Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8 Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Курган The Mound
III

О своей юности в Луарке — маленьком порту на побережье Бискайского залива — Замакона рассказывает немногое. Он был младшим и довольно своенравным сыном в семействе, и в Новую Испанию отплыл в 1532 году, едва ему минуло двадцать. Впечатлительный юноша жадно вслушивался в разнообразные толки о затерянных среди джунглей золотых городах и неизвестных странах, простирающихся к северу. Его воображение особенно взбудоражила история францисканского монаха Маркоса де Ницы, вернувшегося в 1539 году из долгого путешествия с потрясающим отчетом о сказочной Киболе, о ее обнесенных неприступными стенами городах и сокровищах. Узнав о подготавливаемой Коронадо экспедиции на поиски этих чудес и еще больших, лежащих, как шептались в кабачках, к северу от земель диких бизонов, молодой Замакона успевает попасть в число трехсот солдат и в 1540 году выступает в поход на север.

Истории известен отчет этой экспедиции: Кибола оказалась жалкой индейской деревушкой Пуэбло, и де Ница, потерявший доверие, был отослан обратно в Мехико. Однако Коронадо дошел до Большого Каньона, где в местечке Цинти на равнине Песос он услышал от одного индейца, который в хрониках назван Эль Турко, рассказ о богатых и загадочных землях Кивиры — дальше к северо-востоку, где в изобилии золота, серебра и диких бизонов, и где протекают реки в две лиги шириной. Замакона коротко описывает зимовку в Тигуа на равнине Песос и продолжение похода в апреле, когда сбежали местные проводники и отряд едва не погиб в стране степных собак, соленых озер и кровожадных аборигенов.

Когда Коронадо отправил в обратный путь основные силы и предпринял последний сорокадвухдневный марш с горсткой испытанных солдат, Замакона остался в числе избранных. Он описывает плодородные долины и отвесные ущелья, встреченные на пути, а также дневной рацион людей, состоявший исключительно из свежего бизоньего мяса. Далее следует упоминание о цели экспедиции — о долгожданных, но так и не открытых землях Кивиры с ее золотыми дворцами и полноводными реками, с сочными плодами, произрастающими на благодатных почвах, и с местным населением, выращивающим маис и плавящим медь из руды. Казнь Эль Турко, проводника, предавшего экспедицию, упоминается вскользь, и почти страницу занимает описание огромного креста, воздвигнутого на берегу Великой реки осенью 1541 года. На кресте была выжжена надпись: "Здесь проходили солдаты славного генерала Фран-циско Васкеса де Коронадо".

Из этого можно заключить, что Кивира лежала примерно возле 40-й параллели. Совсем недавно я знакомился с работой нью-йоркского археолога, доктора Ходжа, который идентифицирует русло Великой реки с Арканзас-ривер, протекающей через округи Бартон и Раис в штате Канзас. До прихода кровожадных орд Сиу это была родина индейцев племени Вичита; по берегам до сих пор находят остатки домов, выложенных из дерна. Коронадо добросовестно исследовал окрестности, ведомый то в одном, то в другом направлении постоянными слухами о сокровищах и брошенных городах, о которых боязливым шепотом рассказывали индейцы. Северные племена, казалось, менее охотно передавали истории о неизведанных землях, чем их мексиканские собратья; при этом их поведение будило подозрение, что они действительно способны помочь поискам, однако не отваживаются на это. Их уклончивые намеки приводили в ярость командира испанцев, и после нескольких безуспешных попыток он стал жестоко карать тех, кто приносил неугодные новости. Замакона, более терпеливый, чем Коронадо, находил удовольствие в местных преданиях и даже выучил индейский язык, что давало ему возможность подолгу беседовать с молодым воином по имени Разъяренный Бизон, чье любопытство заводило его значительно дальше соплеменников.

Именно Разъяренный Бизон поведал Замаконе о странных каменных арках и полузасыпанных пещерах на дне глубоких ущелий, которые миновали на своем пути конкистадоры. Эти пещеры, говорил он, сплошь заросли травой; ими не пользовались уже тысячелетия. Тот, кто отваживался проникнуть в них, не возвращался обратно, — лишь несколько раз храбрецы возвращались, но странно изуродованными или потерявшими рассудок. Таково было предание, хотя старейшины племени не припомнили бы воина, который прошел вглубь более нескольких сотен ярдов. Разъяренный Бизон, очевидно, и здесь продвинулся дальше других, но того, что он увидел внизу, оказалось достаточно, чтобы угасить его любопытство и жажду отыскать спрятанные сокровища.

