Read Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8 Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Тайна Марии Кровавой, или Рассмешить королеву The Queen's Fool
Зима 1552/1553 года

– Я это помню! – взволнованно сказала я отцу, стоя на борту лодки, что везла нас вверх по Темзе. – Честное слово, помню! И эти сады, спускающиеся к реке, и великолепные здания. И еще помню день, когда ты послал меня к одному знатному английскому лорду. Я пошла и увидела его в саду с принцессой.

Путешествие утомило отца, но он все же нашел в себе силы улыбнуться мне.

– Доченька, неужели ты запомнила? – тихо спросил он. – То лето было для нас счастливым. Она говорила…

Отец замолчал. Мы никогда не упоминали вслух имя моей матери. Даже когда были одни. Поначалу это делалось ради предосторожности, чтобы не попасть в руки тех, кто убил ее и охотился за нами. В дальнейшем мы не тревожили имя матери не только из страха перед инквизицией, но и чтобы не поднимать внутри себя волны горя. А горе умеет их насылать.

– Мы будем здесь жить? – с надеждой спросила я, глядя на прекрасные дворцы, окруженные аккуратными лужайками.

После нескольких лет непрестанных скитаний я мечтала об оседлой жизни.

– Нет, девочка, – мягко возразил отец. – Эти дворцы для нас великоваты. Ханна, нам придется начать с малого. Пока что – лишь небольшая лавка. А когда мы убедимся, что нам больше ничто не грозит, ты, наконец-то, сможешь вылезти из мальчишеской одежды и одеваться, как положено юной девушке. Ну, а потом ты выйдешь замуж за Дэниела Карпентера.

– И мы перестанем скитаться? – совсем тихо спросила я.

Отец не торопился с ответом. Мы так долго прятались и бегали от инквизиции, что уже потеряли надежду когда-либо достичь безопасной гавани. Мы бежали в ту же ночь, когда церковный суд обвинил мою мать в ложном принятии христианства, навесив на нее ярлык «маррано»[1]По-испански marrano переводится как «боров» или «свинья». Этим словом называли крещеных евреев, которые втайне оставались приверженцами иудаизма. (Здесь и далее прим. перев.). А когда ее передали мирскому суду и тот приговорил мать к сожжению у позорного столба, мы были уже далеко. Мы бежали от нее, словно двое иуд искариотов, думая только о спасении собственных шкур. Правда, впоследствии отец со слезами на глазах не раз повторял мне, что мы все равно не смогли бы ее спасти. Останься мы в Арагоне, инквизиторы пришли бы и за нами, и вместо одной погибшей было бы трое. Бывало, я сердилась на отца, кричала на него, говорила, что лучше бы мне умереть, чем жить без матери… и он очень медленно, печальным голосом, говорил мне:

– Когда-нибудь ты поймешь. Жизнь – это самое драгоценное, что есть у человека. Мама с радостью отдала бы свою жизнь ради спасения твоей. Это ты тоже поймешь.

Вначале нас с отцом тайно переправили в Португалию. Контрабандисты оказались сущими разбойниками. Они вытряхнули из отца все деньги, какие у нас были. Книги и рукописи они оставили лишь потому, что эти вещи не имели для них никакой ценности. Дальше нас ожидало плавание в Бордо. Мы ютились на палубе, под непрекращающимся дождем и холодным ветром. Я боялась, что мы умрем от холода или во время сна шальная волна смоет нас за борт. Самые ценные книги мы привязали к себе, словно младенцев, чтобы сохранить их в тепле и уберечь от губительной морской воды. Затем нам предтоял путь в Париж. Всю дорогу мы играли роли тех, к кому не имели никакого отношения: купца с мальчишкой-помощником, паломников, направляющихся в Шартр, странствующих торговцев, мелкопоместного дворянина, путешествующего ради собственного удовольствия, прихватив с собой слугу, ученика и его наставника, идущих в Парижский университет. Словом, кого угодно, только не самих себя – новообращенных христиан, от чьих одежд все еще пахло дымом аутодафе и чьи сны еще были полны ужаса.

В Париже мы встретились с родственниками моей матери, и они отправили нас к своей амстердамской родне, а те – в Лондон. Нам не оставалось иного, как спрятать свою истинную национальность под небесами Англии и стать жителями Лондона. Мы должны были сделаться протестантами и научиться любить эту ветвь христианства. Во всяком случае, я точно должна была предпочесть протестантизм католицизму.

