Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Незаконнорожденная The Misbegotten
1821

День бракосочетания был полон дурных предзнаменований. Рейчел старалась не придавать им значения, потому что была слишком рассудительной, чтобы верить в подобные вещи, но они все равно не переставали ее тревожить. Она представляла себе, как мать, улыбаясь, чтобы смягчить значение своих слов, отчитывает ее за то, что она обращает внимание на дурные приметы: «Это нервы, моя дорогая. Это всего-навсего нервы». Тем не менее Рейчел продолжала замечать все новые знаки судьбы, ее предостерегавшие. Одинокая сорока, прогуливающаяся по лужайке. Дрозд, поющий на столбе у ворот. Надевая передник, она наступила на подол, и шов у пояса разошелся. А когда Рейчел стала снимать папильотки, волосы тут же распрямились, словно их и не завивали. Впрочем, это был первый день за неделю, когда не шел дождь, – знак, без сомнения, добрый. Сентябрь только начался, а погода испортилась, причем ненастье наступило уже в последние дни августа. Шли проливные дожди, дул сильный ветер, срывавший еще зеленые листья. Рейчел рассчитывала, что в день свадьбы по-прежнему будет лето, но ее надежды не оправдались. Осень. Еще один знак. Поднятые руки занемели. Она оставила в покое волосы и подошла к окну. Солнце стояло низко и казалось каким-то ущербным – оно светило в глаза и слепило, вместо того чтобы греть. «Я в последний раз стою у окна в особняке Хартфорд-Холл», – напомнила себе Рейчел, и эта мысль перевесила все недобрые предзнаменования. Утром она проснется к иной жизни, в новом доме, став другим человеком. Замужней женщиной, а не презираемой всеми старой девой.

Мать Рейчел уж точно отмела бы все эти знаки судьбы и постаралась бы убедить дочь, что Ричард Уикс, с учетом обстоятельств, во всех отношениях очень неплохая партия. Анна Крофтон была женщиной практичной, доброй и ласковой, но весьма приземленной. Она вышла за отца Рейчел не по любви, а исходя из здравого смысла, хотя позднее любовь между ними все-таки возникла. Мать одобрила бы то, с какой осторожностью Рейчел взвешивала сделанное Ричардом Уиксом предложение перед тем, как его принять. Он, конечно, был ниже ее по происхождению, но имел хорошие перспективы. Его бизнес процветал и приносил доход более чем достаточный для того, чтобы обеспечить жене скромный комфорт. Правда, манеры этого человека казались несколько грубоватыми, зато в его привлекательности сомневаться не приходилось. Его врожденное обаяние вселяло надежду, что, затратив некоторые усилия, можно будет улучшить и его обхождение. Необработанный алмаз, которому Рейчел придаст огранку. К тому же, каким бы блестящим ни представлялось ее происхождение, нынешний статус был низким. Закрывая ночью глаза, Рейчел, казалось, слышала, как все это говорит ей мать, и чувствовала, что ей мучительно не хватает родителей. Что касается отца… Он наверняка был бы более краток. Зато она увидела бы в его глазах опасение – сам Джон Крофтон женился по любви и всегда говорил, что это сделало его счастливейшим человеком на свете.

Но Рейчел приберегла довод и для него: она знала, что Ричард Уикс ее любит. Так что она вступала в брак на совершенно тех же условиях, что и ее родители, и надеялась быть так же счастлива, как они. Рейчел не верила в любовь с первого взгляда, – во всяком случае, до того, как в июне впервые столкнулась с Ричардом и увидела, что его при встрече с ней словно ударило молнией. Он явился в Хартфорд-Холл с образцами бордоских вин, которые сэру Артуру Тревельяну предстояло продегустировать, и ждал этого джентльмена в малой гостиной, когда Рейчел вошла туда в поисках колоды карт. На улице собиралась гроза, которую, впрочем, и следовало ожидать после недели удушающей жары. Небо потемнело, на нем то и дело появлялись вспышки далеких молний, похожие на гигантских ночных светляков. Ее юных подопечных непогода загнала в дом, им не сиделось на месте, и они пребывали в дурном настроении, а потому возникла необходимость занять их игрой в вист. Она не знала, что в комнате кто-то есть, и поэтому ворвалась туда в спешке, нахмурившись, то есть совсем не так, как подобает входить настоящей леди. Ричард вскочил со стула, одернул сюртук, и Рейчел остановилась как вкопанная. Они молча стояли лицом к лицу в течение какой-то особенно долгой секунды, и уже в следующий миг Рейчел поняла, что произошло.

Глаза Ричарда расширились, и слова, вертевшиеся у него на языке, так и остались невысказанными. Сперва он слегка побледнел, затем его лицо залилось краской. Он не отрываясь смотрел на нее, словно объятый благоговейным страхом. Со своей стороны Рейчел была слишком озадачена, чтобы поздороваться, и вялые слова, которые она собиралась произнести, извиняясь за вторжение, тоже замерли у нее на губах.

Даже при проникающем через окна бледном свете, который делал румянец на его лице немного болезненным, Ричард выглядел писаным красавцем. Высокого роста, широкий в плечах – это бросилось бы в глаза, даже не стой он перед ней навытяжку. У него были светло-каштановые волосы, голубые глаза и волевой подбородок. Рейчел невольно и сама покраснела под столь внимательным, изучающим взглядом. Она знала, что не настолько красива, чтобы ее лицо или фигура могли произвести такое сильное впечатление. Она казалась слишком высокой, грудь была плоской, а талия чересчур узкой. Рейчел была очень светлой блондинкой с тонкими и прямыми волосами. Глаза у нее были большие, с тяжелыми веками, а рот слишком маленький. Так что же могло вызвать такую бурю чувств, как не осознание того, что он наконец нашел ту, которую долго искал? Вторую половину своей души, с которой ему суждено обрести гармонию. На верхней губе у Ричарда даже выступили мелкие капельки пота.

Наконец раздались шаги сэра Артура. И тогда заклятие спало. Рейчел сделала гостю лишенный грации книксен и уже повернулась, чтобы уйти, так и не взяв колоды карт, когда Ричард к ней обратился.

– Мисс… Простите меня, – проговорил молодой человек ей вдогонку.

Голос у него был низким, плавным, волнующим. Рейчел поднималась в детскую со странным чувством: она была смущена и растеряна, ей было трудно дышать. Элиза, старшая дочь хозяина дома, свернулась калачиком в кресле у окна и читала книгу. Оторвав от нее взгляд, девушка нахмурилась.

– Что с вами случилось? – сказала она, бросив на Рейчел насмешливый взгляд.

Элизе повезло, что она была хорошенькой, изящной смуглянкой. Менее привлекательной девушке трудно пришлось бы в жизни со столь колючим нравом, но пятнадцатилетняя Элиза уже имела множество обожателей.

– Ничего такого, что относилось бы к тебе, – холодно ответила Рейчел.

За те шесть лет, которые Рейчел провела гувернанткой в Хартфорд-Холле, случалось – и, увы, куда чаще, чем следовало бы, – что ей просто хотелось заткнуть Элизе рот.