В глубине провала, куда он спустился, находился длинный коридор, извивавшийся в своем протяжении, словно змея; то поднимавшийся, то уходивший отвесно вниз. Стены его покрывали изображения неведомых чудовищ. Наконец после не поддающихся подсчету миль поворотов и спусков впереди замерцало зловещее, голубоватое сияние: коридор обрывался в потустороннюю бездну. Большего индеец не мог сообщить, ибо нечто, увиденное в недрах, заставило его спасаться бегством. Однако золотые города должны находиться где-то там, добавлял он, и, может быть, бледнолицый, вооруженный огненным громом, сумеет добраться до них. Он не разговаривал с великим вождем Коронадо, потому что Коронадо больше не хочет слушать индейцев. Да, он покажет Замаконе дорогу, если бледнолицый возьмет его проводником. Но он ни шагу не ступит в тот коридор вместе с бледнолицым, потому что там — проклятое место.

Провал находился примерно в пяти днях пути к югу, среди больших курганов. Эти курганы были каким-то образом связаны с потусторонним миром внизу: возможно, это были замурованные выходы, ибо раньше Древние селились колониями наверху и торговали с людьми повсюду, даже в землях, которые потом поглотила вода. Примерно тогда же, когда океан обрушился на сушу, Древние удалились вглубь и прервали всякие контакты с людьми на поверхности. Спасшиеся с затопленных земель поведали им, что боги космоса собираются начать войну с Землей и уцелеют лишь демоны и злобные духи. Именно поэтому они сторонятся людей, и страшные пытки ожидают любого, кто проникнет в их жилище. Многие выходы когда-то охраняли стражники, но минули эпохи, и надобность в них отпала. Старики без охоты вспоминают ушедших Древних, и, возможно, легенды о них давно бы умерли, если бы не случайные встречи с призраками, которые напоминают об их присутствии. Бесконечная древность этих существ странно видоизменила их, сделав их тела похожими на туман. Многие своими глазами наблюдали призрачные баталии, развертывающиеся порой возле курганов, — совсем как в те далекие дни, когда выходы на поверхность не были замурованы.

Сами Древние были наполовину призраками; говорили, что они больше не старятся, хотя и не производят потомства, пребывая в вечном равновесии между миром вещественным и ирреальным. Все же изменения в их организме нельзя было назвать полными, ибо им был необходим воздух, чтобы дышать. Ради притока свежего воздуха провалы пещер на дне каньонов оставались незамурованными, в противоположность прежним выходам на равнинах. Многие из пещер, добавлял Разъяренный Бизон, лишь в начале спуска имели естественное происхождение. Старейшины племени рассказывали, что, когда мир был совсем молодым, Древние спустились со звезд и выстроили в недрах города из чистого золота, избегая непригодной для жизни поверхности. От них берут начало все земные расы и народы, хотя никто не может даже предположить, с какой звезды — или туманности среди звезд — прилетели пришельцы. Укрытые в глубине города оставались полны серебра и золота, но людям, если их не оберегала магия Древних, лучше было держаться подальше от этих сокровищ.

Уродливые твари, на которых они ездили верхом и которых использовали для других целей, имели слабую примесь человеческой крови. Индейцы зловещим шепотом передавали, что твари были плотоядны и — как и их хозяева — предпочитали человеческое мясо. Хотя сами Древние давно утратили способность к продолжению рода, в их городах существовал класс полулюдей-рабов, служивших пищей для человеческого и звериного населения. Кто попадал в него, оставалось тайной, но в услужении у этого класса находился еще более низший — реанимированных трупов. Древние умели приводить мертвые тела в механическое движение, которое могло длиться практически бесконечно и управлялось потоком мысли. Разъяренный Бизон говорил, что все подземные жители общаются только посредством мысли: после эонов развития и открытий речь считалась грубой и ненужной, за исключением религиозных церемоний и эмоционального выражения. Они поклонялись Йигу, Великому Отцу Змей, и Ктулу, похожей на осьминога твари, которая перенесла их со звезд. Обоим чудовищам воздавали человеческие жертвы, описывать которые Разъяренный Бизон наотрез отказался.