Наши родственники, чьих имен я не могу назвать и чья вера сохранялась в глубочайшей тайне, люди, обреченные на вечные скитания и подвергающиеся гонениям в любой христианской стране, тем не менее обустраивались и процветали в Лондоне, Париже и Амстердаме. Мы жили, как христиане, соблюдая все законы церкви, все праздники. Мы исполняли предписанные церковью обряды и постились. Многие из нас, как моя мать, имели двойную веру, причем совершенно искреннюю. Мы тайно соблюдали субботу, стремясь накануне наготовить достаточно пищи и сделать всю работу по дому, чтобы почувствовать святость субботнего дня. Мы шептали полузабытые еврейские молитвы, а на следующий день с чистой совестью шли к христианской мессе. Мать помнила наизусть немало отрывков из Библии и Торы и всегда объединяла их, уча меня обеим религиям сразу. С ранних лет она предупреждала меня: наши родственные связи и наша иудейская религия – это тайна, причем глубокая и опасная. Везде и всюду нам следовало быть очень осторожными и осмотрительными: в церквях, которые мы столь щедро одаривали, с друзьями, священниками, монахами и учителями. Казалось бы, мы рождались с осторожностью в крови, учась до конца не доверять никому. И тем не менее инквизиция хватала многих из нас, словно глупых цыплят, которым даже незачем резать глотки. Свернуть шею – и дело с концом.

Кому-то, как нам с отцом, удавалось скрыться, чтобы потом вынырнуть в каком-нибудь крупном европейском городе. Близкая, а зачастую дальняя родня и верные друзья помогали беглецам, давая им пристанище и помогая встать на ноги на новом месте. Нас с отцом родня снабдила рекомендательными письмами к семейству Дизраэли, ставшему в Англии Карпентерами. Меня помолвили с их сыном Дэниелом, отцу ссудили денег на покупку печатного станка и помогли устроить типографию. Она находилась на Флит-стрит. Станок поставили на первом этаже, а на втором поселились мы с отцом.


Я осваивалась в совершенно чужом, новом городе, даже отдаленно не напоминавшем испанские города. Отец с головой ушел в работу, полный решимости подняться и обеспечить мне достойную жизнь. Книги и брошюры, которые он стал печатать, пользовались большим спросом, особенно евангельские тексты. Оригиналы отец привез спрятанными в поясе своих панталон и теперь переводил их на английский язык. Одновременно он скупал книги и рукописи, некогда принадлежавшие библиотекам семинарий и монастырей, разрушенных королем Генрихом, который правил прежде нынешнего молодого короля Эдуарда. Мудрость былых веков объявили папистской чепухой. Книгами и рукописями, когда-то стоившими громадные деньги, теперь торговали на каждом углу, продавая на вес. Для библиофилов и собирателей редкостей наступили поистине золотые деньки. Отец ежедневно отправлялся на свою книжную охоту и обязательно возвращался с каким-нибудь трофеем. Он упрощал язык, убирая схоластические обороты, добавлял свои комментарии, составлял указатель и печатал новую брошюру, которая мгновенно раскупалась. В Лондоне ощущался сильный духовный голод, и Слово Божье хотел читать каждый, кто умел читать. Поздними вечерами, а то и ночами, невзирая на усталость, отец печатал сокращенные версии евангельских текстов. Он набирал простые тексты, понятные любому бедняку, где вместо туманной латыни был четкий и ясный английский язык. Страна желала постигать Бога, но без посредничества священников. Впервые я радовалась, что мы оказались в стране, где духовенство не играло главенствующей роли.

Как я уже сказала, отцовские брошюры продавались дешево, чуть выше стоимости бумаги и типографской краски. Казалось, отец совсем забыл о желании обеспечить мне достойную жизнь. Сейчас он думал только о широком распространении Слова Божьего, поскольку нынче мы были убежденными протестантами. Настолько убежденными, что едва ли смогли бы стать убежденнее, даже если бы от этого зависела наша жизнь.

Впрочем, наша жизнь действительно от этого зависела.