В течение нескольких недель после первой встречи Ричард Уикс то и дело вдруг возникал перед ней то там, то тут под тем предлогом, что у него есть дела где-то поблизости. Рядом с церковью. У лавки бакалейщика в деревне. В воскресенье после полудня на деревенской лужайке[1]В центре английской деревни обычно находится традиционная лужайка, некогда общий выпас для скота, а впоследствии центр ее общественной жизни и место деревенских гуляний., где люди собираются посплетничать и посудачить. Он несколько раз приходил в Хартфорд-Холл якобы для того, чтобы получить отзыв о недавно поставленных им винах, – узнавал, понравились ли они. Он являлся так часто, что сэру Артуру это надоело и он стал обращаться с ним грубо. Но Ричард Уикс все равно приходил, засиживался и, когда ему удавалось увидеть Рейчел, старался с ней заговорить. А затем он попросил разрешения писать ей, и в груди у нее что-то слегка екнуло, ибо с этого момента сомневаться в его намерениях уже не приходилось. Он писал корявым почерком, и каждая буква упрямо не желала соединяться со следующей. Его послания были причудливы и цвели перлами по части правописания и грамматики, но сами по себе выходили теплыми и сердечными.

За всю свою жизнь она получила только одно предложение руки и сердца, и это произошло еще до того, как пятно позора легло на имя отца, то есть во времена, когда ее семья слыла состоятельной и уважаемой. Рейчел никогда не считалась красавицей, но была вполне привлекательной и хорошо воспитанной, чтобы возбудить интерес к себе молодых джентльменов. Но она никогда не оставляла ни малейшей надежды потенциальным женихам и никого не поощряла к исканиям, а потому лишь один из них набрался храбрости попросить ее руки. Это был Джеймс Бил, сын их ближайшего соседа, собиравшийся отправиться в Оксфорд, чтобы преподавать там философию. Она отказала ему так мягко, как только могла, чувствуя, что должна подождать. Чего? Она сама не могла объяснить. В то время ее семья совсем недавно понесла тяжелую утрату, но Рейчел остановило не горе. Скорее всего, желание чего-то не вполне понятного. Возможно, недостаточная степень уверенности. Романтизм не был свойствен ее натуре. Рейчел не ожидала, что ее душа так уж сразу и воспарит при встрече с человеком, с которым ей суждено вступить в брак. Но она все-таки надеялась, что почувствует нечто . Что ее посетит чувство правильности своего выбора, едва она поймет, что ее девичество подошло к концу.

Когда дело дошло до решительного объяснения, Ричард Уикс неуклюже промямлил, что хочет видеть ее своей женой. При этом он спотыкался на каждом слове, его щеки горели, и, возможно, именно это проявление уязвимости заставило Рейчел дать согласие. В один из теплых дней в конце июля они отправились на прогулку в сопровождении детей. Нивы, окружавшие Хартфорд-Холл, находившийся к северу от Бата[2] Бат – город в Англии, бальнеологический курорт и административный центр графства Сомерсет., вблизи деревни Маршфилд, скорее золотились, чем зеленели, и казались сонными от тепла и света. Год выдался жарким. Пшеница поспела рано, и среди колосьев в изобилии цвели сорняки – маки и васильки, перемежающиеся пучками мышиного горошка. Рейчел с Ричардом миновали хлебные поля и дошли до верхнего края идущего под уклон коровьего выгона, где воздух был насыщен ароматами земли и свежего навоза, и остановились в тени березы, в то время как дети бегали в высокой траве, напоминая корабли, плывущие по зеленому морю, – кроме Элизы, которая присела в отдалении на низкую каменную ограду, открыла книгу и нарочито повернулась к ним спиной.

– Какое красивое место, вы не находите? – спросил Ричард, встав рядом с ней и сцепив пальцы за спиной.

Сюртук его был снят, а манжеты рубашки подвернуты, и Рейчел обратила внимание, что руки у него загрубевшие, обветренные и мускулистые. Руки рабочего человека, не джентльмена. На нем были высокие, довольно поношенные кожаные сапоги, надетые поверх бриджей табачного цвета, и голубой жилет, который был ему слегка великоват. «Куплен с рук и не перешит. Но это ни капельки не делает этого человека менее достойным», – подумала Рейчел.

– Одно из моих самых любимых, – согласилась она.

За растущими в ряд березами и ивами в нижней части склона местность снова шла вверх и немного холмилась. Там и сям виднелись квадратики полей. Прямо над головой молодой сарыч выкликал своих родителей, его крик был свистящим и каким-то детским, хотя он парил в небе в добрых пятистах футах от них. Рейчел почувствовала, как стянуло кожу на носу, и мысленно взмолилась, чтобы та не обгорела на солнце. От жесткой соломенной шляпки лоб чесался.

– Наверное, вы никогда не захотите покинуть Хартфорд, – пробормотал Ричард.

– Уверена, существует множество мест, которые я полюбила бы не меньше. Те места, которые ты оставляешь, всегда можно посетить снова, – добавила Рейчел.

– Да, вы всегда можете вернуться. – Сказав это, Ричард, похоже, почувствовал, что чересчур размечтался. Он посмотрел на свои ноги и немного потоптался на месте. – Так вы говорите, что выросли в этих краях?

– Да. Моя семья жила в долине реки Байбрук[3] Байбрук – приток реки Эйвон., это менее чем в шести милях отсюда. И я провела четыре сезона в Бате, до того как… до того как моя мать умерла. – «И все пошло прахом», – подумала она, но промолчала.

– Простите, я не хотел вызвать грустные воспоминания.

– Нет, что вы. С этими местами у меня связаны самые прекрасные воспоминания, мистер Уикс.

После паузы Ричард тихонько откашлялся и продолжил:

– Могу предположить, что у вас остались какие-нибудь знакомые в Бате и поблизости от него? Ведь во время вашего пребывания там у вас, наверно, появилось много друзей?

– Да, наверно, – смущенно ответила Рейчел. Конечно, он не понимал, что все эти знакомые перестали для нее существовать после позора отца. Впрочем, ей не хотелось открывать на это глаза Ричарду. Рейчел уже говорила ему о смерти родителей, и он счел это достаточной причиной для того, что она стала работать гувернанткой, Ричард никак не связывал это с бесчестьем или нищетой. – Но прошло так много лет с тех пор, как я там жила.

– О, вас не забыли, мисс Крофтон. Я в этом совершенно уверен. Вас невозможно забыть, – добавил он поспешно.

– В Бат приезжает много новых людей, и столько же уезжает, – возразила Рейчел. – А вы сами выросли там?

– Собственно, нет. Я деревенский, как вы. Мой отец был конюхом на постоялом дворе. Но городская жизнь мне подходит больше. Бат мне очень нравится, и я, знаете, не хотел бы жить где-то еще. В больших городах, конечно, много грешат и жизнь зачастую тяжелая, причем это куда больше заметно оттого, что люди там живут скученно.

– Жизнь бывает жестокой, – пробормотала Рейчел, не понимая, почему он завел об этом речь.

– Жизнь – да, но люди становиться жестокими не должны. Я однажды видел, как один человек бил маленького ребенка. Голодного мальчишку в лохмотьях, которому было не больше шести лет. Когда я остановил негодяя, он сказал, что с его телеги упало яблоко и этот мальчишка украл его – выхватил из сточной канавы. И за это хозяин готов был дубасить бедолагу палкой. – Ричард покачал головой и посмотрел в сторону солнца, а Рейчел ждала, что он скажет дальше. – В общем, меня это взорвало. Боюсь, я сломал ему челюсть. – Ричард снова глянул на Рейчел. – Это вас возмущает? Вы шокированы, мисс Крофтон?

– Что должно меня возмущать? То, что жестокий человек мог побить ребенка из-за яблока, или то, что вы вмешались и наказали обидчика? – спросила она сурово.

