здания суда собрались целые толпы народа; как и при всех громких делах, председателю пришлось распорядиться, чтобы у дверей выставили военные пикеты. Публика, находившаяся за барьером, так теснилась, что можно было задохнуться. Г-н де Гранвиль, защищавший Мишю, Борден, защитник господ де Симезов, и адвокат из Труа, взявший на себя защиту господ д'Отсэров и Готара, наименее скомпрометированных из шести подсудимых, были на своих местах еще до начала заседания, и на их лицах читалась уверенность в успехе. Подобно тому как врач не обнаруживает своих опасений при больном, так и адвокат притворяется перед подзащитным, будто полон самых радужных надежд. Это один из редких случаев, где ложь становится добродетелью. Ввели подсудимых, и, когда публика увидела четверых молодых людей, слегка побледневших от трехнедельного заключения и тревоги, по залу прошел благожелательный шепот. Поразительное сходство близнецов привлекало всеобщее внимание. Быть может, у каждого из присутствующих возникла мысль, что природа, вероятно, окажет особое покровительство этому столь необычному явлению, и каждому хотелось исправить небрежность судьбы в отношении близнецов; они держались просто, с достоинством, в них не чувствовалось и тени стыда, а в то же время не было и ничего вызывающего, и это тронуло многих женщин. Четверо дворян и Готар предстали в тех самых платьях, которые были на них в день ареста; зато Мишю, одежда которого была приобщена к вещественным доказательствам, облачился в лучшее свое платье — синий сюртук, коричневый бархатный жилет а-ля Робеспьер и белый галстук. Бедняга и тут поплатился за свою непривлекательную наружность. Когда он бросил на собравшихся угрюмый взгляд своих желтых, прозрачных и зорких глаз, все невольно содрогнулись и ответили ему ропотом, в котором чувствовался ужас и отвращение. В том, что он сидит на скамье подсудимых, куда его тесть посадил столько жертв, люди увидели перст божий. Этот человек, поистине великий, посмотрел на своих господ, сдерживая ироническую улыбку. Он как бы говорил: «Я врежу вам». Пятеро подсудимых обменялись с защитниками сердечными приветствиями. Готар по-прежнему прикидывался дурачком.

После отвода некоторых присяжных, — на чем, умно обосновав свое требование, настояла защита по совету маркиза де Шаржбефа, который мужественно занял место рядом с Борденом и г-ном де Гранвилем, — состав присяжных был утвержден и было оглашено обвинительное заключение; затем подсудимых разлучили, чтобы приступить к их допросу. Все они дали удивительно единодушные показания. После утренней прогулки верхом в лесу они к часу дня вернулись в Сен-Синь завтракать; часа в три они опять уехали в лес и пробыли там до половины шестого. Такова была общая основа показаний всех обвиняемых: отклонения в мелочах зависели только от индивидуальных особенностей каждого из них. Когда председатель предложил господам де Симезам объяснить, почему они так рано отправились на прогулку, оба ответили, что со времени возвращения на родину обдумывали, как бы выкупить Гондревиль, и что, предполагая вступить в переговоры с Маленом, прибывшим в замок накануне, они отправились вместе с кузиной и Мишю осмотреть лес и прикинуть, сколько можно предложить за поместье. Тем временем господа д'Отсэры, мадмуазель де Сен-Синь и Готар травили волка, замеченного в лесу крестьянами. Если бы председатель присяжных обвинения так же тщательно исследовал следы копыт в лесу, как в гондревильском парке, легко было бы убедиться, что они ездили по весьма отдаленным от замка местам.

Ответы господ д'Отсэров подтвердили показания Симезов и вполне соответствовали их показаниям на предварительном следствии. Необходимость как-либо оправдать поездку натолкнула каждого из обвиняемых на мысль объяснить ее охотой. За несколько дней до того крестьяне действительно обнаружили в лесу волка, и каждый воспользовался этим предлогом.

Однако общественный обвинитель усмотрел противоречия между предварительными показаниями господ д'Отсэров, которые заявили, что они охотились все вместе, и теперешней версией, согласно которой охотились господа д'Отсэры и Лоранса, а господа де Симезы тем временем занимались оценкой леса.

Господин де Гранвиль заметил, что, поскольку преступление было совершено между двумя часами и половиной шестого пополудни, показания подсудимых о том, как они провели утро, должны быть приняты на веру.

На это обвинитель возразил, что обвиняемые заинтересованы в том, чтобы скрыть принятые ими подготовительные меры к похищению сенатора.

Высокое искусство защитников стало тогда очевидным для всех. Судьи, присяжные, все присутствующие поняли, что победа достанется той или другой стороне лишь после жаркого боя. Борден и г-н де Гранвиль, казалось, все предусмотрели. Тот, за кем нет вины, должен отдать ясный и убедительный отчет в своих поступках. Следовательно, задача защиты состоит в том, чтобы неправдоподобной версии обвинения противопоставить другую, правдоподобную. Для адвоката, считающего своего подзащитного невиновным, обвинение становится вымыслом. Публичный допрос четверых дворян давал возможность полного и удовлетворительного объяснения всех их действий. До сих пор все шло хорошо. Но допрос Мишю прошел не так гладко, и тут-то началось сражение. Теперь всем стало понятно, почему г-н де Гранвиль предпочел защищать слугу, а не господ.

Мишю подтвердил, что действительно угрожал Мариону, но угрозы эти не сопровождались каким бы то ни было насилием. Относительно засады, якобы устроенной для нападения на Малена, он заявил, что гулял в парке совершенно один; вполне возможно, что сенатор и г-н Гревен испугались, увидев ствол его ружья, и заподозрили, что у него дурные намерения, в то время как он вел себя вполне безобидно. Он обратил внимание суда на то, что человеку, не привычному к охоте, может в темноте почудиться, будто ружье направлено на него, хотя в действительности оно спокойно висит на плече. Желая пояснить, почему в момент ареста одежда на нем оказалась в беспорядке, Мишю сказал, что, возвращаясь домой, упал возле бреши.

— Когда я стал выбираться на дорогу, было уже темно, — сказал он, — и я ободрался, цепляясь за осыпавшиеся камни.

Что же касается извести, которую ему носил Готар, то Мишю, как и на всех предварительных допросах, показал, что известь была нужна ему для укрепления одного из столбов ограды, тянувшейся вдоль нижней дороги.

Общественный обвинитель и председатель предложили ему объяснить, каким образом он мог одновременно находиться и у бреши возле замка, и укреплять столб у дороги, пролегающей в ложбине, особенно если принять во внимание, что судья, жандармы и полевой сторож, по их словам, слышали, как он поднимался снизу. Мишю ответил, что г-н д'Отсэр сделал ему выговор за то, что он до сих пор не произвел этой маленькой починки, ибо г-н д'Отсэр придавал ей большое значение, опасаясь, как бы из-за этой дороги у него не возник спор с общиной; поэтому, укрепив ограду, Мишю хотел поскорее доложить хозяину, что приказание его выполнено.

Господин д'Отсэр действительно велел поставить ограду наверху откоса, вдоль дороги, пролегающей в ложбине, чтобы дорогой не завладела община; увидев, какое значение приобретает состояние его одежды и наличие извести, которых он не мог отрицать, Мишю и придумал эту уловку.

Если в судебных делах истина часто похожа на вымысел, то и вымысел бывает очень похож на истину. И защитник и обвинитель придали этому обстоятельству огромное значение, — благодаря усилиям защитника и подозрению обвинителя, что здесь что-то кроется, оно становилось решающим.

На суде Готар, несомненно по наущению г-на де Гранвиля, подтвердил, что Мишю велел ему принести несколько мешков извести, хотя до того мальчишка сразу же принимался плакать, как только его начинали допрашивать.

— Почему же ни вы, ни Готар тотчас же не повели судью и полевого сторожа к этой ограде? — спросил общественный обвинитель.

— Я никак не думал, что нас могут заподозрить в таком тяжком преступлении, — ответил Мишю.

Затем всех подсудимых, кроме Готара, вывели. Когда Готар остался один, председатель сделал ему внушение: пусть в своих же собственных интересах говорит одну только правду, и обратил внимание Готара на то, что его мнимое слабоумие прошло. Да никто из присяжных и не считает его дурачком. Если он не будет отвечать на вопросы суда, он может подвергнуть себя тяжкому наказанию; если же скажет всю правду, то дело о нем, вероятно, будет прекращено. Готар заплакал и после минутного колебания признался, что Мишю просил его принести несколько мешков извести, но что каждый раз Мишю сам встречал его возле фермы. Его спросили, сколько же мешков он принес?