Я делала все, что требовалось отцу. Читала корректуру, помогала с переводами, орудовала острой иглой, сшивая переплеты. Я освоила набор и научилась читать тексты справа налево, поэтому читала многие из отцовских брошюр прежде, чем они появлялись на бумаге. Если я не была занята в типографии, то стояла у ее дверей и приглашала прохожих зайти и посмотреть книги. Я по-прежнему носила мальчишескую одежду. Все деньги отец тратил на дело, и мне приходилось донашивать то, в чем я приехала в Лондон. Меня и впрямь можно было принять за мальчишку: панталоны оканчивались теперь на лодыжках, а дальше, до стоптанных башмаков, шли мои голые ноги. Старую шапку я носила набекрень. Чего мне по-настоящему не хватало в Лондоне – так это яркого солнца. Бывало, я позволяла себе просто стоять, подпирая стенку, и ловить жидкое лондонское солнце. Справа от меня тоже был книжный магазин, но поменьше нашего, и книжки там печатали и продавали совсем другого содержания. Слева от меня находилась еще одна типография, снабжавшая уличных торговцев любовными стихами и балладами. За ней помещалась мастерская художника-миниатюриста, делавшего еще и очень красивые игрушки. С ним соседствовал портретист. Все, кто жил и работал на Флит-стрит, так или иначе имели дело с бумагой, чернилами, типографской или масляной красками. Отец говорил, что я должна быть благодарна судьбе за то, что род моих занятий позволяет не огрубеть рукам. Должна, но никакой особой благодарности я не ощущала.

Флит-стрит была узкой и более убогой, нежели улица, на которой мы временно жили в Париже. Дома стояли впритык, приземистые и обшарпанные. Вихляя, словно подгулявший ремесленник, улица спускалась к реке. Вторые этажи нависали над первыми, загораживая солнце. Отдельные лучи все же находили щели и ложились на осыпающуюся штукатурку стен, напоминая косые шрамы. Добавлю, что пахло на Флит-стрит почти как в хлеву. По утрам окна верхних этажей открывались, и заспанные женщины вытряхивали и выливали вниз содержимое ночных горшков и лоханок для умывания. Все это, жидкое и вязкое, попадало в сточную канаву и медленно, с характерным бульканьем, текло в другую сточную канаву, которая называлась Темзой. Дожди были нашим спасением, но они же делали мостовую скользкой и повышали риск упасть в дерьмо.

Я хотела жить не на вонючей Флит-стрит, а в таком доме, как у принцессы Елизаветы, с садом, полным красивых цветов и деревьев. Там и Темза куда чище, и красивый вид с берега. Мне надоел беспросветный труд в типографии. Я хотела заняться чем-то другим. Хотела скинуть опостылевшую мальчишескую одежду и нарядиться в девичье платье. Меня вовсе не устраивала помолвка с парнем, которого я видела лишь однажды, да и то мельком.

Эти мысли бродили у меня в голове, когда я грелась на лондонском солнышке, словно угрюмая испанская кошка. И вдруг я услышала звон шпор по камням мостовой. Я подняла голову да так и застыла, разинув рот. Передо мной стоял молодой человек. Богато одетый, на голове – высокая шляпа, на плечах – развевающийся плащ. У пояса висел меч в серебряных ножнах. Таких обаятельных молодых людей я видела впервые.

Я глазела на него, как на ангела, опустившегося с небес. Но у него за спиной стоял еще один богато одетый человек.

Тот был постарше, лет около тридцати, с бледной кожей, какая встречается у тех, кто много сидит при свечах, занимаясь науками. Глаза у него были темными, глубоко посаженными. Подобных людей я уже видела. Один такой заходил в магазин отца, когда мы жили в Арагоне. Похожего человека я видела и в Париже. Должно быть, новый лондонский заказчик. Явно человек ученый. Я это поняла по склоненной шее и ссутулившимся плечам. Он привык иметь дело с пером и бумагой. На среднем пальце правой руки темнело въевшееся чернильное пятно. Нет, он был не просто грамотный человек, привыкший много писать. Наверное, мыслитель; человек, стремившийся отыскать скрытый смысл вещей. Он был опасным человеком, не боявшимся ересей, не страшившимся вопросов, всегда желающий знать больше. Словом, он показался мне тем, кто ищет истину, скрытую за истиной.

На этого человека был похож один священник-иезуит. Он заходил в арагонский магазин отца и умолял достать ему какие-то очень древние рукописи. Древнее Библии. Древнее даже, чем Слово Божье. На этого человека был похож и еврейский талмудист. Тот тоже приходил к отцу, но просил другие книги, запретные, остатки Торы – еврейского Закона. Иезуит и талмудист приходили к отцу часто, покупали книги и рукописи, а потом вдруг перестали приходить. В нашем мире идеи опаснее обоюдоострого меча; половина их запретна, а другая заставит человека разувериться в том, что Земля – центр Вселенной.