«Он очень хочет, чтобы я знала, что он храбрый, справедливый и чувствительный». Ричард посмотрел на нее озабоченно, и она улыбнулась:

– Жестокость, проявленная по отношению к ребенку, ужасна, мистер Уикс.

Тогда Ричард взял ее за руку, и внезапно Рейчел обратила внимание на напряженную спину Элизы, явно навострившей уши, и на далекий смех остальных детей. Ветерок шевелил листья березы и теребил прядку волос на ее щеке. «Сейчас начнется».

– Я уже говорил вам, как сильно я… восхищаюсь вами, мисс Крофтон. Как сильно я вас люблю. Я никого так не любил, как вас. Вы должны стать моей женой. – Голос Ричарда был так напряжен, что предложение получилось похожим на приказ, и его щеки залил румянец. Он снова посмотрел на ноги, продолжая держать ее руку в своей. Вышло движение, напоминающее поклон, мольбу. – Не сомневаюсь, это будет выгодная партия и для вас, и для меня. Ваше происхождение, и ваши манеры… так восхитительны, мисс Крофтон. Ваши связи в Бате… Я хочу сказать, наши объединенные возможности… могут… могут привести к общему будущему, куда большему… Я хочу сказать… пожалуйста, выходите за меня замуж, прошу вас. – Он кашлянул, переводя дух. – Если вы окажете мне великую честь и станете моей женой, то я клянусь посвятить жизнь заботе о вас.

Тяжело дыша, он поднял на нее глаза с таким видом, словно едва решился это сделать. «Два предложения с промежутком почти в десять лет. Нынешнее сделано несколько менее изящно, однако, несомненно, оно станет последним». Рейчел ощутила неуверенность, но небо было таким изумительно-синим, его рука казалась такой теплой, а щеки такими румяными, и его глаза так лихорадочно блестели, когда он ожидал ответа на свою неловкую речь. Солнце освещало изгибы его скул и подбородка. «Красивое лицо, озаренное любовью ко мне». Она почувствовала, как сердце ее переполнилось и в нем приоткрылась маленькая щелка. От вдруг забрезжившего чувства нежности, такого неожиданного, давно позабытого, на глаза навернулись слезы.

– Да, я стану вашей женой, мистер Уикс, – сказала она.


Рейчел и Ричард решили пожениться в церкви рядом с Хартфорд-Холлом, а затем сразу отправиться в Бат, в дом Ричарда, где они станут жить.

– На какой улице стоит его дом? – чеканным голосом спросила Элиза, услышав об этом плане.

– Я забыла. Может, на Кингсгейт-стрит? – ответила Рейчел, на ходу придумав название.

На самом деле дом стоял на Эббигейт-стрит, и у нее потяжелело на сердце, когда она рассказала об этом Мине Купер, старшей няньке, и увидела, как та старается подыскать какие-нибудь добрые слова об этом адресе: «Уверена, улица стала куда лучше, чем тогда, когда я на ней бывала».

– Кингсгейт-стрит? Не знаю такой. Должно быть, где-то на окраине, раз я про нее ничего не слышала.

– Возможно, еще есть на свете вещи, о которых ты ничего не слышала, Элиза.

Такие вещи действительно существовали. К ним, в частности, относились мало кому известные сведения о Ричарде, которыми теперь располагала Рейчел. Например, она была в курсе того, что, несмотря на моложавый вид, ему уже за тридцать. Что его любимым блюдом является хлеб, обмакнутый в растопленное сливочное масло, в котором до того жарились грибы. Что его в детстве сбросила лошадь, и поэтому он до сих пор боится ездить верхом. Что он добился многого собственным упорным трудом, хотя его отец был всего-навсего конюхом, – а все благодаря хорошему вкусу и самообразованию, так что теперь Ричард стал самым успешным в Бате торговцем вином и прочими спиртными напитками.

Об этом он рассказал ей сам, не дожидаясь расспросов, как человек, который желает разом выложить о себе все начистоту, и хорошее и дурное, чтобы она знала его подноготную вплоть до мельчайших подробностей. Это вызывало доверие. Похоже, он не замечал, что сам мало о чем ее спрашивал и что она пожелала сообщить о себе лишь самые краткие сведения. В связи с каждой мелочью, которую Рейчел узнавала о Ричарде, у нее в голове, где-то в дальних тайниках сознания, зарождались десятки вопросов, которые были неуловимы, точно ночные тени. Они походили на эхо доносящегося из гулкой пустоты далекого голоса, были частью ее самой, той частью, от которой она отгородилась в годы тяжелых потерь, что последовали за счастливым детством. Этот голос она в себе хранила и лелеяла. Когда она его слышала, то ощущала внезапную боль утраты, как от удара ножом, пронзающего ее плоть, и одновременно радость – оттого, что слышит его опять, как бы тихо он ни звучал. Когда речь шла о Ричарде Уиксе, голос был почти детским, полным очарования, робкого удовольствия и мимолетных сомнений.

После того как она сообщила, что уходит, сэр Артур и леди Тревельян, как и положено, объявили, что им будет очень не хватать их мисс Рейчел. Правда, ей показалось, что больше всего они горюют о том, что придется потратиться на объявления о найме новой гувернантки. Только Фредерик, самый маленький, похоже, искренне огорчился при мысли, что потеряет ее. Когда он обнял Рейчел за талию и уткнулся лицом в ее юбку, чтобы спрятать слезы, она почувствовала укол совести.

– Ты хороший малыш, Фредди, и я буду очень по тебе скучать. Надеюсь, мы будем часто друг друга навещать.

– Я в этом сомневаюсь, – язвительно заметила Элиза и добавила: – Бат такое скучное место, и… теперь он не то что раньше[4]Каждое лето на протяжении второй половины XVIII и большей части XIX в. Бат являлся неофициальной столицей британской общественной жизни, поскольку именно сюда на это время перемещались аристократия и знаменитости.. Полагаю, мы будем ездить в Лайм[5]Имеется в виду Лайм-Реджис, маленький прибрежный курортный город на западе графства Дорсет.. И даже если нам доведется приехать в Бат, то, скорее всего, мы станем вращаться в совершенно разных кругах.

По ее нарочитому недружелюбию, еще большему, чем обычно, Рейчел поняла, что и Элиза сожалеет об ее отъезде. Гувернантка догадывалась, что девушка принадлежит к числу тех людей, которые способны выражать все свои чувства только через злость, а потому отважилась подойти к ней и поцеловать в щеку.

– Будь счастлива, Элиза. И постарайся быть доброй, – сказала она.

Элиза нахмурилась, метнула яростный взгляд, отвернулась и решительно посмотрела в окно. У нее был такой вид, словно больше всего на свете ей хотелось распахнуть окно и улететь в открывающийся за ним мир, подальше от ее дома с его строгими колоннами и еще более строгими правилами.


Стук в дверь заставил Рейчел отпрянуть от окна, и свадебное, а по правде сказать, и единственное хорошее платье колыхнулось вокруг ее лодыжек. Оно было сшито из светлой желтовато-коричневой хлопчатобумажной ткани, имело короткие рукава и было присборено под грудью. Рейчел ощутила, как выбившиеся из прически локоны скользнули по шее, и она подумала, что теперь, наверное, с ними уже ничего не сделаешь. В комнату вошла Элиза, так и не дождавшаяся ответа на стук в дверь.