Замакона был зачарован рассказом индейца и решил следовать за ним к провалу на дне каньона. В легенды о подземных властителях он не верил, ибо весь опыт экспедиции, последовавшей в поисках индейских мифов, был сплошным разочарованием. Однако Замакона сразу почувствовал, что какие-то неизведанные тайны могут скрываться в темном жерле провала. Поначалу он пытался убедить Разъяренного Бизона рассказать обо всем Коронадо, обещая защиту против генеральского гнева, но пйзже решил, что будет лучше, если он отправится в одиночку. Чем меньше участников предприятия, тем большие богатство и слава выпадут на его долю. В случае успеха он может превзойти самого Коронадо и стать в Новой Испании фигурой более влиятельной, чем даже вице-король дон Антонио де Мендоса.

7 октября 1541 года, ближе к полночи, Замакона выскользнул из испанского лагеря возле дерновой деревушки, чтобы встретиться с Разъяренным Бизоном и начать долгое путешествие к югу. Желая по возможности облегчить свое снаряжение, он не надел обычного тяжелого шлема и панциря. О подробностях путешествия в рукописи почти не сообщается, хотя прибытие к Большому Каньону Зама-кона помечает 13 октября. Спуск по густо заросшему склону не отнял много времени, и, несмотря на то что в полумраке низины ущелья индеец с трудом отыскивал знакомые приметы, дверь была наконец найдена. Небольшое отверстие в скале окаймляли монолитные блоки песчаника с полустершимися надписями и рисунками; рядом лежали переломленные посредине останки каменных створок. Высота входа равнялась примерно семи футам, ширина не превосходила четырех. В плитах упавших створок на месте источенных ржавчиной петель и запоров виднелись сквозные отверстия.

При виде чернеющего провала Разъяренный Бизон торопливо сбросил с плеч свою ношу; казалось, он был испуган. Он снабдил Замакону запасом смолистых факелов и провизией и честно проводил его до цели, однако никак не желал разделить приключение, что лежало впереди. Зама-кона отдал индейцу груду безделушек, специально захваченных для подобного случая, и взял с него слово вернуться к каньону через месяц, чтобы проводить через равнину Песос. Выступ скалы над их головами был избран местом встречи: прибывший первым разбивал лагерь и дожидался партнера.

В рукописи Замакона выражает завистливое восхищение выдержкой и верностью индейцев — сам испанец так и не выполнил этого соглашения. В последний момент Разъяренный Бизон пытался отговорить его от рискованного предприятия, но вскоре понял тщетность своих попыток и сдержанно распрощался. Прежде чем зажечь первый факел и углубиться в зияющее отверстие, испанец проводил взглядом гибкую фигуру индейца, торопливо и, кажется, с облегчением взбирающегося вверх между деревьями. Последняя нить, связывавшая Замакону с миром, оборвалась, хотя в тот день он еще не догадывался, что больше никогда не увидит — в общепринятом смысле этого слова — другого человеческого существа.

Спускаясь в провал, Замакона не испытывал никаких предчувствий. Коридор, чуть более высокий и широкий, чем входное отверстие, был выложен истертыми плитами; потолки и стены покрывали фантастические рисунки. Судя по описанию Замаконы, изображения имели отталкивающий вид; большая часть их воспроизводила чудовищные формы Йига и Ктулу. Ничего похожего испанец не встречал ни в одной части света, хотя — добавлял он — древняя архитектура Мексики наиболее близка к виденным орнаментам. Через несколько сотен ярдов туннель резко пошел вниз; на пути стали попадаться обломки скалистых пород, осыпавшиеся со стен. Коридор оказался лишь частично искуственного происхождения. Рисунков стало меньше, часто встречались совершенно необработанные стены.