Я настолько увлеклась разглядыванием богоподобного юноши и его старшего друга, похожего на священника, что не сразу заметила третьего. Этот был одет во все белое и сиял, будто серебряный кубок, покрытый эмалью. Солнце мешало мне как следует его рассмотреть. Я старалась увидеть черты его лица, однако видела лишь серебристый блеск. Я прищурилась, но и это не помогло… Затем меня словно расколдовали, и я сообразила: кем бы ни были эти знатные господа, они все смотрели на дверь соседнего магазина.

Ничего удивительного: ну, кто посмотрит на нашу покосившуюся, закопченную дверь? Она была приоткрыта. Отец, нагнувшись над лоханью, перемешивал свежую типографскую краску и, к счастью, не видел моей оплошности. Проклиная себя, как последнюю дуру, я вышла вперед и, тщательно выговаривая каждое слово, сказала:

– Здравствуйте, досточтимые господа. Вы позволите вам помочь? Мы располагаем лучшей в Лондоне коллекцией занимательного и душеполезного чтения. Наши цены поразят вас своей скромностью. Многие книги имеют превосходные иллюстрации, выполненные талантливыми художниками. Эти картинки добавляют очарования нашим…

– Я ищу типографию и магазин Оливера Грина, – сказал молодой человек.

Он сверкнул глазами на меня. Я застыла как вкопанная, будто все лондонские часы разом остановились и их маятники перестали качаться. Мне хотелось навсегда удержать это мгновение, а вместе с ним – и облик юного незнакомца. Его красный камзол удивительно блестел на зимнем солнце. Если бы незнакомец взглянул на меня и увидел во мне не мальчишку-сорванца с грязной физиономией, а девочку, почти девушку. Увы! Его глаза равнодушно проехались по мне и остановились на двери нашей типографии. Наконец я очухалась и распахнула дверь, впустив всех троих внутрь.

– Прошу, досточтимые лорды. Это и есть магазин ученого и книгопечатника Оливера Грина. – Затем я крикнула в сумрак типографии: – Отец! К тебе трое знатных лордов!

По полу заскрипел высокий табурет, на каких работают печатники. Отец спрыгнул и заторопился навстречу посетителям, вытирая о фартук руки. От него пахло типографской краской и разогретой бумагой.

– Добро пожаловать, уважаемые господа. Приветствую вас в моем скромном магазине.

Отец, как всегда, был в черном. Мне вдруг стало неловко за манжеты его рубашки, запачканные пятнами краски. Хорошо, что черный цвет ткани их скрывал. Я взглянула на отца глазами наших важных посетителей и увидела человека лет пятидесяти, с густыми волосами, когда-то черными, а после нашего бегства – совсем седыми. Его лицо покрывали морщины. Если бы не согбенные плечи, он был бы выше ростом.

Он кивнул мне. Я поспешно вытащила из-под прилавка три кособоких стула, однако важные посетители садиться не пожелали. Они остались стоять, оглядываясь по сторонам.

– Чем могу служить? – спросил отец.

Я вдруг увидела, что он вовсе не рад приходу таких важных персон. Наоборот, отец испугался. Он испугался всех троих: обаятельного молодого человека, господина в черном и их спутника, сияющего ослепительной белизной.

– Мы ищем Оливера Грина, книготорговца, – повторил юный лорд.

– Оливер Грин перед вами, – сказал отец, слегка поклонившись. Он волновался, отчего его испанский акцент был особенно заметен. – Я готов служить вам всем, что в моих силах. Любым способом, сообразующимся с законами и традициями страны…

– Да, да, – с непонятной мне резкостью сказал молодой человек. – Мы слышали, что вы, Оливер Грин, недавно прибыли из Испании.

Отец снова кивнул.

– Я и в самом деле сравнительно недавно прибыл в Англию, но Испанию мы покинули три года назад.

– Вы англичанин?

– Теперь англичанин, если вам угодно, – с осторожностью ответил отец.

– А ваша фамилия? Это настоящая английская фамилия?

– Прежде я звался Верде, – сказал отец, кисло улыбаясь. – Но англичанам легче и привычнее произносить Грин.

– Вы ведь христианин? Издатель книг по христианской теологии и философии?

Отец тяжело проглотил ком слюны. Можно было подумать, что его спросили о чем-то опасном.