– Хотя вы и готовы выйти замуж за лавочника, знайте, что папа велел подать для вас ландо[6] Ландо – четырехместная коляска. к главному входу. Я сказала, что до церкви всего пятьдесят шагов и можно дойти пешком, но он настаивает: экипаж для свадьбы обязателен, – проговорила она таким тоном, будто сказанное совсем ее не волновало.

На ней было красивое атласное платье кремового цвета, отороченное затейливой вышивкой, куда более изящное, чем все, что когда-либо надевала Рейчел, и невеста подумала, что сегодня ее прежняя подопечная решила превзойти саму себя по части бестактности.

– Спасибо, Элиза. Я готова.

– Но… волосы…

– Сойдет и так. Да и погода сегодня ветреная. А кроме того, мистеру Уиксу все равно.

– Может, сойдет и так, но вам-то, наверно, не все равно. Ну-ка, присядьте на минутку. – Элиза взяла с туалетного столика несколько отвергнутых было шпилек и стала прикалывать на место выбившиеся пряди. – Следовало позвать Бесси, она бы помогла, – пробормотала девушка.

– Как ты не раз напоминала, у Бесси есть много других дел и она не обязана делать мне прическу.

– Это же день вашей свадьбы , мисс Крофтон. И я не понимаю, почему бы не приколоть спереди накладные локоны, чтобы выглядеть как надо. Мисс Крофтон, мисс Крофтон… Наверное, вам приятно услышать эту фамилию еще несколько раз, прежде чем стать миссис Уикс .

– Как мило с твоей стороны идти на свадьбу, которую ты не одобряешь, – проговорила Рейчел, которую этот разговор развеселил.

– Я не говорила, что не одобряю вашего брака. Мистер Уикс… хорош. Как раз по вам, на мой взгляд.

– Хороший и честный человек, который меня любит. Да, я тоже считаю, что он по мне, – сказала Рейчел и увидела в зеркале, как Элиза слегка покраснела, а ее плотно сжатые губы стали еще тоньше.

Тут Рейчел пришла в голову мысль, что Элиза, возможно, ей завидует. Она не раз заставала девушку подглядывающей из окна за Ричардом Уиксом. Он являл собой романтическую фигуру и был весьма привлекателен – более чем, чтобы очаровать пятнадцатилетнюю девушку. Рейчел понимала, что следует взять себя в руки: это обстоятельство не должно доставлять удовольствие, ведь Элиза, по сути, была еще ребенком. Тем не менее, когда Рейчел встала из-за столика, ее движения стали более решительными.

Рейчел спустилась по широкой лестнице со сверкающими перилами, прошла через вестибюль, где на полу был расстелен настоящий турецкий ковер, к высоким дверям парадного подъезда. На всем пути за Рейчел следовало ее отражение. Оно перепархивало с одного огромного зеркала на другое, словно навязчивое привидение, и в этой раздвоенности было что-то успокаивающее. Искушение увидеть женщину, похожую на нее как две капли воды, но все-таки существующую отдельно, было сильным. Она не решалась повернуть голову, чтобы посмотреть, потому что знала, кого именно увидит: только саму себя. Скорее всего, ей уже никогда не оказаться снова в таком роскошном особняке. Но Хартфорд-Холл был домом холодным и неуютным. Здесь редко слышался смех, несмотря на присутствие детей, и сюда редко приходили гости. Рейчел он представлялся грустным и тихим местом, особенно в сравнении с теплым и веселым домом, в котором она провела детство, и шумным пансионом с его девичьей болтовней, в котором она училась. Она вспоминала, как боролись друг с другом отец и маленький брат Кристофер – они катались по ковру, лежащему перед камином, колошматя друг друга по ребрам, пока не затихали, обессилевшие от смеха. Рейчел пыталась представить себе сэра Артура играющим таким образом с Фредди и не могла. Впрочем, возможно, в Хартфорде воцарилась тишина в какой-то мере и благодаря ей; она скорбела о потере родителей, какая-то часть ее самой умерла вместе с ними, – во всяком случае, ей так казалось.

Мать ушла первой в результате внезапной болезни, а отца не стало три года спустя, когда горе довело его до крайности, до скандала, и дом, а также всю мебель продали, чтобы оплатить его позорный долг. Доктора остались в неведении относительно истинной причины смерти, но Рейчел, которая видела выражение его лица, когда в последний раз пришла поцеловать отца перед сном, осталась в полной уверенности, что добрый и ранимый папа умер от стыда. Эта мысль была невыносима, и Рейчел гнала ее прочь. Когда экипаж отъехал от парадного подъезда, она увидела сороку, сидящую на столбике у ворот. К печали. Но Рейчел наперекор всему приветственно помахала ей рукой.

Нервы. Ничего более. В конце концов, ей предстояло изменить жизнь раз и навсегда. Ее волнение было простительным, особенно если учесть, что принимать все решения ей приходилось одной – она не могла обратиться за советом к родителям, к старшему брату или к старшей сестре. «Может, мне просто требуется, чтобы кто-то поддержал мой выбор». Она успела узнать Ричарда и научилась доверять ему, но его сватовство казалось таким поспешным. Иногда, когда он улыбался, у нее оставалось впечатление, будто у него в голове блуждают какие-то иные, более серьезные мысли. А иногда, когда он был серьезен, в его глазах плясали искорки потаенного веселья. Порой она поднимала глаза и обнаруживала, что он смотрит на нее с выражением, которого она не понимала и не могла разгадать. «Такие вещи узнаются со временем. Я научусь читать его мысли, а он научится читать мои». Но Ричард говорил, что любит ее, твердил это опять и опять и клялся хранить ей верность. Рейчел видела , какое впечатление она на него произвела, когда они встретились в первый раз. И все-таки ее сердце чуть не выскочило из груди, когда она шла в одиночестве по проходу между церковными скамьями, чтобы соединиться с ним перед алтарем. У нее не было родственника-мужчины, который смог бы ее сопровождать. Брата Кристофера лихорадка унесла в возрасте девяти лет, задолго до смерти матери. В последний момент сэр Артур решил сам исполнить роль отца и вручить ее жениху. Та половина церкви, где обычно сидят гости со стороны невесты, была пуста, но ей казалось, что эти места почти целиком заполнены дорогими ей людьми. Она воображала своих родных и знакомых, когда с гордой осанкой мерным, неспешным шагом проходила мимо рядов. Ей представлялось, что они довольны и одобряют ее выбор.

На Ричарде был его лучший синий сюртук и ослепительно-белый шейный платок. Волосы зачесаны назад, щеки и подбородок чисто выбриты. Ричард был поразительно хорош собой. Его взгляд казался ясным и встревоженным, когда он смотрел, как невеста идет ему навстречу. Потом он встал рядом – так близко, что их локти соприкасались, когда священник благословлял их. В этом прикосновении предугадывалось обещание того, что скоро между ними не окажется ничего, даже одежды. Рейчел почувствовала беспокойство при этой мысли. Сквозь окна церкви лился теплый солнечный свет. Рейчел ощутила запах мыла, которым Ричард этим утром намыливал щеки, когда брился, и легкий аромат камфоры[7]С давних пор камфору применяли для борьбы с молью., исходящий от его сюртука, а также терпкий запах свежего мужского пота. Пока священник говорил, она, скосив глаза, посмотрела в сторону и увидела, что Ричард не отрываясь глядит на распятие, висевшее над алтарем. Небольшие желваки на нижней челюсти двигались, но, когда он услышал, что ему предлагается произнести брачный обет, он повернулся к ней и не смог удержаться от улыбки. Когда же настал черед Рейчел, то, несмотря на старания, она заговорила так тихо и сдавленно, что священнику пришлось напрягать слух, чтобы расслышать клятву верности будущему супругу. Когда с этим было покончено, Ричард поднес ее руку к губам и, закрыв глаза, склонился перед ней.