— Три, — ответил Готар.

Тут между Готаром и Мишю возник спор — входит ли в этот счет мешок, который Готар нес в момент его ареста, и было их всего-навсего три или этот был четвертый. Спор закончился в пользу Мишю. Присяжные утвердились во мнении, что было только два мешка, но они, по-видимому, и раньше уже были убеждены в этом; Борден и г-н де Гранвиль постарались так запутать их этой известью и так утомить, что они уже перестали что-либо соображать.

Господин де Гранвиль потребовал, чтобы для осмотра ограды была назначена комиссия экспертов.

— Председатель совета присяжных обвинения, — сказал защитник, — посетил место, где работал Мишю, не столько чтобы произвести строгую экспертизу, сколько для того, чтобы изобличить обвиняемого в какой-то уловке; на наш взгляд, он не выполнил своего долга, и нам нужно его ошибкой воспользоваться.

Суд выделил экспертов для выяснения, действительно ли один из столбов ограды был недавно укреплен. Но общественному обвинителю хотелось одержать верх в этом вопросе еще до заключения экспертизы.

— Значит, — обратился он к Мишю, — для того чтобы укрепить столб, да еще без посторонней помощи, вы выбрали время от половины шестого до половины седьмого, когда уже смеркается?

— Но ведь господин д'Отсэр разбранил меня!

— Однако, — продолжал общественный обвинитель, — если допустить, что известь истрачена на этот столб, значит, вы пользовались лопаточкой и творилом? А если вы поспешили доложить господину д'Отсэру, что выполнили его приказание, — как же объяснить, что Готар нес вам еще мешок извести? Путь ваш лежал мимо вашей фермы — значит, вы должны были бы оставить там инструмент и предупредить Готара, что извести больше не требуется.

После этих ошеломляющих доводов в зале наступило зловещее молчание.

— Признайтесь же, что вы закапывали не столб, — настаивал обвинитель.

— Что же, вы думаете, я закопал сенатора? — возразил Мишю с язвительной иронией.

Господин де Гранвиль тут же потребовал от обвинителя объяснения, что именно он имеет в виду. Ведь Мишю обвиняется в похищении и задержании сенатора, а не в его убийстве. Это требование защитника имело чрезвычайное значение. Брюмерский кодекс IV года запрещал общественному обвинителю вводить в прения какие бы то ни было новые пункты обвинения; он обязан был точно придерживаться обвинительного акта, в противном случае приговор мог быть кассирован.

Общественный обвинитель ответил, что Мишю, главный виновник покушения, принявший в интересах своих хозяев всю ответственность на себя, мог замуровать вход в тайник, до сих пор еще не обнаруженный, где томится сенатор.

Затравленный обвинителем, измученный перекрестным допросом с Готаром, уличенный в противоречии с собственными показаниями, Мишю стукнул кулаком по перилам барьера, отделявшего подсудимых от публики, и заявил:

— Я ни в какой мере не причастен к похищению сенатора; я надеюсь, что враги Малена просто-напросто держат его где-то взаперти, и, если он появится, вы убедитесь, что известь была тут совершенно ни при чем.

— Видите, — воскликнул адвокат, обращаясь к общественному обвинителю, — вы больше сделали для защиты моего клиента, чем я, — вы сказали все, что я мог бы сказать в его пользу.

На этом смелом утверждении, поразившем присяжных и давшем преимущество защите, первое заседание было прервано. И местные адвокаты, и Борден горячо приветствовали молодого защитника. Общественный обвинитель, встревоженный последним заявлением адвоката, испугался, не допустил ли он промаха. А он и в самом деле попался в ловушку, очень ловко расставленную ему защитниками, — причем Готар великолепно сыграл свою роль. Городские остряки шутили, что теперь все дело подштукатурено, прокурор сам попал в известь, а Симезы совсем обелены. Во Франции шутят надо всем; шутка царит здесь как королева: шутят на плахе, на Березине, на баррикадах, и, вероятно, найдется француз, который будет шутить и во время Страшного суда.

На другой день были допрошены свидетели обвинения: г-жа Марион, г-жа Гревен, сам Гревен, камердинер сенатора и Виолет, — о том, какие он давал показания, можно легко себе представить на основе предшествующих событий. Все эти свидетели с большими или меньшими оговорками опознали четырех дворян и с полной уверенностью — Мишю. Бовизаж повторил слова, вырвавшиеся у Робера д'Отсэра. Крестьянин, покупавший теленка, привел фразу мадмуазель де Сен-Синь. Эксперты подтвердили свое заключение относительно полного сходства между оттисками, снятыми с копыт лошадей, принадлежавших четырем дворянам, и следами на песке; обвинение считало их совершенно тождественными. Этот вопрос, конечно, явился предметом ожесточенной схватки между г-ном де Гранвилем и общественным обвинителем. Защитник потребовал вызова сен-синьского кузнеца и в ходе прений установил, что точно такие же подковы были им проданы за несколько дней до похищения каким-то неизвестным людям. К тому же кузнец заявил, что такими подковами он ковал не только сен-синьских, но и многих других лошадей в округе. Наконец, лошадь, на которой обычно ездил Мишю, была подкована в Труа и оттиска ее подков не нашлось среди тех, которые были обнаружены в парке.

— Двойник подсудимого Мишю не знал этого обстоятельства, — сказал г-н де Гранвиль, глядя на присяжных, — а обвинению не удалось установить, что мой подзащитный воспользовался одною из сен-синьских лошадей.

Защитник опорочил и показание Виолета относительно сходства лошадей, ибо тот видел их издали, и притом сзади! Несмотря на героические усилия защитника, обилие улик подтверждало виновность Мишю. Обвинитель, публика, суд, присяжные — все понимали, что, как и предвидела защита, виновность слуги повлечет за собою и признание виновности господ. Дальновидный Борден предугадал, в чем именно будет заключаться узел процесса, а потому и предоставил г-ну де Гранвилю защиту Мишю; но тем самым защита выдавала свои тайны. Поэтому все, что касалось бывшего гондревильского управляющего, приобретало животрепещущий интерес. Впрочем, Мишю держался превосходно. В развернувшихся прениях он показал весь тот ум, каким его наделила природа; и, наблюдая его, публика не могла не признать в нем человека незаурядного; но — странное дело! — это еще укрепило ее уверенность в том, что именно он совершил преступление. Свидетели защиты, которым и присяжные и закон придают меньше значения, чем свидетелям обвинения, казалось, выполняли лишь свой долг и были выслушаны только для очистки совести. Прежде всего — ни Марту, ни супругов д'Отсэров не привели к присяге; Катрина и чета Дюрие в качестве слуг обвиняемых также давали показания без присяги. Г-н д'Отсэр подтвердил, что он действительно велел Мишю укрепить повалившийся столб. После этого было оглашено заключение экспертов, подтверждавшее показание старого дворянина. Однако эксперты сыграли на руку и председателю совета присяжных обвинения, заявив, что не представляется возможности установить, когда именно была выполнена эта работа: с тех пор могло пройти и несколько месяцев, и недели две. Появление мадмуазель де Сен-Синь вызвало живейший интерес, однако следует сказать, что, увидев кузенов на скамье подсудимых после двадцатитрехдневной разлуки, она пришла в такое смятение, что сама казалась виновной. Она почувствовала неодолимое желание быть рядом с близнецами, и ей пришлось, как она позже призналась, собрать все свои силы, чтобы сдержать обуревавший ее гнев; она, кажется, готова была убить общественного обвинителя, только чтобы сделаться в глазах людей такой же преступницей, как и они. Она с простодушным видом рассказала, что, возвращаясь домой, заметила в парке дым и подумала, не пожар ли это? Долгое время она предполагала, что дым идет оттого, что где-то жгут сорняки.

— Однако, — сказала она, — мне вспомнилось потом одно обстоятельство, которое я и предлагаю вниманию суда. Я нашла между шнурками моей амазонки и в складках воротничка кусочки, похожие на остатки сожженной бумаги, развеянной ветром.

— А дым был густой? — спросил Борден.

— Да, я думала, это пожар, — ответила мадмуазель де Сен-Синь.

— Это может совершенно изменить ход дела, — сказал Борден. — Я прошу суд немедленно обследовать место, где произошел пожар.