– Да, сэр. Естественно, я – христианин.

– Реформированный или придерживающийся старой традиции? – совсем тихо спросил молодой человек.

Мой отец не понимал, какой именно ответ они хотят услышать. Естественно, он не знал и о том, чем чреват его ответ. В Испании, да и не только там, ответ мог отправить отвечающего на костер, плаху, виселицу и так далее. Неужели англичане в правление молодого короля Эдуарда уподобились католикам и решили извести у себя ересь и еретиков?

– Реформированный, – ответил явно оробевший отец. – Правда, крещен я был еще в старой традиции. Но это было в Испании, а в Англии я следую законам реформированной английской церкви… Благодарение Господу за эти реформы. Я – верный служитель короля Эдуарда и хочу всего лишь заниматься изданием книг, подчиняясь королевским законам и молясь в его церкви.

Отец вспотел, что бывало с ним довольно редко. Мои ноздри уловили пронзительный запах пота. Едкий, как дым. Это был запах страха.

Я подошла к отцу и провела тыльной стороной ладони по своей щеке, словно отирая с лица сажу. Моего рта видно не было.

– Не волнуйся. Им нужны наши книги, а не мы, – тихо шепнула я по-испански.

Отец кивнул. Но мой шепот услышал и молодой человек и насторожился.

– Что сказал ваш мальчик?

– Я сказал, что вы трое – ученые, – солгала я по-английски.

– Иди внутрь, querida[2]Дорогая (исп.)., – быстро сказал мне отец. – Простите ребенка, досточтимые лорды. Жена у меня умерла три года назад. Это подействовало на мальчика, и он… Думаю, вы понимаете. Закрывает дверь за посетителями, и на том спасибо.

– Ребенок говорит истинную правду, – учтиво возразил человек в черном. – Мы пришли вовсе не для того, чтобы причинять вам неприятности. Вам незачем бояться нас. Мы желаем лишь посмотреть ваши книги. Я – ученый, а не инквизитор. Мне действительно хотелось всего-навсего взглянуть на вашу библиотеку.

Я не ушла внутрь, а приклеилась к дверному косяку.

– Ну, почему ты сказал «трое»? – спросил человек в черном.

Отец щелкнул пальцами, выгоняя меня из типографии, однако молодой лорд сказал:

– Погодите. Пусть мальчик ответит. Это ему не повредит. Нас всего двое. Понимаешь, мальчик? Двое. А ты скольких видишь?

Я посмотрела на молодого человека, затем на его друга. И в самом деле, их было только двое. Третий, лучезарный, словно солнце, исчез, будто никогда и не появлялся.

– Сэр, я точно видел третьего человека у вас за спиной, – сказала я тому, кто постарше. – Он был там, на улице. А здесь его нет.

– Она хоть и блаженная, но девочка добрая, – сказал отец, отчаянно выпроваживая меня из помещения.

– Постойте, – запротестовал молодой человек. – Погодите. Я думал, что это мальчик. Значит, у вас не сын, а дочь? Но почему вы тогда одеваете ее как мальчика?

– И кто же был третьим? – спросил человек в черном.

Поток вопросов всерьез насторожил моего отца.

– Досточтимые лорды, позвольте ей уйти, – взмолился он. – Она всего лишь обыкновенная девочка. Даже еще не девушка. Слабый ум. На нее очень сильно подействовала смерть матери. Позвольте, я лучше покажу вам мои книги. У меня есть и манускрипты, которые могли бы вас заинтересовать. Я их тоже с удовольствием вам покажу…

– Я не прочь на них взглянуть, – сказал человек постарше. – Но вначале я хочу поговорить с вашей дочерью. Вы позволите?

Отец уступил, не смея отказывать столь важным посетителям. Человек в черном взял меня за руку и повел на середину типографского помещения. Туда падали лучи солнца из окна, освещая мое лицо. Человек осторожно коснулся моего подбородка, повернув лицо сначала в одну, затем в другую сторону.

– Каким ты видела третьего? – тихо спросил он меня.

– Весь в белом, – едва шевеля губами, ответила я. – И светился.

– Во что он был одет?

– Я видела лишь белый плащ.

– А что у него было на голове?

– Белизна. Сверкающая белизна. Больше я ничего не видела.

– Что можешь сказать про его лицо?

– Свет мешал мне рассмотреть его лицо.