За гигантским спуском, крутизна которого не раз угрожала падением и увечьем, туннель утратил упорядоченность как очертаний, так и направления. Временами он сужался до едва преодолимой щели или понижался настолько, что приходилось передвигаться ползком и на четвереньках; напротив, в других местах стены раздвигались, образуя подземные залы или цепочку пещер. Было очевидно, что на этом протяжении туннель не касалась рука человека. Лишь одиночный завиток или иероглиф на стене указывал Замаконе, что он на верном пути.

Трое суток Панфило де Замакона спускался извилистым туннелем в мрачные недра подземелья. Однажды, хлопая крыльями, с его дороги убралась какая-то невидимая тварь; в другой раз он краем глаза заметил мелькнувшую в расселине бледную тень, один вид которой заставил его содрогнуться. Воздух был сносным, хотя попадались участки застоявшихся испарений, а в огромных пещерах среди стволов сталактитов и сталагмитов царила промозглая сырость. Последние, когда туннелем шел Разъяренный Бизон, представляли серьезное препятствие. Индеец пробил зияющую брешь в их плотных зарослях, так что Замаконе не составило труда воспользоваться проложенной им тропой. Помимо воли было приятно сознавать, что кто-то еще из внешнего мира проходил здесь раньше; к тому же подробное описание туннеля, данное индейцем, значительно снижало степень неожиданности и риска. Более того — двойной запас факелов, которыми снабдил его Разъяренный Бизон, исключал возможность заблудиться в кромешной тьме. Дважды Замакона разбивал лагерь и разводил костер, дым от которого уносила естественная вентиляция.

Примерно в конце третьего дня пути (не следует безоговорочно доверять его хронологии) Замакона миновал головокружительный спуск и не менее головокружительный подъем, которые Разъяренный Бизон описал, как последнюю фазу туннеля. Уже на подходе были различимы следы искусственных улучшений подземного коридора: несколько раз отвесный спуск облегчался пролетами каменных ступеней. Пламя факела выхватывало все новые изображения на стенах, и, наконец, когда Замакона преодолевал подъем, к красноватым бликам горящей смолы стало примешиваться постороннее, зыбкое свечение. Лестница завершилась широким проходом, выложенным темными базальтовыми плитами. Свет факела стал бесполезен, ибо все заполняло голубоватое сияние, мерцавшее, словно утренняя дымка. Это был странный свет подземного мира — именно такой, каким его описал индеец, — и в следующее мгновение Замакона вышел из туннеля на блеклый, скалистый склон холма, упиравшийся за его спиной в непроницаемое небесно-голубое сверкание и отвесно сбегавший под ногами на бескрайнюю равнину, закутанную в голубоватый туман.

Предпринятая им экспедиция увенчалась успехом, и из внезапно утяжелившегося, еще более вычурного слога рукописи я ясно представлял, с какой гордостью он обозревал незнакомый ландшафт — совершенно так же, как в свое время его соотечественник Бальбоа оглядывал бескрайний простор новооткрытого Тихого океана. У выхода из туннеля повернул назад Разъяренный Бизон, остановленный страхом при виде стада рогатых существ, не похожих ни на коней, ни на бизонов; по его словам, на таких существах сражались призраки по ночам, — однако каким мелким казались Замаконе его страхи! Вместо робости странное чувство триумфа наполняло его сердце; испанец стоял на пороге неведомого мира, куда еще не ступала нога белого человека.

Почва огромного холма, стеной поднимавшегося за его спиной и наклонно простиравшегося вниз у его ног, была темно-серой, каменистой, без признаков растительности и, по всей видимости, базальтового происхождения. Стоя на ее глянцевой поверхности, Замакона ощущал себя пришельцем, вторгшимся на чужую планету. Обширная равнина в нескольких тысячах футов внизу не задерживала взгляд ничем примечательным; непрозрачная голубоватая дымка окутывала ее до самого горизонта. Но больше, чем гигантский холм, или равнина, или сверкающие сполохи над головой, искателя приключений поразило другое — причина, породившая видимость неба в земных недрах. Ответа не было, хотя Замакона слышал о полярных сияниях и даже видел их однажды перед штормом с борта судна. В рукописи он приходит к заключению, что нечто похожее происходило и в атмосфере подземелья, хотя, на современный взгляд, в качестве объяснения здесь больше подходит природное радиоактивное свечение.