Председатель распорядился произвести соответствующее обследование.

По требованию защиты Гревен был снова вызван и допрошен относительно этого факта; он заявил, что ему ничего не известно. Но тут Борден и Гревен обменялись взглядами, и каждый из них понял противника.

— Вот в этом-то вся и соль, — сказал себе старый прокурор.

«Пронюхали!» — подумал нотариус.

Однако оба хитреца решили, что обследование бесполезно. Борден не сомневался, что нотариус будет нем как рыба, а нотариус в душе радовался, что уничтожил малейшие следы пожара. Чтобы выяснить этот вопрос, — второстепенный в прениях и казавшийся ребяческим, но решающий в глазах истории, которая должна оправдать этих молодых людей, — были назначены эксперты, и среди них находился Пигу; они осмотрели парк и сообщили, что нигде не обнаружили никаких следов пожара. Борден потребовал вызова еще двух рабочих, и те показали, что по распоряжению сторожа перепахали часть луга, где выгорела трава; но по золе трудно сказать, что именно горело. Сторож, снова вызванный по настоянию защитников, показал, что, когда он проходил мимо замка по пути в Арси, куда отправился поглядеть ряженых, сенатор велел ему вспахать участок луга, на который обратил внимание еще утром, во время прогулки.

— А что там жгли — траву или бумагу?

— Насчет этого ничего не могу сказать, никаких остатков бумаги не было, — ответил сторож.

— Однако, — возражали защитники, — если бы жгли траву, так кто-то должен был собрать ее в одно место и поджечь.

Показания сен-синьского кюре и мадмуазель Гуже произвели благоприятное впечатление. После вечерни они пошли прогуляться по дороге в лес и видели молодых людей и Мишю, которые выехали верхом из ворот замка и тоже направились к лесу. Духовный сан и нравственные качества аббата Гуже придали вес его словам.

Речь общественного обвинителя, уверенного в том, что он добьется осуждения, ничем не отличалась от всех речей такого рода. Обвиняемые, мол, непримиримые враги Франции, ее установлений и законов. Они жаждут смуты. Хотя они были причастны к заговору на жизнь императора и служили в армии Конде — великодушный монарх вычеркнул их из списка эмигрантов. И вот вам благодарность за милосердие! Словом, были произнесены все те пышные фразы, к которым прибегали сторонники Бурбонов, ратуя против бонапартистов, и которыми пользуются политики ныне, выступая против республиканцев и легитимистов в защиту младшей ветви. Эти общие места еще могли иметь какой-то смысл при твердом правительстве, но они покажутся по меньшей мере смешными в устах представителя судебной власти, когда история установит, что в самые различные эпохи говорилось одно и то же. Здесь можно применить остроту, сказанную по поводу более давних народных волнений: «Вывеска другая, а вино все то же». Общественный обвинитель, ставший, впрочем, одним из выдающихся прокуроров эпохи Империи, связал это преступление с намерением вернувшихся эмигрантов бороться против захвата их поместий. Он довольно удачно вызвал у присутствующих страх за жизнь сенатора. Затем он не без таланта собрал воедино все улики, полуулики и предположения в надежде, что его усердие будет должным образом вознаграждено, и спокойно занял свое место в ожидании атаки защитников.

Господин де Гранвиль никогда не выступал на уголовном процессе, но это единственное выступление создало ему славу. Во-первых, он защищал своего клиента с тем вдохновенным красноречием, которым мы восторгаемся теперь у Берье. Во-вторых, он был искренне убежден в невиновности подсудимых, а убежденность — самый могущественный рычаг красноречия. Вот главные пункты его защитительной речи, полностью опубликованной в газетах того времени: прежде всего он восстановил историю жизни Мишю в ее истинном свете. Это была прекрасная повесть, в которой прозвучали благороднейшие чувства, и они нашли отклики у многих присутствующих. Слушая выразительный голос этого человека, красноречиво выступавшего в его оправдание, Мишю был не в силах сдержаться — слезы брызнули из его желтых глаз и скатились по страшному его лицу. Он предстал тогда таким, каким был в действительности: человеком хитрым и простым, как ребенок, и вместе с тем человеком, в жизни которого существует только одна цель. Сущность его внезапно раскрылась, особенно благодаря слезам, которые произвели на присяжных сильное впечатление. Искусный адвокат уловил этот порыв сочувствия и воспользовался им, чтобы приступить к обсуждению улик.

— Где доказательство, что преступление имело место? Где сенатор? — вопрошал он. — Вы обвиняете подсудимого в том, что он похитил и даже замуровал сенатора при помощи камней и извести. Но в таком случае один только подсудимый может знать, где находится его жертва, а так как вы держите подсудимого в заключении уже двадцать три дня, сенатор, разумеется, успел умереть от голода. Подсудимый — убийца, однако вы не предъявили ему обвинения в убийстве. Если же сенатор жив, значит, у подсудимого есть сообщники; а если у него есть сообщники и сенатор жив, то разве они его не выпустили бы? Раз уж намерения, которые вы нам приписываете, не осуществились, разве мы стали бы зря ухудшать свое положение? И если месть не удалась, виновные могли бы своим раскаянием заслужить прощение, так неужели мы стали бы упорствовать, задерживая в плену человека, от которого нам ничего не добиться? Не абсурд ли это? Уберите вашу известку, она ничего нам не дала, — обратился он к общественному обвинителю, — либо мы слабоумные преступники, чего вы сами не допускаете, либо мы не виновны и являемся жертвой каких-то обстоятельств, необъяснимых в равной степени и для нас, и для вас. Вы бы лучше обратили внимание на пачки документов, сожженные у сенатора и свидетельствующие о каких-то куда более важных интересах, нежели наши; может быть, это помогло бы вам разобраться в его похищении.

Защитник развил это предположение с поразительным искусством. Он подчеркнул высокие нравственные качества свидетелей защиты, людей глубоко набожных, верящих в будущую жизнь, в вечные муки. Тут он высказал поистине возвышенные мысли и глубоко взволновал присутствующих.

— Как же так? — говорил он. — Обвиняемые преспокойно обедают, узнав от кузины о похищении сенатора! Когда жандармский офицер подсказывает им, каким образом положить всему этому конец, они не желают освобождать сенатора, они не понимают, чего от них хотят.

Тут он намекнул на некое таинственное дело, ключ от которого находится в руках времени, а время, несомненно, разоблачит несправедливость этого обвинения. Став на эту почву, адвокат сделал ловкий и смелый ход, поставив себя на место одного из присяжных; он привел свой воображаемый разговор с коллегами и описал, как был бы он удручен, если бы вынес жестокий приговор, а потом выяснилось бы, что это судебная ошибка; он живо описал предстоящие ему муки совести, а потом, вернувшись к тем сомнениям, которые зародились бы в его душе от речей защитников, подчеркнул эти сомнения с такой убедительностью, что присяжных охватила мучительная тревога.

Присяжные тогда еще не пресытились подобными речами, все это еще имело для них прелесть новизны и повергло их в страшное смятение. После горячей речи г-на де Гранвиля присяжным предстояло выслушать хитроумного и искусного Бордена, который развил доводы молодого адвоката, подчеркнул все темные стороны дела и представил его совершенно загадочным. Он старался поразить разум и рассудок, в то время как г-н де Гранвиль обращался к сердцу и воображению. Словом, ему удалось сбить с толку присяжных столь убедительными доводами, что все сложное построение общественного обвинителя разлеталось вдребезги. Это было настолько очевидно, что адвокат господ д'Отсэров и Готара положился на осторожность присяжных, решив, что в отношении его подзащитных обвинение отпало. Обвинитель возбудил ходатайство о перенесении его ответной речи на следующий день. Напрасно Борден, понимавший, что, если присяжные начнут совещание тотчас же после защитительных речей, они оправдают подсудимых, привел, основываясь на праве и на существе дела, возражения против того, чтобы его ни в чем не повинные подзащитные провели еще целую ночь в тревоге; но он ничего не достиг, и суд удалился на совещание.

— На мой взгляд, интересы общества должны соблюдаться не меньше, чем интересы подсудимых, — заявил председатель. — Суд допустил бы явную несправедливость, если бы отказал в такой просьбе защите; следовательно, он должен удовлетворить и просьбу обвинения.

— Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь, — сказал Борден, обращаясь к своим подзащитным. — Сегодня вас могли бы оправдать, завтра могут осудить.