– Миссис Уикс, вы сделали меня счастливейшим из людей, – прошептал он, а затем довольно засмеялся, как будто не мог больше сдерживаться.

* * *

Прядь рыжих волос упорно лезла в глаза и раздражала Пташку. Руки были липкими от лукового сока, поэтому отвести волосы в сторону девушка не могла. После того как она переставала готовить, от нее и так долго пахло стряпней. Несмотря на кусок черствого хлеба, насаженного на кончик ножа, прежде чем резать лук, – предосторожность, которой некогда научила Бриджит, – глаза ужасно слезились, а когда подошла Доркас, засвербело еще и в носу, да так сильно, что от злости пришлось стиснуть зубы. Доркас несколько раз разгладила фартук ладонями и улыбнулась. Она осталась маячить поблизости, так что Пташка могла видеть ее краешком глаза: Доркас напоминала муху, высматривающую место, на которое можно было бы сесть. Пташка глубоко вздохнула, положила нож и подняла брови. Улыбка Доркас уступила место сердитому взгляду, и у Пташки промелькнуло в голове: «Как низко пала эта девица, что вынуждена заискивать перед какой-то стряпухой».

Солнце только зашло, и ламп еще не зажигали, так что от огня в очаге на стены ложились тени, которые, словно черти, скакали вверх-вниз.

– Так ты сделаешь это сегодня, Пташка? Ты ведь помнишь, как он чудил вчера? – вырвалось наконец у Доркас.

Костлявая горничная с лошадиными зубами и узкими, лишенными ресниц глазками. От Доркас сильно пахло потом, и Пташка не могла сказать наверное: от недовольства или от жара, шедшего от кухонного очага.

– Разве так говорят о хозяине? – Пташка была слишком сердита, чтобы так просто сдаться. «Пускай эта Доркас меня попросит как следует», – подумала она.

– Не строй из себя важную особу, Пташка. Ты знаешь, о чем я говорю, – сказала Доркас.

Пташка пристально на нее поглядела, увидела в глазах девушки неподдельный страх и решила подождать еще.

– Зато я не знаю, с чего ты взяла, будто я должна выполнять твою работу, Доркас Уинтроп. Я что-то не замечаю, чтобы ты приходила на кухню и вместо меня резала для супа эти бесконечные луковицы.

Ноздри Доркас затрепетали от негодования.

– Я старшая служанка. Я не выполняю кухонной работы.

– Ты только служанка. Так что оставь меня в покое, а лучше всего займись своим делом. – И Пташка снова принялась резать лук, ощущая спиной бессильную ярость горничной.

Кухня в доме в Лэнсдаунском Полумесяце[8] Лэнсдаунский Полумесяц – жилой массив в Бате, где дома стоят стена к стене, а в плане сооружение имеет форму полумесяца; был спроектирован Джоном Палмером и построен различными застройщиками в 1789–1793 гг. имела сводчатый потолок и расположенные под самым потолком окна, потому что частично она находилась ниже уровня земли. Окна выходили в узкий, темный двор, и через них проникало совсем мало света. Помещение являлось практически частью фундамента, и от того, что в нем происходило, во многом зависела жизнь на всех остальных этажах здания. Пташке оно порой напоминало звериную клетку, в которой, щурясь на дневной свет, день за днем двигалась вереница потных слуг с подносами в руках и с грязью под ногтями. Сол Брэдбери, повариха, кашлянула, когда Доркас наконец нерешительно пошла вверх по лестнице.

– Ты что, совсем ничего не понимаешь, Пташка? Все равно дело кончится тем, что ты отправишься наверх. Тебе ли этого не знать.

– Пусть так, да только она вцепилась в меня, как вошь, эта Доркас. И как-то не хочется облегчать ей жизнь, – ответила Пташка.

Хозяин дома, мистер Джонатан Аллейн, в последние дни был действительно мрачнее обычного, что доставляло Пташке чувство немалого удовлетворения. Как-никак, это было делом ее рук. Хозяином управляли его капризы, сны и головные боли. Беспорядок в его темных, загроможденных комнатах отражал сумятицу, царившую у него в голове. Пташка знала много способов вывести его из себя. Так, в начале недели она выведала у старого солдата, выпивавшего в «Голове мавра», точный ритм марша, который используют французские барабанщики, и принялась отбивать его на каменной плите камина, когда ее чистила, – якобы выколачивая золу из совка и щетки. Когда она закончила, Джонатан Аллейн сидел с плотно закрытыми глазами и с побелевшими ноздрями, а его тело было так сильно напряжено, что все тряслось. «Не больше того, что ты заслуживаешь», – думала Пташка, довольная результатом и тем, что до конца недели он пребывал в подобном состоянии. Вчера Доркас вышла от Аллейна вся бледная и с выпученными глазами, после того как отважилась пойти убираться в его комнатах. Пташка даже улыбнулась, вспоминая эту картину. Девушка походила на выпотрошенного кролика. Проказница заправила выбившуюся прядь поглубже под шапочку и вновь принялась за лук. Сол взбивала жидкое тесто для сливового пирога и мурлыкала себе под нос непристойную песенку.

Через несколько минут Доркас вернулась. Слезы текли по ее измазанным сажей щекам и оставляли грязные подтеки.

– Он сошел с ума! На этот раз он совершенно сошел с ума! – крикнула она резким отрывистым голосом. Пташка не могла удержаться от того, чтобы не хихикнуть. – Не смей надо мной смеяться, Пташка! Ни одному приличному человеку не следует появляться в тех комнатах! Это хуже того, что мог бы изобрести черт! Да в него самого дьявол вселился… Думаю, у него и душа черная как смола! Да, черная как смола! – шумно возмущалась Доркас.

– И что теперь? – подала голос миссис Хаттон, домоправительница, маленькая бойкая женщина с седыми волосами и измученным заботами лицом. Все три женщины на кухне выпрямились и прикусили языки. – Ну что на сей раз? Пусть одна из вас скажет.

– Опять мистер Аллейн, мэм. Он… он… Я пошла в спальню приготовить ее ко сну, а он… – Доркас опять расплакалась, так что ее рот растянулся, образовав большой полумесяц с опущенными уголками.

– Да хранят нас святые угодники. Послушай, Доркас! Я уверена, он не хотел сделать тебе ничего дурного.

Домоправительница достала носовой платок и вручила его служанке.

– А я уверена, что хотел, мэм! Думаю, на этот раз он окончательно сошел с ума. Он вырвал из моих рук помойное ведро и бросил его в меня! Если бы я не присела, оно выбило бы мне зубы…

– Тебе, наверное, это пошло бы, – пробормотала Пташка.

Доркас метнула в нее взгляд, полный ненависти.

– Пташка, никто не просил тебя открывать рот, – проговорила миссис Хаттон сердито.

Доркас продолжала хныкать:

– И… он обзывал меня такими словами ! Я не должна выслушивать ничего подобного. Я ничем этого не заслужила!