– Дитя, как ты думаешь, у него было имя?

Имени я не знала, но как только человек в черном спросил, имя само сорвалось с моих губ:

– Уриэль.

Его рука под моим подбородком замерла. Человек в черном глядел на меня так, словно я была одной из отцовских книг, и он сейчас меня читал.

– Значит, Уриэль?

– Да, сэр.

– Ты раньше слышала это имя?

– Нет, сэр.

– А ты знаешь, кто такой Уриэль?

Я покачала головой.

– Я подумала, что так зовут человека, который был с вами. Но раньше этого имени я никогда не слышала. Честное слово.

– Итак, вы утверждаете, что ваша дочь – блаженная? Как понимать ваши слова? – спросил молодой человек. – Ими вы хотели скрыть ее ясновидение?

– Она говорит, что к носу придет, – упрямо твердил отец. – Детская болтовня. Такой вот недостаток. А так девочка хорошая. Она у меня каждый день в церковь ходит. Поверьте, она никого не хотела обидеть. Просто язык без костей. Наказывать ее бесполезно. Говорю вам, дурочка.

– Но почему вы одеваете ее как мальчика? – спросил молодой человек.

Мой отец беспомощно пожал плечами.

– Досточтимые лорды, времена нынче непростые. Я вез дочь из Испании во Францию, оттуда – в Нидерланды. Наконец мы очутились в Англии. А девочке нужна мать, чтобы посоветовала и подсказала. Мне было бы проще с сыном, но Господь послал мне дочь. Она путешествовала в этой одежде. Ну, и… пока все остается так, как есть. Когда она оформится в женщину, я, конечно же, позволю ей носить платья. А сейчас… С мальчиком мне легче. Она и все мои поручения выполняет, как мальчик.

– У вашей дочери дар ясновидения, – выдохнул человек в черном. – Нам есть за что благодарить Господа. Я шел сюда взглянуть на древние манускрипты, а неожиданно встретил девочку, которая видит Уриэля и знает его святое имя. – Он повернулся к моему отцу. – Есть ли у нее священные знания? Она читала что-нибудь, помимо Библии и катехизиса? Она читала ваши книги?

– Клянусь вам Богом, нет, – сказал отец, убедительным тоном произнося ложь. – Клянусь вам, досточтимый лорд, я не забиваю ей голову ученостью. Она ничего не знает. Честное слово, ничего.

Человек в черном взмахнул рукой.

– Не принижайте способностей вашей дочери и заодно не пугайте меня, – сказал он, обращаясь к нам с отцом. – Не бойтесь меня. Вы можете мне доверять. Ваша девочка обладает ясновидением. Так ведь?

– Нет, – упрямо продолжал лгать отец, выгораживая меня ради моей же безопасности. – Она – тихая, безвредная дурочка. Мой крест. Я вынужден тревожиться о ней больше, чем она того заслуживает. Будь у меня родственники, я бы отправил ее к ним. Она не стоит вашего внимания…

– Успокойтесь, – мягко улыбаясь, сказал отцу молодой человек. – Мы пришли вовсе не затем, чтобы тревожить вас. Моего спутника зовут Джон Ди, а меня – Роберт Дадли. Вам нечего нас бояться.

Услышав их имена, отец разволновался еще сильнее, и не без причины. Обаятельный молодой человек был сыном едва ли не самого могущественного в Англии человека – лорда Джона Дадли, являвшегося правой рукой английского короля! Если им понравится библиотека моего отца, его могут сделать поставщиком книг для короля, известного своей образованностью и любовью к наукам. Тогда наша жизнь неузнаваемо изменится. Но если наши книги сочтут бунтарскими, богохульными и еретическими, если усмотрят в них слишком много вопросов и всего такого, что лишь смущает умы, нас ждет тюрьма, ссылка, а то и смертная казнь.

– Сэр, вы оказали мне необычайную честь, явившись сюда. Но может, вы желаете, чтобы я принес свои книги во дворец? Здесь плохое освещение, да и условия не располагают к чтению…

Тот, кого звали Джоном Ди, по-прежнему не выпускал мой подбородок и пристально вглядывался в мое лицо.

– У меня есть толкования Библии, – скороговоркой продолжал отец. – Есть очень древние манускрипты на латыни и греческом, а также книги на других языках. Есть у меня и замечательная коллекция рисунков римских храмов с объяснением их пропорций. Есть еще какие-то математические таблицы, доставшиеся мне по случаю, однако мне не хватает знаний для их понимания. Быть может, вам захочется взглянуть на анатомические рисунки из греческой…

Наконец Джон Ди отпустил мой подбородок.