— Как бы то ни было, — ответил старший Симез, — мы можем только восхищаться вами.

Глаза мадмуазель де Сен-Синь были полны слез. После сомнений, высказанных защитниками, она уже не надеялась на такой успех. Ее принялись поздравлять, и все уверяли в бесспорном оправдании ее кузенов. Но в этом процессе предстояло еще одно событие — самое ошеломляющее, самое зловещее и непредвиденное, какое когда-либо опрокидывало весь ход уголовного разбирательства.

В пять часов утра, на другой день после речи г-на де Гранвиля, сенатора увидели по дороге близ Труа; он был освобожден во время сна каким-то неизвестным и направлялся в Труа, ничего не зная о процессе, не ведая о том, как его имя гремит по всей Европе, и просто был счастлив тем, что вновь дышит вольным воздухом. И человек этот, послуживший осью для всей вышеописанной трагедии, был так же ошеломлен тем, что ему рассказали, как и встретившие его — тем, что он перед ними предстал. Ему дали коляску некоего фермера, и он поспешил в Труа, к префекту. Последний немедленно сообщил новость председателю совета присяжных обвинения, правительственному комиссару и общественному обвинителю; выслушав рассказ графа де Гондревиля, они приказали доставить Марту, которая ночевала у Дюрие, а тем временем председатель совета присяжных занялся обоснованием и составлением ордера на ее арест. Мадмуазель де Сен-Синь, находившаяся на свободе под поручительство, также была схвачена в один из тех редких часов, когда ей, среди беспрерывных волнений, удалось ненадолго забыться сном; ее заключили под стражу в префектуре, где ей предстояло подвергнуться допросу. Начальнику тюрьмы было отдано распоряжение не допускать общения подсудимых не только друг с другом, но и с их защитниками. В десять часов утра толпа, собравшаяся перед зданием суда, узнала, что заседание переносится на час дня.

Эта перемена, совпавшая с известием о появлении сенатора, с арестом Марты и мадмуазель де Сен-Синь и с прекращением допуска к подсудимым, вселила ужас в сердца обитателей особняка Шаржбефов. Весь город и все любопытные, приехавшие из Труа, чтобы присутствовать на процессе, стенографы, присланные газетами, и даже простой народ был в смятении, которое легко понять. Около десяти часов утра аббат Гуже пришел повидаться с супругами д'Отсэрами и защитниками. В это время в доме завтракали — если можно завтракать при таких обстоятельствах; кюре отвел Бордена и г-на де Гранвиля в сторону и передал им признание Марты, а также обрывок полученного ею письма. Защитники переглянулись, затем Борден сказал аббату:

— Об этом ни звука! Видимо, все погибло, но сохраним, по крайней мере, свое достоинство.

Марта не могла устоять перед объединенными силами председателя совета присяжных и общественного обвинителя. К тому же против нее было множество улик. По указанию сенатора Лешено послал за нижней коркой последнего каравая, принесенного Мартой; эта корка, а также несколько порожних бутылок и других предметов были оставлены сенатором в подземелье. В долгие часы заключения сенатор строил всевозможные догадки относительно случившегося и упорно доискивался каких-либо признаков, которые могли бы навести на след его врагов; все эти соображения он, конечно, изложил представителям правосудия. Дом Мишю был построен недавно; следовательно, печь в доме новая и швы пода, на котором выпекался хлеб, должны иметь определенный рисунок; сравнив его с узором на нижней корке хлеба, можно установить, что хлеб испечен именно здесь. Затем, бутылки, запечатанные зеленым сургучом, вероятно, сходны с бутылками из погреба Мишю. Сенатор поделился этими тонкими соображениями с судьей, который производил обыск в присутствии Марты, и это дало те результаты, которых и ожидал сенатор. Марта, поверив в притворное добродушие, с которым Лешено, общественный обвинитель и правительственный комиссар убеждали ее, что лишь чистосердечное признание может спасти жизнь ее мужа, и совершенно сраженная неоспоримостью улик, подтвердила, что о тайнике, в котором содержался сенатор, знали только Мишю да господа де Симезы и д'Отсэры и что она три раза по ночам относила туда продовольствие узнику. Лоранса, допрошенная насчет тайника, вынуждена была признать, что подземелье это было обнаружено Мишю и что он указал на него еще до процесса как на подходящее место, где можно спрятать молодых дворян от разыскивающей их полиции.

Как только допрос обеих женщин был кончен, присяжных и адвокатов уведомили о возобновлении судебного разбирательства. В три часа дня председатель открыл заседание и объявил, что прения будут возобновлены на основе новых данных. Председатель показал Мишю три бутылки и спросил, признает ли он их своими, при этом обратив внимание подсудимого на тождественность сургуча на двух пустых бутылках и одной полной, взятой в то утро судьей в присутствии Марты из погреба. Бывший лесничий признал бутылки своими; когда же председатель объяснил, что пустые бутылки только что обнаружены в подземелье, где содержался сенатор, эти новые вещественные доказательства произвели огромное впечатление на присяжных. Затем каждого из подсудимых допросили относительно тайника, скрытого под развалинами монастыря. В прениях, развернувшихся после повторного допроса всех свидетелей и защиты и обвинения, было установлено, что о тайнике, обнаруженном Мишю, знали, кроме него, только Лоранса и четверо дворян. Можно представить себе, как подействовало на публику и на присяжных сообщение общественного обвинителя о том, что именно этот подвал, известный лишь подсудимым и двум свидетельницам, и послужил темницей для сенатора. В зал суда ввели Марту. Ее появление вызвало заметное волнение и у публики, и у обвиняемых. Г-н де Гранвиль поднялся с места и заявил протест против того, чтобы жена давала показания, порочащие мужа. Общественный обвинитель возразил, что Марта, по ее собственному признанию, является соучастницей преступления и что поэтому ей не придется ни приносить присягу, ни выступать в качестве свидетельницы, а ее необходимо выслушать лишь в интересах истины.

— Впрочем, достаточно будет просто огласить показания, данные ею председателю совета присяжных, — заметил председатель и велел секретарю прочесть составленный утром протокол.

— Подтверждаете вы эти показания? — спросил председатель.

Мишю взглянул на жену, и Марта, поняв свою ошибку, упала без чувств. Можно сказать не преувеличивая, что эта сцена как громом потрясла подсудимых и их защитников.

— Я ни строчки не написал жене из тюрьмы и не знаком ни с одним из тюремных служащих, — заявил Мишю.

Борден передал ему клочок письма, и подсудимому достаточно было взглянуть на него, чтобы воскликнуть:

— Мой почерк подделали!

— Вам ничего другого и не остается, как все отрицать, — заметил общественный обвинитель.

После этого ввели сенатора — с соблюдением всех церемоний, обычных при встрече столь высокопоставленного лица. Появление его произвело ошеломляющий эффект. Мален, которого судейские без всякой жалости к прежним владельцам прекрасного поместья величали графом де Гондревилем, по предложению председателя весьма внимательно и долго всматривался в подсудимых. Он признал, что его похитители были одеты точно так же, как эти молодые люди, однако добавил, что в ту минуту, когда на него напали, он был слишком потрясен и поэтому не решается положительно утверждать, что обвиняемые и есть преступники.

— Более того, — продолжал он, — я уверен, что эти молодые госиода тут ни при чем. Глаза мне завязали в лесу огрубелые руки. Поэтому, — продолжал Мален, глядя на Мишю, — я скорее готов допустить, что об этом позаботился мой бывший управляющий. Однако прошу господ присяжных тщательно взвесить мои показания. На этот счет у меня только легкое подозрение, но уверенности нет никакой — и вот почему. Два человека подняли меня и посадили на круп лошади, позади того, кто завязал мне глаза, и у него волосы были рыжие, как у обвиняемого Мишю. Каким бы ни показалось странным еще одно мое наблюдение, я должен сказать о нем, ибо оно благоприятно для обвиняемого, и я прошу его не обижаться на меня. Будучи привязан к спине неизвестного, я, естественно, должен был, несмотря на скорость езды, чувствовать исходящий от него запах. А запах этот не был похож на тот, который присущ Мишю. Что же касается женщины, которая три раза приносила мне пищу, то я уверен, что это была жена Мишю, Марта. В первый раз я узнал ее по кольцу, подаренному ей мадмуазель де Сен-Синь, — она не догадалась его снять. Прошу суд и господ присяжных принять во внимание противоречивость этих обстоятельств, которых я еще и сам не могу себе объяснить.