– Довольно. Давай-ка успокойся. Тебе есть чем заняться, и…

– Нет! Я не пойду снова наверх! Во всяком случае сегодня. Да и завтра тоже. Те номера, которые он выкидывает, противоестественны ! Он сам противен человеческому естеству, и нельзя требовать ни от одного порядочного человека, чтобы… чтобы… тот согласился его видеть и тем более ему прислуживать. И я не стану этого делать, даже если это означает, что я уволена! – С этими словами Доркас стрелой вылетела из кухни.

Сол Брэдбери и Пташка переглянулись, и Пташке пришлось приложить немалое усилие, чтобы не улыбнуться.

– Господи, надеюсь, больше никто не убежит, – пробормотала миссис Хаттон. На какой-то миг она сгорбилась, и на ее лице появилось изможденное выражение. – Пташка, хватит ухмыляться. Будь любезна, отправляйся наверх к мистеру Аллейну и приберись у него в комнатах. Да разведи пожарче огонь в камине: сегодня похолодало. Он попросит вина, но хозяйка велела ему не давать. На этой неделе у бедняги были страшные головные боли. У каждого из нас могли бы происходить такие перемены в настроении, случись нам пережить подобные страдания. А теперь, пожалуйста, ступай, Пташка. Я не хочу слышать никаких возражений.

Она предостерегающе подняла палец и пошла догонять Доркас.

Пташка улыбнулась ей в спину. Хорошо, что ей удалось внушить миссис Хаттон, будто ей не по душе ходить в комнаты Джонатана Аллейна. Если бы у той создалось впечатление, что ей это нравится – а ей это нравилось, – возникли бы подозрения. Это было очень странное удовольствие, ее сердце бешено билось, дыхание становилось частым, и в глубине души она понимала, что ей страшно. Она не боялась на него смотреть, не боялась того, что может увидеть в его комнатах, не боялась вспышек ярости, как остальные служанки, – нет, она боялась того, что может сделать сама, или того, что может сделать он. Потому что она помнила Джонатана Аллейна с тех пор, как была маленькой девочкой, и знала о нем такие вещи, каких не знали другие слуги. То, чего не знал больше никто.

Пташка обнаружила поднос с ужином, который должна была отнести Доркас, на столике рядом с дверью, ведущей в комнаты Джонатана Аллейна. Хозяин занимал два смежных помещения на третьем этаже, имеющих общую стену с соседним домом, входящим в состав Полумесяца. Комната, где он спал, выходила на задний двор. Мебель в ней была невыразительная – за исключением огромной кровати с балдахином на позолоченных столбиках и с пологом из малинового дамаста. Двойные двери из спальни вели в комнату, выходящую окнами на улицу; предполагалось, что в ней находится его кабинет. Ее украшало огромное нависающее над тротуаром окно-эркер. Из окна открывался прекрасный вид на город и окружающие его холмы. Впрочем, окно почти всегда было закрыто ставнями. Эта комната переполняла ужасом не одно поколение служанок. Пташка помедлила и напрягла слух, проверяя, не послышатся ли шаги миссис Хаттон или еще кого, кому случится пройти поблизости, а затем добавила к стоящим на подносе тарелкам бутылку вина. Бутылку, которую она специально раздобыла у Ричарда Уикса и в которую был добавлен куда более действенный спиртной напиток, от которого вино стало еще крепче. Пташка знала, что мистер Аллейн выпьет все до капли, даже если догадается, что его служанка поколдовала над вином на свой вкус. Она знала, что он не сможет остановиться. А возможно – девушка едва заметно улыбнулась, когда ей в голову пришла эта мысль, – возможно, он даже решит, что она это сделала, чтобы доставить ему удовольствие.

С минуту Пташка настороженно прислушивалась, застыв на месте. За дверями стояла тишина. Никаких звуков, выдающих шаги, разговор или проявления ярости. Он, верно, ждал в темноте. Но Пташка темноты не боялась. Джонатан Аллейн никогда не зажигал лампы в сумерки, он любил сидеть в полумраке. Как-то раз она слышала, что он сказал, будто сгущающиеся тени его излечивают. Что ж, она их прогонит. От чего это ему нужно исцелиться? Позади раздалось легкое потрескивание – это затрепетало на сквозняке пламя стоявшей у стены лампы. От этого же сквозняка затылок похолодел, и кожу стало слегка покалывать. «Ничего страшного не произошло, – ободрила она себя. – Всего лишь холодный ветер. Просто где-то оставили открытой дверь». Это был не страх. Она запретила себе бояться Джонатана Аллейна, несмотря на то что знала о нем ужасную вещь – то, чего не знал никто, – знала, что он убийца.

Джонатан, верно, поджидал ее там, внутри, где ничто не говорило о его присутствии, кроме пляшущих в его глазах красноватых отблесков горящего в камине огня. «За тебя, Элис», – произнесла она мысленно, громко постучала в дверь и вошла.

* * *

Сэр Артур великодушно предоставил свое ландо Рейчел и ее новоиспеченному мужу, чтобы они отправились на нем в Бат на свадебную трапезу. Но как только они сошли с него у таверны «Голова мавра», экипаж укатил прочь, и последняя ниточка, связывающая Рейчел с семьей Тревельян, оборвалась клацаньем подков запряженных в ландо лошадей, ступающих по каменной мостовой. На Уолкот-стрит дул холодный ветер. Ричард нанял двух крепких парней перенести сундук Рейчел к его дому на Эббигейт-стрит, а затем протянул жене руку, чтобы та на нее оперлась.

– Пойдем, дорогая, подальше от этого ветра, – произнес он.

Как раз в тот миг зазвонил часовой колокол аббатства[9]Речь идет о батском аббатстве Святых Петра и Павла, одном из известнейших готических сооружений в Южной Англии. Аббатство было основано во второй половине VII в., реорганизовано в X в., перестроено в XII и XVI вв..

– Подожди, – сказала она. – Прошло так много лет с тех пор, как я последний раз слышала этот колокол.

Она посмотрела вдоль улицы в городскую даль, где повсюду теснились дома из светлого камня, а по мостовым туда и сюда сновали возки, экипажи, запряженные осликами кабриолеты и спешившие по делам господ слуги. Торопились безвкусно одетые горничные с узлами белья; они несли его прачкам, шаркая ногами в деревянных башмаках, которые защищали туфли от грязи и навоза. Шли экономки и поварихи с корзинами, полными сырого мяса и овощей. Шагали потные носильщики, тащившие богачей в роскошных портшезах. Прогуливались уличные продавцы, беспризорные мальчишки и модные дамы в плащах, застегнутых по погоде, то есть на все пуговицы. Рейчел втянула в легкие воздух: он пах темной рекой, сладковатой гнилью из сточной канавы, свежевыпеченным хлебом и жарящимся мясом, из «Головы мавра» доносились ароматы пива и табака. Это была знакомая смесь запахов, от которых она успела отвыкнуть, живя в деревенской тиши Хартфорд-Холла. Так пахло в Бате в те времена, когда она приезжала сюда с родителями. И с маленьким братом, еще до того, как они его потеряли. Это было приятное воспоминание, но Ричард ее не понял и подумал, что ей взгрустнулось.

– Забудь все это, миссис Уикс, – сказал он и сжал ее руку, подводя к дверям таверны. – Теперь твоя семья – это я, и все начнется сначала. Будь уверена, Бат сильно изменился с тех пор, как ты здесь была в последний раз. Все время строятся новые здания и приезжает много новых людей. Хорошие ребята, то, что надо, – добавил Ричард, и Рейчел улыбнулась, не пытаясь объяснить, что у нее на душе.