Чернеющее жерло туннеля, как и вход в него, было выложено массивными каменными плитами — с тою лишь разницей, что тут вместо красноватого песчаника использовался темный базальт. Сохранились несколько уродливых статуэток, напоминающих потрепанные непогодой останки скульптур снаружи. Отсутствие коррозии указывало на сухой, умеренный климат; испанец и в самом деле отмечал по-весеннему приятное однообразие температуры в подземелье. По краям плит оставались отверстия для дверных петель, хотя самих дверей не было нигде видно. Сделав небольшой привал, Замакона разгрузил свою поклажу, выложив запас пищи и факелов, необходимых для возвращения. Под грудой наспех насыпанной пирамидки из скальных обломков он устроил подобие тайника, после чего, пристроив на спине полегчавший рюкзак, начал спуск на равнину, готовый к любым неожиданностям, поджидавшим его в этом затерянном мире.

Упругой походкой, перескакивая валуны и расселины, Замакона шагал вниз вдоль крутого, бесконечного склона. Расстояние до затянутой дымкой равнины было поистине огромно, ибо за несколько часов пути она ни на дюйм не стала ближе. Холм позади серой стеной возносился в яркое море голубых молний над головою. Тишина была всепоглощающей; звук собственных шагов, шум от падения камня достигал слуха с пугающей отчетливостью. Примерно в полдень Замакона в первый раз наткнулся на чудовищные следы, которые напомнили ему об уклончивых намеках Разъяренного Бизона и также о его бесславном бегстве.

Каменная осыпь, покрывавшая поверхность склона, не позволяла проследить направление следов, но в одном месте, где мягкий глинозем занимал значительную площадь, Замакона снова заметил отпечатки. Судя по их плотности, многочисленное стадо топталось в нерешительности, очевидно чем-то сбитое с толку. Точное описание самих следов в рукописи отсутствует; испанец больше занят собственными смутными страхами. Чем был вызван его испуг, станет ясно позднее, пока же он довольствуется лишь намеками, говоря о том, что это были "не копыта, не руки или ноги, даже не лапы — и не столь огромные, чтобы вселить ужас". Что и когда привело сюда животных, оставалось тайной. Вокруг не росло ни травинки, ни кустика, которые помогли бы решить загадку; хотя, если животные были плотоядными, то их конечности могли затоптать следы более мелких тварей.

Оглянувшись на вершину холма, Замакона различил слабые извивы дороги, спускавшейся в долину. Теперь от нее остались лишь общие очертания, присыпанные обломками скалистой породы. Раз или два испанец пересекал полотно дороги, сам того не подозревая, — настолько сильно оно было разрушено. Продолжив спуск, он вскоре достиг поворота, однако выбоины и камни не сделали его продвижение более легким. Перевернув мечом несколько комьев земли, он с удивлением поднял заблестевший в голубоватом сиянии предмет, который оказался монетой или медалью из темного, зеркального металла с уродливыми изображениями на обеих сторонах. Из его описаний получалось, что это был дубликат талисмана, который вручил мне Серый Орел почти четыре столетия спустя. Спрятав монету в карман, испанец двинулся дальше и к часу, когда, по его расчетам, во внешнем мире наступил вечер, разбил лагерь.

На следующий день Замакона поднялся рано и возобновил спуск в затянутую голубоватой дымкой, безмолвную долину. По мере приближения он постепенно различал отдельные предметы внизу: деревья, кусты, маленькая речка по правую руку, редкие скалы. Реку пересекал мост, соединявший остатки дороги с едва видимым ее продолжением на равнине. Замаконе казалось, что он различает поселения, разбросанные вдоль берегов, новые, разрушенные и уцелевшие мосты. Теперь его окружала чахлая травянистая растительность, густевшая с каждым шагом. Дорога стала ровнее и заметней, потому что на ее каменистой поверхности не росла трава. Обломки скал поредели, и весь безжизненный пейзаж холма разительно контрастировал с новым окружением.

В этот день далеко на горизонте показалась темная масса, похожая на табун животных. Что-то в их размеренном движении насторожило Замакону, хотя он уже давно не встречал чудовищных следов, так поразивших его в начале пути. Как бы ни выглядели оставившие их животные, встречаться с ними не хотелось да и не имело смысла. Темная масса еще не достигла дороги, между тем как любопытство и желание найти сказочные города побуждало Замакону идти вперед. Стоило ли придавать значение полустертым отпечаткам лап и испуганным рассказам невежественного индейца?