Показания Малена были единодушно встречены одобрительным шепотом. Борден попросил у суда разрешения задать этому ценному свидетелю несколько вопросов.

— Значит, господин сенатор считает, что его похищение было совершено с другими целями, чем те, которые приписывает подсудимым общественный обвинитель?

— Конечно, — ответил сенатор. — Но об этих целях я ничего не знаю, ибо за двадцать дней своего заключения я ни с кем не виделся.

— Допускаете ли вы, — спросил тогда общественный обвинитель, — что в вашем замке могли находиться какие-либо документы, грамоты, ценности, которые явились бы предметом розысков со стороны господ де Симезов?

— Не думаю, — ответил Мален. — Если бы даже и так, то я не допускаю, чтобы эти господа решились завладеть ими путем насилия. Достаточно было бы попросить меня, и я бы их отдал.

— А не жег ли господин сенатор каких-нибудь бумаг в своем парке? — неожиданно спросил г-н де Гранвиль.

Сенатор взглянул на Гревена. Обменявшись с нотариусом многозначительным взглядом, который не ускользнул от Бордена, Мален ответил, что никаких бумаг не жег. Когда общественный обвинитель спросил сенатора о засаде в парке, жертвой которой он чуть было не стал, а также не ошибается ли он относительно направленного на него ружья, Мален ответил, что Мишю в то время сидел на дереве. Этот ответ, совпавший с показанием Гревена, произвел огромное впечатление. Молодые дворяне с полным хладнокровием выслушали показания врага, подавлявшего их своим благородством. Лоранса страдала ужасно, и временами маркизу де Шаржбефу приходилось удерживать ее за руку. Наконец граф де Гондревиль удалился, поклонившись также и четырем молодым людям, но они не ответили ему. Эта мелочь возмутила присяжных.

— Они погибли, — шепнул Борден маркизу.

— Увы! И все из-за гордости, — ответил тот.

— Теперь наша задача стала гораздо легче, господа, — сказал общественный обвинитель, поднявшись с места и обращаясь к присяжным.

По его мнению, два мешка извести пошли на укрепление железной скобы для замка, запирающего болт на двери подземелья; этот болт подробно описан в протоколе, составленном Пигу. Обвинителю нетрудно было доказать, что только подсудимые знали о существовании подземелья. Он изобличил лживость версии защиты, он перебрал все доводы адвокатов в свете новых, столь неожиданно полученных улик. В 1806 году еще слишком живо было воспоминание о Верховном существе[29] Верховное существо . — Культ так называемого Верховного существа, введенный по предложению Робеспьера во Франции в период якобинской диктатуры. Культ Верховного существа, направленный и против католической церкви, и против атеизма, был близок к пантеизму. 1793 года, чтобы ссылаться на божье правосудие, поэтому он избавил присяжных от разговоров о деснице божьей. Наконец, он заявил, что судебные власти будут неусыпно следить за неизвестными сообщниками, которые освободили сенатора, и сел, уверенно ожидая вердикта.

Присяжные понимали, что во всем этом есть какая-то тайна; но они были убеждены, что тайна эта создана самими подсудимыми, которые чего-то не договаривают в силу личных и в высшей степени важных соображений.

Господин де Гранвиль, которому становилось ясно, что тут кроются какие-то махинации, поднялся со своего места; он был явно удручен — и не столько новыми данными, сколько тем, что, как видно, у присяжных уже сложилось определенное убеждение. Адвокат, пожалуй, даже превзошел свою речь, произнесенную им накануне: вторая его речь была еще более логичной и сжатой, чем первая. Но он чувствовал, что его пыл наталкивается на холод и неприязнь присяжных: слова его не достигали цели — и он это понимал. Положение страшное, леденящее! Он обратил внимание суда на то, что освобождение сенатора, совершившееся как по волшебству и, уж конечно, без участия кого-либо из подсудимых или Марты, лишь подтверждает его первоначальные предположения. Нет никакого сомнения в том, что вчера подсудимые могли рассчитывать на оправдание, и если, как предполагает обвинение, от них зависело держать взаперти или выпустить сенатора, то они освободили бы его лишь после приговора. Он старался доказать, что нанести им этот удар могли только какие-то скрытые враги.

Странное дело! Г-н де Гранвиль заронил сомнение в душу общественного обвинителя да судей, а присяжные слушали его только по обязанности. Даже публика, обычно расположенная к подсудимым, была убеждена в их виновности. Мысли создают особую действенную атмосферу. В зале суда мысли толпы тяготеют над судьями и присяжными — и наоборот. Убеждаясь в настроении умов, которое всегда легко осознать или почувствовать, защитник закончил свою речь с какой-то прямо лихорадочной восторженностью, вызванной силою глубокого убеждения.

— От имени подсудимых я заранее прощаю вам роковое заблуждение, которое уже нельзя будет рассеять, — воскликнул он. — Все мы являемся здесь игрушкой в руках каких-то неведомых и коварных сил. Марта Мишю стала жертвою гнусного вероломства, и общество убедится в этом, но будет уже поздно.

Борден избрал своим орудием показания сенатора и потребовал оправдания подсудимых.

Председатель сделал резюме прений с тем бóльшим беспристрастием, что присяжные и без того уже были явно убеждены. Он даже склонил чашу весов в сторону обвиняемых, упирая на показания сенатора. Это благожелательство отнюдь не могло поколебать успех обвинения. В одиннадцать часов вечера, на основании ответов, данных присяжными на поставленные им вопросы, суд приговорил Мишю к смертной казни, господ де Симезов к двадцати четырем годам, а двух д'Отсэров к десяти годам каторжных работ. Готар был оправдан. Все присутствующие остались в зале суда, чтобы видеть, как будут держать себя пятеро осужденных в ту роковую минуту, когда, явившись в суд свободными, они узнают о своем осуждении. Четверо молодых людей взглянули на Лорансу, которая обратила к ним сухой, горящий взор, подобный взору мученицы.

— Она плакала бы, если бы нас оправдали, — сказал брату младший Симез.

Никогда еще осужденные не встречали несправедливого приговора с таким спокойствием и достоинством, как эти пять жертв чудовищной интриги.

— Наш защитник простил вас! — проговорил старший Симез, обращаясь к судьям.

Госпожа д'Отсэр заболела и три месяца пролежала в особняке де Шаржбефа. Г-н д'Отсэр мирно возвратился в Сен-Синь, но его точило горе, от которого стариков, в отличие от молодежи, ничто не может отвлечь; он часто задумывался, и это доказывало аббату, что несчастный отец не в силах примириться с роковым приговором. Марту судить не пришлось: 'через три недели после осуждения мужа она умерла в тюрьме на руках у Лорансы, заботам которой и поручила своего сына. Вскоре после того как распространилась весть о приговоре, произошли политические события чрезвычайной важности; они изгладили из памяти людей этот процесс, и о нем перестали говорить. Общество подобно океану: после бури оно снова становится тихим, возвращается в свои берега, стирая следы бедствия беспрестанным движением всепоглощающих интересов.

Не обладай Лоранса исключительной твердостью духа и не будь она убеждена в невиновности кузенов, она не снесла бы этого горя; но она вновь показала все величие своего характера, она поразила г-на де Гранвиля и Бордена той внешней невозмутимостью, которую придают благородным натурам великие несчастья. Она заботилась о г-же д'Отсэр, ухаживала за ней, притом каждый день проводила два часа в тюрьме. Она заявила, что когда кузенов сошлют на каторгу, один из них станет ее мужем.

— На каторгу! — воскликнул Борден. — Но, мадмуазель, теперь надо думать о том, как испросить у императора помилование.

— Помилование? У какого-то Бонапарта? — с негодованием воскликнула Лоранса.

Старый прокурор был так ошеломлен словами Лорансы, что очки соскочили у него с носа; он подхватил их на лету и уставился на молодую девушку, которая в тот миг казалась ему зрелой женщиной; тут он до конца понял этот характер, понял, на что она способна, и, взяв маркиза де Шаржбефа под руку, сказал:

— Маркиз, едемте скорей в Париж и спасем их без ее участия!

Кассационная жалоба господ де Симезов, д'Отсэров и Мишю была первым делом, которое предстояло рассмотреть кассационному суду. Торжества по случаю учреждения этого суда, к счастью, задерживали его решение.