Потолок в «Голове мавра» был низким, с выступающими балками, а пол выложен красным кирпичом, за многие годы отполированным башмаками посетителей. Вокруг уже слышался гомон голосов, иногда прерываемый взрывами смеха, хотя на часах аббатства пробило только пять часов пополудни. Едва Ричард вошел, его приветствовал хор голосов. Он усмехнулся и поздоровался за руку с несколькими посетителями, которые успели уже немало выпить, судя по их красным щекам и осоловелым взглядам. Рейчел смущенно улыбнулась, когда они приветствовали ее поднятием высоких кружек с элем и рукопожатиями – куда более крепкими, чем те, к которым она привыкла. Дым ел глаза, и она часто моргала. Ричард улыбался широченной улыбкой – до тех пор, пока не взглянул на Рейчел и не увидел, что она чувствует себя не в своей тарелке. Тогда его улыбка померкла.

– Сейди, наш стол готов? – крикнул он девушке, стоящей за барной стойкой. У девушки было круглое лицо, густые каштановые кудри, большой бюст и пухлые щеки.

– Ага, мистер Уикс, как вы и просили. Проходите, пожалуйста, – ответила Сейди.

Как раз в этот момент к стойке приблизился пожилой человек и остановился рядом с ними. Он был дородный, с морщинистым лицом и в грязном седом парике, который сполз на одно ухо. Подошедший неуклюже похлопал Рейчел по руке.

– Ну, я вижу, молодой человек, ты внакладе не остался. Ты говорил, что она красотка, но кто бы мог подумать, что тебе удалось заполучить столь утонченное существо, а? – проговорил он слегка заплетающимся языком.

От него пахло бренди, но глаза были добрыми, и Рейчел грациозно наклонила голову, отвечая на комплимент. Ее новоиспеченный муж нахмурился.

– Утонченная, еще бы. Уж куда мне до нее. Но я надеюсь поработать над собой, чтобы оказаться ей под стать, – сказал он сухо.

– Не нужно преувеличивать мои достоинства и приуменьшать свои, мистер Уикс, – возразила Рейчел.

– По правде сказать, мне не приходилось видеть столь ослепительной новобрачной. Нет, не приходилось. Вы самая очаровательная женщина, которой когда-либо доводилось оказать честь этому скромному месту, – продолжил завсегдатай. – Позвольте мне…

– Было бы неплохо, если бы тебе удалось вспомнить хотя бы, какой сегодня день. То-то я удивился бы. Пойдем, дорогая. Вот сюда, – перебил его Ричард и увел Рейчел от стойки, пока пожилой мужчина собирался с духом, чтобы представиться. Когда они уходили, вид у него был такой удрученный, что Рейчел оглянулась и попыталась приободрить его улыбкой.

– Кто этот человек? – спросила она, пока Ричард вел ее к подножию покосившейся деревянной лестницы.

– Этот? Да так, никто. Его зовут Дункан Уикс. По правде сказать, это мой отец, – пробормотал Ричард, поддерживая жену за талию и слегка подталкивая вперед.

– Отец? – переспросила потрясенная Рейчел.

Ричард провел ее в уютную комнату на втором этаже с деревянным полом, скрипучим и покоробившимся, и с окнами в частых свинцовых переплетах, покрытых городской копотью. Но накрытый для них стол был тщательно отдраен, на нем стояли бокалы и фарфоровые тарелки. Рейчел заняла свое место и заметила, что тарелки местами имеют сколы, а столовые приборы покрыты пятнами. Она с гордостью обнаружила, что это тревожит ее совсем не так сильно, как можно было бы ожидать.

– Судя по всему, ты мало общаешься с отцом?

– По правде сказать, настолько мало, насколько это только возможно, – ответил Ричард.

– И все-таки пригласил его на наш свадебный обед?

– Пригласил? Вовсе нет. Но… у нас есть общие знакомые. Он, должно быть, прознал, что мы сюда придем.

– Насколько я могу догадаться, ты тут часто бываешь. Похоже, у тебя здесь много друзей.

– Да, несколько друзей есть. Остальные клиенты, да еще несколько приятелей, которые когда-то мне нравились, но от которых я теперь не прочь бы отделаться. Не обращай на них внимания, сегодняшний день наш. Вот, попробуй это вино. Это «Константина», привезено из голландской колонии на мысе Доброй Надежды. Настоящее сокровище, и я много лет берег эту бутылку для женщины, которая станет моей женой. Я очень счастлив, что могу поднять бокал этого вина за твое здоровье, моя любовь.

Он наполнил бокалы, вручил ей один и взял ее свободную руку в свою.

– Ты счастлив, что нашел себе жену или что наконец можешь отведать этого вина? – поддразнила его Рейчел.

– И то и другое, – улыбнулся Ричард. – Но ты, несомненно, куда большее удовольствие. За тебя, миссис Рейчел Уикс.

От вина в пустом желудке Рейчел разлилось тепло.

– Превосходное вино, – сказала она, стараясь не придавать большого значения тому, что новое имя прозвучало для ее ушей непривычно.

С детства она представляла себе свой свадебный пир, но в ее мечтах он выглядел несколько иначе. Рейчел воображала, что рядом с ней будут сидеть родители, а также другие члены семьи, что на столе будет лежать белая вышитая скатерть и на ней будут стоять серебряные блюда и тонкий фарфор. В своих грезах она видела себя гораздо моложе, и ей уж точно было не двадцать девять, как теперь, когда ее красота уже начала увядать. У нее за спиной были долгие годы, в течение которых ей, старой деве, приходилось терпеливо сносить жалостливые взгляды. Она и не надеялась заполучить такого красивого жениха, да еще так сильно в нее влюбленного.

– Мистер Уикс, почему бы вашему отцу к нам не присоединиться? Что бы ни разделяло вас, мне кажется неправильным, что он находится неподалеку и тем не менее не принимает участия в нашем празднестве, – проговорила Рейчел.

Ричард ответил не сразу. Он сделал долгий глоток, а потом поставил бокал на стол.

– Мне бы хотелось, чтобы ты принадлежала мне одному, – произнес он наконец, глядя на нее с улыбкой, которая не совсем гармонировала с выражением его глаз.

– Боюсь, что ты его стыдишься и потому не хочешь, чтобы я с ним познакомилась. Уверяю, тебе не о чем беспокоиться. Как бы то ни было, Дункан Уикс теперь и мой отец, и мне очень хотелось бы узнать его поближе…

– Ты так говоришь только оттого, что понятия не имеешь, каков он на самом деле.

– Возможно. Но свадьба – семейный праздник, разве не так? У него добрый вид… Немного растрепанный, но…

– Нет, – отрезал Ричард, и голос его прозвучал так жестко, что Рейчел не стала настаивать из боязни испортить ему настроение.

Они продолжили обедать вдвоем. Когда «Константина» закончилась, подавальщица Сейди принесла другого вина, а также огромное блюдо жареных бараньих котлет, целую форель в соусе из сливочного масла и петрушки и блюдо с карри из корнеплодов. Пока Рейчел выпивала одну рюмку, Ричард успевал опорожнить свою трижды. Вскоре его щеки покраснели, в глазах появился блеск, а язык стал заплетаться. Он говорил Рейчел о своей торговле, о том, что надеется развить свое дело, что скоро они смогут позволить себе лучшее жилье и их сын вместе с отцом станет продавать вино и крепкие напитки, а их дочь выйдет замуж за баронета.