Всматриваясь до боли в глазах в быстро перемещающееся пятнышко у горизонта, Замакона сделал попутно несколько интересных открытий. В голубоватом мареве впереди странно мерцали шпили неведомых городов. Рядом с каждым, разбросанные вдоль дороги, возвышались схожие друг с другом башни, стены которых скрывали дикорастущие растения. К тем, что стояли поодаль от дороги, вели широкие просеки в низкорослой растительности. Не было заметно ни дыма, ни других признаков жизни. Теперь Замакона видел, что равнина не бесконечна в своем протяжении, хотя вездесущая голубоватая дымка до сих пор поддерживала это заблуждение. У горизонта ее окаймляла гряда невысоких холмов, в расселине между которыми терялись река и дорога. Все это — особенно сверкающие шпили городов — предстало в самых ярких красках перед взором путешественника, когда Замакона устраивал свой второй привал в бесконечном сиянии подземного дня. Над головой парили стаи птиц, однако разглядеть их пока не представлялось возможности.

На исходе следующего утра, как это отмечено в рукописи, Замакона достиг безмолвной равнины и по хорошо сохранившемуся мосту из черного базальта пересек реку. В прозрачной воде плавали стаи огромных рыб необычного вида, на дне колыхались серые водоросли. Дорога была вымощена, но местами сильно заросла сорняками и ползущими растениями, хотя направление не терялось благодаря столбикам с непонятными значками по обочинам. По обе стороны трава была гуще и выше, кое-где попадались деревья и кусты, повсюду выглядывали огромные голубые цветы. Неожиданные шорохи и шуршание в траве указывали на присутствие змей. Через несколько часов путешественник достиг рощицы, окружавшей одну из сверкающих башен. Буйная растительность поглотила зловещего вида опоры, на которых когда-то крепились каменные створки ворот; зеленые кроны гигантских деревьев закрывали небо над головой. Свернув с дороги, Замакона был вынужден пробираться через переплетение веток шиповника, обступившего покрытую мхом аллею. Каменные колонны и вековые деревья лишали возможности обзора.

Наконец, в зеленых сумерках, он различил старинные Стены башни — остатки замка, в этом не могло быть сомнения! Множество уродливых барельефов, чуждые лица и персонажи усеивали каменную поверхность. К сожалению, повествуя о своих находках, Панфило де Замакона впадает в чрезмерное благочестие, столь свойственное испанцам эпохи Возрождения, но столь же неуместное в путевых заметках. Вместо подробных описаний рукопись предоставляет нам только догадываться о причинах, побудивших автора отделываться туманными намеками. Дверь в башню была распахнута: из-за отсутствия окон внутри царил непроглядный мрак. Поборов отвращение, которое вызывал вид настенных барельефов, Замакона извлек из рюкзака стальной прут и кремень, зажег факел и, раздвинув заросли лиан, смело переступил порог.

На какое-то мгновение он окаменел, ошеломленный открывшейся взгляду картиной. Однако ни вековой слой пыли, наметанной за прошедшие зоны; ни мелкие твари, с визгом, хлопая крыльями, устремившиеся наружу; ни омерзительные скульптуры вдоль стен или причудливые жаровни и чаши; ни пирамидальный алтарь с полой вершиной или чудовищный идол из черного металла, присевший на щупальцах поверх изукрашенного иероглифами пьедестала — не были причиной, лишившей испанца дара речи. Объяснение было гораздо более земным и заключалось в том, что все в башне — за исключением лишь слоя пыли, летучих тварей и чудовищного изваяния с изумрудными глазами — было сделано из чистого золота.