В конце сентября, после трех заседаний, когда были выслушаны речи защитника и главного прокурора Мерлена, который сам выступил по этому делу, кассационная жалоба была отклонена. В Париже тогда был только что учрежден имперский суд и г-н де Гранвиль назначен помощником главного прокурора, а так как департамент Об входил в юрисдикцию этого суда, то г-н де Гранвиль мог в недрах своего министерства похлопотать за осужденных; он настойчиво просил за них своего покровителя Камбасереса. На другой день после решения кассационного суда Борден и г-н де Шаржбеф приехали к г-ну де Гранвилю в его особняк в квартале Марэ, где он вкушал радости медового месяца, ибо тем временем успел жениться. Несмотря на все перемены, произошедшие в жизни бывшего адвоката, он был глубоко огорчен отказом кассационного суда, и г-н де Шаржбеф понял, что молодой помощник прокурора по-прежнему верен интересам своих бывших подзащитных. Иные адвокаты, — так сказать, мастера своего дела, — относятся к процессам, которые они ведут, словно к возлюбленным. Но случаи такие редки, не полагайтесь на них! Оставшись в кабинете наедине со своими бывшими клиентами, г-н де Гранвиль сказал маркизу:

— Не дожидаясь вашего посещения, я уже пустил в ход все свое влияние. Не думайте спасти Мишю, иначе вы не добьетесь помилования господ де Симезов. Нужна жертва.

— Боже мой! — воскликнул Борден, показывая молодому прокурору три прошения о помиловании. — Как же я могу изъять прошение вашего бывшего подзащитного? Разорвать эту бумагу — значит снять с него голову.

Он протянул ему лист с подписью Мишю; г-н де Гранвиль взял бумагу и посмотрел на нее.

— Уничтожить ее мы не можем, но знайте: если вы будете просить все, то не получите ничего.

— А успеем мы переговорить с Мишю? — сказал Борден.

— Успеете. Распоряжение о казни дается главной прокуратурой, и мы можем предоставить вам несколько дней отсрочки. Людей убивают, — добавил он с какой-то особой горечью, — но при этом строго соблюдаются все формальности, особенно в Париже.

Маркиз де Шаржбеф уже справился у верховного судьи, и полученные им разъяснения придавали еще больший вес мрачным словам г-на де Гранвиля.

— Мишю не виновен, я знаю это, я это утверждаю, — продолжал прокурор, — но что я могу сделать один против всех? К тому же примите в соображение, что теперь я вынужден молчать. Моя обязанность — воздвигнуть эшафот, чтобы на нем обезглавили моего бывшего подзащитного.

Господин де Шаржбеф слишком хорошо знал Лорансу и был уверен, что она ни за что не согласится спасти своих кузенов за счет Мишю. Поэтому маркиз предпринял еще одну попытку. Он решил добиться приема у министра иностранных дел и узнать, нельзя ли что-либо сделать при помощи высших дипломатических кругов. Он взял с собою Бордена, — тот был знаком с министром и даже оказал ему несколько услуг. Старики застали Талейрана погруженным в созерцание пылающего камина; он сидел, вытянув ноги, поддерживая рукою голову и облокотившись на стол; на полу лежала газета. Министр только что прочел о решении кассационного суда.

— Садитесь, пожалуйста, маркиз, — сказал министр. — А вы, Борден, — добавил он, указывая ему место за столом, против себя, — пишите:

«Государь,


Мы, нижеподписавшиеся четыре дворянина, осужденные, но не виновные, только что узнали, что вынесенный нам приговор утвержден кассационным судом Вашего Величества.

Теперь только Вы, Ваше Императорское Величество, можете помиловать нас. Мы просим о Вашем Августейшем милосердии лишь ради того, чтобы получить возможность пожертвовать своею жизнью, сражаясь под знаменами Вашего Величества, и имеем честь уверить Ваше Величество в нашем глубочайшем благоговении...» и так далее.

— Только князья и могут так благодетельствовать! — сказал маркиз де Шаржбеф, принимая из рук Бордена драгоценный черновик прошения, которое должны были подписать четверо осужденных; маркиз надеялся, что ему удастся еще получить письменную поддержку некоторых высокопоставленных лиц.

— Жизнь ваших родственников, маркиз, зависит от случайностей войны, — сказал министр, — постарайтесь подать прошение на другой день после победы, и они будут спасены!

Он взял перо и собственноручно написал конфиденциальное письмо императору, а также несколько строк маршалу Дюроку, потом позвонил, отдал секретарю распоряжение заготовить дипломатический паспорт и спокойно сказал старому прокурору:

— Каково ваше откровенное мнение об этом деле?

— Но вы ведь знаете, ваша светлость, кто именно нас так опутал?

— Подозреваю. Однако, по некоторым соображениям, я хочу получить полную уверенность в этом, — ответил князь. — Возвращайтесь в Труа, привезите ко мне графиню де Сен-Синь завтра сюда, в это же время, но тайно. Пройдите к княгине, я ее предупрежу о вашем посещении. Мы посадим мадмуазель де Сен-Синь так, что ей будет виден человек, стоящий передо мной; если она узнает в нем незнакомца, который приходил к ней в дни заговора господ де Полиньяка и де Ривьера, то пусть, — что бы я ни говорил, что бы он ни отвечал, — пусть она не промолвит ни единого слова, не сделает ни единого жеста. Во всяком случае, сосредоточьте все усилия на спасении господ де Симезов, не вздумайте заботиться об этом негодяе управляющем.

— Это достойнейший человек, ваша светлость! — воскликнул Борден.

— Какое воодушевление! Да еще у вас, Борден! Видимо, это человек незаурядный... Наш монарх крайне самолюбив, маркиз, — сказал он, меняя разговор. — Он уволит меня, если я стану противиться его безрассудным прихотям. Император — великий полководец, которому дано изменять законы времени и пространства, но изменить людей ему не удается, а он хотел бы отлить их всех по тому образцу, который ему нужен. Итак, не забывайте, что помилования ваших родственников может добиться одно-единственное лицо, и это — мадмуазель де Сен-Синь.

Маркиз один уехал в Труа и рассказал Лорансе положение вещей. Лоранса выхлопотала у имперского прокурора разрешение на свидание с Мишю; маркиз проводил ее до ворот тюрьмы и стал ее тут дожидаться. Она вышла вся в слезах.

— Несчастный хотел стать на колени, умоляя меня больше не думать о нем, и забыл, что на ногах у него кандалы. Маркиз, я буду просить за него! Да, теперь я готова поцеловать сапог у их императора! Если же я потерплю неудачу, то моими заботами память об этом человеке будет вечно жить в нашей семье. Подайте его прошение о помиловании, чтобы выгадать время: я хочу заказать его портрет. Поедемте.

На следующий день, когда министр по условному знаку понял, что Лоранса заняла предназначенное ей место, он позвонил и приказал явившемуся камердинеру ввести г-на Корантена.

— Любезный, вы оказались настолько ловким, что я намерен воспользоваться вами, — сказал ему Талейран.

— Ваша светлость...

— Подождите! Служа Фуше, вы получите большие деньги, но никогда не добьетесь ни почестей, ни видного положения в обществе; если же вы будете служить мне, как только что сделали это в Берлине, вы приобретете вес.

— Вы бесконечно милостивы, ваша светлость...

— Ваше недавнее предприятие в Гондревиле показало, что у вас настоящий талант...

— Что вы имеете в виду, ваша светлость? — спросил Корантен, без особой холодности и особого удивления.

— Нет, сударь, вы ничего не достигнете: вы боитесь... — сухо отозвался министр.

— Чего, ваша светлость?

— Смерти, — ответил министр своим красивым, глубоким голосом. — Прощайте, любезный.

— Это он! — сказал, входя, маркиз де Шаржбеф. — Но мы чуть не убили графиню; ей дурно!

— Только он и способен на такие проделки, — ответил министр. — Боюсь, маркиз, что вы потерпите неудачу, — продолжал князь. — Отправляйтесь якобы в Страсбург, я пришлю вам незаполненные паспортные бланки. Возьмите с собою людей, похожих на вас как двойники, искусно меняйте направление и особенно экипажи. Двойников оставьте вместо себя в Страсбурге, а сами спешите через Швейцарию и Баварию в Пруссию. Молчание и осторожность! Против вас полиция, а вы еще не знаете, что такое полиция!..