– Боюсь, ты найдешь наши комнаты несколько… не такими, к каким привыкла, – в какой-то момент сказал он. – Надеюсь, ты не будешь разочарована.

– Мне ли быть разочарованной? – сказала Рейчел. – У меня нет практически ничего, кроме одежды, которая на мне надета. Хартфорд-Холл не был моим домом, а дом, в котором жила моя семья, я потеряла давным-давно. Все, что у тебя есть, ты заработал своим трудом, и ты заработал куда больше того, на что я могу претендовать. И если ты разделишь все это со мной, то… я не буду разочарована.

– И все же, согласись, ты привыкла к красивому жилью, изысканной пище, изящному обхождению – одним словом, к обществу…

– Я привыкла к обществу своенравных детей, – возразила Рейчел и сжала руку мужа. – Я не хотела той жизни. Я хочу этой.

Она улыбнулась. «Любовь, – прошептал голос у нее в голове. – Любовь, вот что тебе нужно, вот чего тебе не хватает. Так люби же его».

Ричард, довольный и успокоившийся, поцеловал ее руку, но Рейчел, к своему удивлению, ощутила при этом лишь странное чувство отстраненности, которое росло в ней на протяжении всего вечера.

До некоторой степени Рейчел чувствовала себя зрительницей, перед которой разыгрывается пьеса, в которой она сама не участвует, словно все происходило не с ней, а с кем-то другим. Какая-то важная часть ее существа ускользала прочь в поисках чего-то далекого. Вернулась та странная онемелость, которую она ощущала после первой смерти, случившейся в ее семье, и которая росла с каждой последующей кончиной. Рейчел надеялась, что нежность, возникшая в ее сердце, когда Ричард сделал ей предложение, положит конец этому давнему состоянию, но этого не произошло. Наконец Рейчел отодвинула свой бокал и накрыла его рукой, когда стоявшая у нее за спиной Сейди собралась подлить ей вина. При этом несколько капель пролилось из кувшина ей на пальцы. Она подняла взгляд на подавальщицу, чтобы выразить свое неудовольствие, и обнаружила, что у девушки, которая держит кувшин, волосы не каштановые, а рыжие. Милашка с миндалевидными, широко расставленными глазами. Она выглядела смышленой и чересчур много знающей. У нее был маленький вздернутый носик, карие глаза и широкий рот. Длинные пряди волос цвета начищенной меди выглядывали из-под чепца. Она стояла неподвижно и удивленно смотрела на новобрачную. Ее взгляд, казалось, проходил сквозь Рейчел, не останавливаясь на ней, словно девушка вспоминала какое-то другое место или другое время.

– В чем дело? – спросила Рейчел, у которой от выпитого вина развязался язык.

Подавальщица моргнула и закрыла рот, щелкнув зубами.

– Прошу прощения, мэм, – проговорила она тихим голосом.

– Пожалуйста, дайте ваше полотенце, чтобы я могла вытереть руку. – И Рейчел протянула руку к полотенцу, висевшему у девушки на плече.

– Я бы выпил еще, – произнес Ричард, подставил свой бокал девушке и поднял на нее глаза. Он, видимо, тоже обратил внимание, что это не их прежняя подавальщица, но ничего не сказал. Лишь посмотрел на девушку предостерегающе, и на какой-то миг все трое застыли в молчании.

– Позвольте взять ваше полотенце, – снова сказала Рейчел.

– Прошу прощения, – повторила девушка.

Она со стуком поставила кувшин на стол, резко повернулась и вышла из комнаты.

– Ну и ну! Что, интересно, на нее нашло? – спросила Рейчел, но Ричард ей не ответил. Он взял бокал, собираясь выпить, увидел, что он пустой, и раздраженно поставил его перед собой.

– Сейди! – завопил он в открытую дверь.

Некоторое время спустя пришла Сейди и взяла в руки кувшин с вином. Рейчел поглядывала, не появится ли снова давешняя рыжеволосая девушка, но та не вернулась.

Когда они вошли в дом на Эббигейт-стрит, он был погружен во тьму. Ричард зажег единственную свечу, чтобы освещать им путь, пока они шли наверх по лестнице в спальню. У Рейчел не осталось никакого впечатления от ее нового дома, она лишь заметила, что на нижнем этаже был пронизывающий холод, деревянные ступени скрипели и что верхняя комната была просторная, хотя и с низким потолком. Кровать с пологом стояла в центре, белье было смято. Воздух казался затхлым, – похоже, окна здесь открывали редко. Да и простыни, судя по всему, давно не меняли. «Все это лишь от отсутствия женщины, которая за всем присмотрела бы», – попыталась уверить себя Рейчел. Ричард поставил свечу на ночной столик и встал напротив жены у изножья кровати. Легонько покачиваясь на ногах, он сплел свои и ее пальцы. В свете свечи его лицо казалось мягким, он улыбался. Улыбка на лице Рейчел была менее уверенной, и она теперь пожалела, что не выпила за ужином больше вина. Ей так хотелось как следует запомнить эту ночь, самую главную в ее жизни. Воспоминание о ней должно было надолго сохраниться в памяти у нее и у Ричарда, принадлежать только им двоим, но теперь, когда дошло до главного, она испугалась, не знала, что делать, и жалела, что чересчур трезвая и отдает себе отчет в происходящем. Ричард нежно ее поцеловал, раздвигая ей губы своими губами, и Рейчел стала ждать, не появится ли у нее какое-нибудь иное чувство, кроме желания с отвращением отпрянуть из-за неприятного запаха винного перегара и вкуса бараньего жира на его губах. «Мама тоже поначалу не любила отца. А тот был хорошим человеком». Поцелуи Ричарда стали настойчивее, и вскоре он принялся стаскивать с нее одежду.

– Рейчел, моя милая женушка, – бормотал он, целуя ее в шею.

Не уверенная в том, как следует себя вести, Рейчел подняла руки и стала вытаскивать шпильки из волос, как она обычно делала перед тем, как лечь спать. Шпильки упали на пол, когда Ричард повалил ее на кровать и сам лег сверху.

Ей бы хотелось иметь больше времени, чтобы привыкнуть к его телу. То, как сильно оно отличалось от ее собственного, смущало Рейчел – широкие плечи, немалый вес и гладкая кожа с веснушками, которые она могла разглядеть при свете свечи. Его торс казался таким твердым, таким теплым. Она потрогала его бицепсы и вообразила себе находящиеся под ними кости – такие же прочные и гладкие, как ручки кресла из черного дерева. Вес мужа давил на грудь, и ей было трудно дышать. Хотелось бы увидеть то, что у него между ног, чтобы знать, как эта штука себя ведет, потрогать пальцами прежде, чем та коснется ее лона, но такая возможность не представилась. Тяжело дыша и бормоча бессвязные нежности, Ричард грубо вошел в нее, не вспоминая о правилах галантности. Двигаясь взад и вперед, он застонал, и Рейчел крепко сжала его плечи, сильно зажмурившись от боли и ощущения странности всего происходящего. «Он мой муж. Это нормально». В конце концов чувства, которые она испытывала, стали всего-навсего неприятными, и она попыталась найти успокоение в мысли, что теперь ее долг выполнен и еще один важный этап пройден. Супружеский договор скреплен печатью, и ничего уже не поправишь. «Теперь я ему принадлежу», – мысленно проговорила она и только сейчас задумалась над тем, какую странную и ограниченную свободу дает женщине брак.

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Отзывы и Комментарии
комментарий

Комментарии

Добавить комментарий