Даже в рукописи, написанной задолго после того, как Замаконе стало известно, что золото является наиболее используемым в подземной архитектуре материалом, обнаруживается невероятное волнение, вызванное разгадкой индейских преданий о золотых городах. В чувство испанца привело странное подергивание полы его камзола. Осмотрев карманы, он заметил, что металлический диск, который он нашел возле заброшенной дороги, с силой притягивается к похожему на осьминога идолу из того же металла, присевшему на пьедестале. Позднее Замакона узнал, что эта странная магнетическая субстанция — одинаково чуждая как миру людей, так и подземному миру — представляет род драгоценности в озаряемой голубым сиянием бездне. Никто не мог объяснить, что это за металл, однако было известно, что часть его была перенесена со звезд вместе с людьми, когда Великий Ктулу, похожий на осьминога бог, заселял Землю. Единственном доступным источником его были доисторические руины, где сохранялось бесчисленное множество циклопических идолов. Состав не поддавался определению, и одним из самых загадочных свойств было то, что магнетическое влечение распространялось исключительно на изделия из самого же металла. Под землей его использовали в религиозных отправлениях, при этом существовали старинные обычаи, призванные предотвратить неудобства, связанные с его магнетизмом. Очень слабый сплав металла с железом, золотом, серебром, медью и цинком формировал единый монетарный стандарт подземного мира в одну из эпох его развития.

Размышления Замаконы были прерваны отдаленным гулом, наполнившим все его существо необъяснимым ужасом. Ошибиться было невозможно: к башне неслось топочущее стадо. Паническое поведение индейца, следы и темная масса на горизонте — воспоминания заставили испанца поежиться от недобрых предчувствий. Не раздумывая, он бросился отыскивать убежище. Никакое стадо не стало бы забираться в заросли или руины, происходи это на поверхности земли, но здесь… какой-то неведомый инстинкт подсказывал Замаконе, что стены башни не защитят его от опасности.

Во всем помещении не было угла, где можно было бы спрятаться; единственной надеждой оставалась давно не использовавшаяся дверь, все еще прочно державшаяся на древних петлях. Земля, лианы и мхи присыпали ее основание, и Замаконе пришлось мечом прокапывать борозду под нижней ее половиной. Однако, движимый страхом, он в считанные секунды справился с этой работой. Грохот копыт нарастал, когда он начал тащить на себя приваленную к стене дверь, но чем сильнее становился его страх, тем слабее подавались спрессованные временем петли. Наконец, с резким скрежетом, дверь подалась и с новым рывком сильных рук испанца захлопнулась, отсекая грохот приближающегося стада. В наступившей тишине слабо потрескивал факел, воткнутый между плитами пирамидального алтаря. С внутренней стороны находился засов и, благословляя своих заступников-святых, перепуганный испанец поспешно задвинул его.

Наружные шумы поведали о дальнейшем. Нарастающий топот распался на несколько потоков; зеленая рощица заставила стадо замедлить бег и рассыпаться. Однако животные приближались, и по треску ветвей было очевидно, что они кружат возле башни. В размеренности их поступи Замаконе почудилось нечто тревожное и отталкивающее; еще меньше ему нравились странные шорохи за стенами и массивной золотой дверью. Тяжело скрипнули петли, послышался звук удара, но дверь выдержала. Через мгновение, показавшееся вечностью, топот снаружи начал удаляться, и Замакона понял, что непрошеные гости убираются восвояси. Судя по тому, что стадо не выглядело многочисленным, было разумно покинуть укрытие через час или полтора, но Замакона решил не испытывать судьбу. Развязав рюкзак, он расположился биваком прямо на золотых плитах храма и, едва закрыв глаза, погрузился в непробудный сон. С запертой дверью, в безопасности, его не тревожил даже магический блеск зеленоватых глаз Ктулу, злобно выглядывавшего из темноты с вершины своего пьедестала.

В первый раз за все время — с тех пор, как он покинул туннель, — Замакона спал глубоко и долго. Он наверстал с лихвою потерянное за две предыдущие ночевки, когда нескончаемое сверкание неба не позволяло сомкнуть глаз, несмотря на усталость. Но пока он спал, ноги других живых существ покрывали расстояние до его убежища, и странные вещи, которые они несли с собою, требовали отдохнувшего и ясного рассудка.

Читать далее

Комментарии:
ojlof: Спать рядом со статуей Ктулуху - да он смельчак 05/03/18
Ako-ne: Интересно, а эти "животные" и есть нынешние жители этого места? 06/08/17
комментарий

Комментарии

Добавить комментарий