Мадмуазель де Сен-Синь предложила Роберу Лефевру достаточную сумму за то, чтобы он приехал в Труа и написал портрет Мишю, а г-н де Гранвиль обещал художнику, пользовавшемуся тогда громкой славой, что ему будут предоставлены наилучшие условия для работы. Г-н де Шаржбеф отправился в путь в своем старом рыдване с Лорансой и лакеем, говорившим по-немецки. Около Нанси они нагнали Готара и мадмуазель Гуже, которые выехали раньше них в превосходной коляске; маркиз пересел в эту коляску, а им отдал рыдван. Министр оказался прав. В Страсбурге главный полицейский комиссар отказался завизировать паспорта путешественников, ссылаясь на полученный им строжайший приказ. А в это время маркиз с Лорансой выезжали из Франции через Безансон по дипломатическим паспортам. Лоранса проехала Швейцарию в первые дни октября, но не обратила ни малейшего внимания на эту восхитительную страну. Она сидела в уголке коляски, погруженная в то глубокое оцепенение, которое охватывает преступника, уже знающего час своей казни. Вся природа кажется тогда окутанною в какую-то жгучую мглу и самые обыденные предметы приобретают фантастические очертания. «Если я потерплю неудачу, они умрут», — эта мысль все вновь и вновь обрушивалась на нее, как некогда палица палача обрушивалась на приговоренного к колесованию. Она чувствовала себя все более разбитой и все больше теряла энергию в ожидании страшной, быстротечной и решающей минуты, когда она окажется лицом к лицу с человеком, от которого зависит судьба четырех молодых людей. Лоранса решила не противиться этому изнеможению, чтобы зря не тратить своих сил. Однако маркиз не мог понять подобных расчетов, на которые способны только люди сильные и которые сказываются по-разному, причем в минуты напряженного ожидания некоторые возвышенные умы даже предаются неожиданной веселости; поэтому маркиз опасался, что не довезет Лорансу живою и что не состоится встреча, имеющая столь важное значение только для них, но все же выходящая за обычные рамки частной жизни. Необходимость унизиться перед человеком, которого она презирает и ненавидит, была сопряжена для Лорансы с гибелью всех ее благородных чувств.

— После этого, — говорила она, — на свете будет жить уже не та Лоранса.

Однако едва путники достигли Пруссии, они не могли не заметить огромного движения людей и повозок. Начиналась иенская кампания. Лоранса и маркиз видели блестящие полки французской армии, которые выстраивались и маршировали словно на параде в Тюильри. И благодаря этой развернувшейся перед нею картине военного величия, которое можно описать только с помощью библейских образов и сравнений, человек, воодушевлявший все это множество людей, вырос вдруг для Лорансы до гигантских размеров. Вскоре она услышала и вести о победе. Императорские войска только что одержали верх в двух больших сражениях. Накануне приезда путников в Заальфельд, где они надеялись нагнать Наполеона, который двигался с молниеносной быстротой, был убит принц Прусский. Наконец тринадцатого октября (число это почитается несчастливым) мадмуазель де Сен-Синь оказалась у реки; она ехала вдоль берега, среди войск великой армии, и видела вокруг себя страшную сумятицу; их посылали от одной деревни к другой, от одного подразделения к другому, и Лоранса с ужасом думала о том, что ведь она здесь одна со стариком среди моря солдат — их было полтораста тысяч, и они преследовали полтораста тысяч солдат противника. Грязная дорога вела по холмам, а за оградой, тянувшейся вдоль нее, все время виднелась река; устав от этого однообразного пейзажа, Лоранса спросила у встречного солдата, как называется река.

— Это Заала, — ответил он и указал на прусскую армию, расположенную крупными соединениями на другом берегу.

Сгущались сумерки; Лоранса видела, как вспыхивают костры и поблескивает оружие. Старый маркиз, усевшись с рыцарской неустрашимостью на козлы рядом с новым слугою, правил сам парой отличных лошадей, купленных накануне. Старик предвидел, что, приехав на поле боя, он не найдет ни ямщиков, ни лошадей. Вдруг отважный экипаж, вызывавший удивление у всех солдат, был остановлен жандармом армейской жандармерии, который налетел на маркиза с криком:

— Кто вы такой? Куда вы едете? Кого вам надо?

— Императора, — ответил маркиз. — Я везу важное донесение министров маршалу Дюроку.

— Ну, здесь вам оставаться нельзя, — сказал жандарм.

Однако мадмуазель де Сен-Синь и маркизу все же пришлось остаться, так как совсем стемнело.

— Где мы? — спросила мадмуазель де Сен-Синь, остановив двух проезжавших мимо нее офицеров, мундиры которых были скрыты суконными сюртуками.

— Вы находитесь впереди авангарда французской армии, сударыня, — ответил один из них. — Но вам никак нельзя здесь быть, ведь если только неприятель двинется с места и начнется артиллерийская перестрелка, вы окажетесь меж двух огней.

— Вот как! — промолвила она равнодушно.

Услышав это «вот как!», другой офицер заметил:

— Каким образом эта женщина очутилась здесь?

— Мы ожидаем жандарма, который взялся доложить о нас господину Дюроку, а господин Дюрок поможет нам повидаться с императором, — ответила она.

— Повидаться с императором? — переспросил первый офицер. — Накануне решающего сражения! Да вы шутите!

— О, вы правы, — сказала она, — лучше обратиться к нему завтра, после победы он будет добрее.

Офицеры отъехали шагов на двадцать и остановились. Тут коляску окружил целый отряд генералов, маршалов, офицеров в блестящих мундирах; и все они объезжали карету — просто потому, что она стояла у них на пути.

— Знаете, — сказал маркиз Лорансе, — я боюсь, не разговаривали ли мы с самим императором.

— Император? Да вот он! — сказал один из генералов.

Тогда Лоранса увидела в нескольких шагах от себя офицера — того самого, который воскликнул: «Каким образом эта женщина очутилась здесь?» Он выехал немного вперед и был теперь один. Офицер этот, — короче говоря, император, — был в своем знаменитом сером сюртуке, надетом поверх зеленого мундира; он сидел на белой лошади, покрытой роскошной попоной, и разглядывал в подзорную трубу прусскую армию, расположившуюся на том берегу реки. Тут Лоранса поняла, почему экипаж ее стоит на дороге, а свита императора почтительно объезжает его. Сердце девушки судорожно сжалось: час настал. Она услышала глухой гул огромного множества людей, которые поспешно размещались на возвышенности, и шум передвигаемых орудий. Казалось, батареи говорят особым языком; зарядные ящики грохотали, сверкала медь.

— Маршалу Ланну занять со своим корпусом передние позиции, маршалу Лефевру и гвардии расположиться на вершине холма, — сказал другой офицер, оказавшийся начальником главного штаба, Бертье.

Император спешился. При первом же движении Наполеона его знаменитый мамелюк Рустан бросился к нему, чтобы принять лошадь. Изумленная Лоранса растерялась, она никак не ожидала такой простоты.

— Я проведу ночь здесь, — сказал император.

В это время великий маршал Дюрок, которого жандарм наконец разыскал, подошел к маркизу де Шаржбефу и спросил, зачем он приехал; маркиз ответил, что из письма министра иностранных дел маршал узнает, как важно для него, маркиза, и для Лорансы получить аудиенцию у императора.

— Его величество, вероятно, будет обедать на биваке, — ответил Дюрок, беря письмо. — Я узнаю, о чем идет речь, и если окажется возможным удовлетворить вашу просьбу, уведомлю вас. Вахмистр, — обратился он к жандарму, — проводите экипаж и поставьте его позади вон того домика.

Господин де Шаржбеф поехал вслед за жандармом и остановился подле убогой хижины, построенной из глины и досок и окруженной несколькими фруктовыми деревьями; хижину охраняли конные и пешие пикеты.

Можно сказать, что величие войны развертывалось здесь во всем своем блистательном великолепии. С холма видны были линии обеих армий, озаренные луной. После часового ожидания, во время которого непрерывно сновали туда и сюда адъютанты, Дюрок пришел за мадмуазель де Сен-Синь и маркизом де Шаржбефом и ввел их в хижину с земляным полом, вроде того, какой бывает на гумнах. За пустым столом, с которого, видимо, только что убрали посуду, возле печки, где, чадя, тлело несколько сырых поленьев, на простом деревенском стуле сидел Наполеон. Его покрытые грязью сапоги свидетельствовали о долгих разъездах по полям. Он был без своего знаменитого серого сюртука, и его всем известный зеленый мундир с пересекавшей его широкой красной лентой ордена Почетного легиона, которая еще более выделялась благодаря белым казимировым штанам и белому жилету, особенно подчеркивал его лицо, бледное и грозное, как у цезаря. Рука императора лежала на карте, развернутой у него на коленях. Бертье стоял, блистая мундиром вице-коннетабля Империи. Камердинер Констан подавал императору на подносе кофе.

— Что вам угодно? — спросил Наполеон с напускной грубостью, пронизывая Лорансу взглядом, точно лучом. — Вы уже не боитесь разговаривать со мной перед сражением? О чем идет речь?

— Государь, я — мадмуазель де Сен-Синь, — ответила она, вперив в него не менее пристальный взор.

— И что же? — отозвался он раздраженно, так как взгляд девушки показался ему дерзким.

— Разве вам не ясно? Я графиня де Сен-Синь и прошу вас о милости, — сказала она, бросаясь на колени и протягивая ему ходатайство, составленное Талейраном и с приписками императрицы, Камбасереса и Малена.

Император любезно поднял просительницу и, бросив на нее лукавый взгляд, сказал:

— Станете вы наконец умницей? Понимаете ли вы, чем должна стать Французская империя?

— Ах, в эту минуту я понимаю только императора, — сказала она, побежденная добродушием, с каким этот человек, отмеченный роком, произнес слова, сулившие помилование.

— Они не виновны? — спросил император.

— Все не виновны, — ответила она восторженно.

— Все? Нет, лесничий — человек опасный, он намеревался убить моего сенатора, не спросясь вашего мнения...

— Государь! Будь у вас друг, бесконечно вам преданный, разве вы отреклись бы от него? — воскликнула она. — Разве вы...

— Вы — женщина, — сказал он чуть насмешливо.

— А вы — железный человек, — ответила она с пылкой твердостью, которая понравилась ему.

— Этого преступника признал виновным суд, действующий в нашей стране, — продолжал он.

— Но он не виновен!

— Дитя! — сказал император.

Он вышел и, взяв мадмуазель де Сен-Синь под руку, повел ее на холм.

— Вот, — продолжал он с тем особым, присущим ему красноречием, которое преображало трусов в героев, — вот триста тысяч человек, они тоже не виновны. И что же, тридцать тысяч из них завтра умрут, умрут за родину! Среди пруссаков, быть может, есть великий механик, философ, гений, — и он погибнет. Мы, конечно, тоже лишимся каких-то неведомых нам великих людей. Наконец, может быть, и мне суждено стать свидетелем смерти моего лучшего друга. Но разве я стану роптать на бога? Нет. Я промолчу. Знайте же, мадмуазель, что надо умирать во имя законов своей страны так же, как здесь умирают во имя ее славы, — добавил он, ведя Лорансу назад к хижине.

— Поезжайте, вернитесь во Францию, — сказал он, глядя на маркиза, — мои распоряжения будут посланы вам вслед.

Лоранса решила, что наказание Мишю будет смягчено, и, в порыве признательности, преклонила колено и поцеловала руку императора.

— Вы господин де Шаржбеф? — спросил тогда Наполеон, вглядываясь в маркиза.

— Да, государь.

— У вас есть дети?

— Несколько человек.

— Почему бы вам не прислать ко мне одного из ваших внуков? Я принял бы его в число своих пажей.

«А вот сказался и подпоручик, — подумала Лоранса. — Хочет получить плату за оказанную милость».

Маркиз молча поклонился. К счастью, в хижину поспешно вошел генерал Рапп.

— Государь, конная гвардия и кавалерия великого герцога Бергского не поспеют сюда раньше, чем завтра после полудня.

— Ну что ж, — сказал Наполеон, оборачиваясь к Бертье, — и нам иной раз выпадают часы отдыха. Этой милостью надо воспользоваться.

По знаку императора маркиз и Лоранса вышли и сели в экипаж; вахмистр вывел их на дорогу и проводил до деревни, где они переночевали. На другой день они покинули поле боя под грохот восьмисот пушек, которые палили в течение целых десяти часов, и, уже в пути, узнали об удивительной победе под Иеной. Неделю спустя они въезжали в предместье Труа. Верховный судья дал приказ имперскому прокурору при труаском суде первой инстанции освободить четырех дворян на поруки впредь до решения императора и короля, но в то же время прокуратура отдала распоряжение о казни Мишю. Оба приказа были получены в то утро, когда возвратилась Лоранса. Во втором часу графиня, в дорожном платье, отправилась в тюрьму. Она получила разрешение остаться при Мишю, пока над ним совершалась печальная церемония, именуемая одеванием; добрый аббат Гуже, выхлопотавший разрешение проводить его до эшафота, только что дал осужденному отпущение грехов. Мишю очень горевал, что умрет, так и не узнав об участи своих господ; поэтому появление Лорансы вызвало у него радостный возглас.

— Теперь я могу умереть, — сказал он.

— Их помиловали, — ответила она, — я не знаю еще, на каких условиях, но, во всяком случае, помиловали. Для тебя я сделала все, что могла, мой друг, несмотря на все предостережения. Я уж думала, что спасла тебя, однако император, по своей монаршей милости, обманул меня.

— Так было суждено! Пусть же сторожевого пса убьют на том самом месте, где были убиты его старые господа! — сказал Мишю.

Последний час пронесся быстро. Мишю перед отъездом не решился попросить иной милости, кроме разрешения поцеловать руку мадмуазель де Сен-Синь, но она подставила ему щеку, к которой эта благородная жертва благоговейно и приложилась. Мишю отказался ехать в повозке.

— Невинные должны идти пешком, — сказал он.

Он не захотел, чтобы аббат Гуже поддерживал его под руку, и решительно, с достоинством один дошел до эшафота. Кладя голову на плаху, он попросил палача отогнуть ворот его сюртука и сказал:

— Мое платье достанется вам, постарайтесь не повредить его.

Четверо дворян едва успели повидаться с мадмуазель де Сен-Синь: вестовой командира дивизии доставил им грамоты о присвоении им чинов сублейтенанта и назначение в один и тот же полк с предписанием немедленно присоединиться к резерву их корпуса, расквартированного в Байонне. После раздирающего душу прощания, — ибо все они предчувствовали печальное будущее, — мадмуазель де Сен-Синь вернулась в свой опустевший замок.

Оба близнеца погибли на глазах у императора при Соммо-Сьера, защищая друг друга; оба они уже стали командирами эскадронов. Последними их словами были:

— Лоранса! Умрем, не отступив!

Старший д'Отсэр, уже в чине полковника, был убит при взятии редута под Москвой, и брат заступил его место.

Адриен, получив чин бригадного генерала после сражения под Дрезденом, где он был тяжело ранен, вернулся для лечения в Сен-Синь. Стремясь спасти последнего из четырех дворян, которые столь недолгое время окружали ее, графиня вышла за него замуж; ей было тогда тридцать два года. Но она могла предложить ему лишь раненое сердце, и он принял его; люди любящие или вовсе не знают сомнений, или сомневаются во всем.

Реставрацию Лоранса встретила без особого восторга; для нее Бурбоны вернулись слишком поздно. Однако у нее не было поводов жаловаться: ее муж, возведенный в пэры Франции, получил титул маркиза де Сен-Синь, а в 1816 году — чин генерал-лейтенанта и в воздаяние важных услуг, оказанных им в то время, пожалован синей лентой ордена Святого Духа.

Сына Мишю, о котором Лоранса заботилась как о собственном ребенке, в 1817 году приняли в сословие адвокатов. После двухлетней практики он был назначен сверхштатным судьей в Алансонский суд, а оттуда в 1827 году переведен на должность королевского прокурора в суд города Арси. Лоранса, взявшая на себя заботы о состоянии Мишю, вручила юноше в день его совершеннолетия документы на получение двенадцати тысяч франков ренты; позже она женила его на богатой невесте, мадмуазель Жирель из Труа. Маркиз де Сен-Синь скончался в 1829 году на руках у Лорансы и своих родителей, окруженный обожавшими его детьми. К тому времени еще никому не удалось проникнуть в тайну похищения сенатора. Людовик XVIII был готов загладить горести, причиненные этими событиями; но в разговорах с маркизой де Сен-Синь он всегда избегал касаться причин похищения Малена, и маркиза стала считать его соучастником этого темного дела.

Читать далее

Комментарии:
Написать комментарий

Комментарии

Добавить комментарий