– Вы позволите взглянуть на вашу библиотеку? – спросил он.

Я видела, что отцу вовсе не хочется допускать постороннего рыться на полках и в шкафах, где хранились его сокровища. Вдруг та или иная книга покажется высокоученому господину вредной или еретической? У отца были книги по еврейским и греческим тайным знаниям; их он хранил в нише, заставленной другими книгами. Но даже те книги, которые он не прятал, в нынешние непредсказуемые времена могли стоить нам свободы.

– Вам принести книги сюда? – спросил отец, делая еще одну попытку защитить свою библиотеку.

– К чему лишние усилия? Я сам пройду туда, где они хранятся.

– Разумеется, досточтимый лорд Ди, – сдался отец. – Для меня это будет большой честью.

Отец открыл дверь и жестом пригласил Джона Ди следовать за собой. Роберт Дадли с ними не пошел. Он выбрал себе стул покрепче, сел и принялся с любопытством разглядывать меня.

– Тебе лет двенадцать?

– Да, сэр, – быстро солгала я, хотя на самом деле мне было почти четырнадцать.

– Девчонка, которая носит мальчишескую одежду.

– Да, сэр.

– Тебе уже определили будущего мужа?

– Если вы про сейчас, сэр, то еще нет.

– А помолвка предполагается?

– Да, сэр.

– И кого же отец выбрал тебе?

– Когда мне исполнится шестнадцать, я выйду за дальнего родственника по материнской линии, – ответила я и добавила: – Но не скажу, чтобы мне этого очень уж хотелось.

– Одно и то же, – поморщился он. – Все девицы утверждают, что не хотят замуж.

Я посмотрела на сэра Роберта, не скрывая своего презрения.

– Ну и взгляд! Никак я тебя обидел, мисс Мальчик?

– Я не знаю, сэр, что утверждают другие девицы, но у меня есть собственное мнение, – почти шепотом ответила я.

– Естественно. И что же думаешь ты, мисс Мальчик?

– Я хочу жить самостоятельно и не зависеть от мужа.

– А кто будет тебя кормить?

– Я хочу завести свою типографию. Буду печатать книги и продавать.

– Думаешь, девочка – и даже хорошенькая девочка в мальчишеских штанах – сможет прожить без мужа?

– Я в этом уверена, – ответила я. – Тут неподалеку живет вдова Уортинг. У нее – свой магазин.

– Если вдова, значит, у нее был муж, который оставил ей деньги. Она не сама их заработала.

– Женщина и сама может заработать деньги, – упрямо возразила я. – Женщина вполне может управляться с магазином или типографией.

– А с чем еще может управляться женщина? – поддразнивая меня, спросил Роберт Дадли. – С кораблем? С армией? Или даже с королевством?

– Вы еще увидите женщину, которая будет управлять королевством, да еще лучше, чем все короли до нее! – выпалила я.

Увидев его лицо, я замолчала и даже зажала себе рот рукой.

– Простите, сэр, – прошептала я. – Сама не знаю, как у меня это вырвалось. Ведь женщина всегда должна подчиняться или отцу, или мужу.

Молодой человек посмотрел на меня странно, как будто услышал в моих словах нечто большее.

– Значит, мисс Мальчик, ты считаешь, что я увижу на английском троне женщину?

– А разве женщины не правили государством? – стала оправдываться я. – В Испании такое было. Королева Изабелла.

Он кивнул и замолчал. Наверное, почувствовал, что этот разговор подвел нас к опасной черте.

– Скажи, мисс Мальчик, ты сумеешь найти дорогу во дворец Уайтхолл?

– Да, сэр.

– Прекрасно. Когда мистер Ди выберет себе интересующие книги, ты принесешь их во дворец, в мои покои. Согласна?

Я кивнула.

– Как идут дела у твоего отца? – спросил он. – Успешно? Много книг продаете? У вас много покупателей?

– Когда как, – уклончиво ответила я. – Мы ведь только недавно начали.

– А что же, твой дар никак не помогает отцу в его делах?

Я покачала головой.

– Никакой это не дар. Отцу он кажется скорее глупостью.

– Ты ощущаешь себя… голосом кого-то другого? Ты умеешь видеть то, чего не видят другие?

– Иногда.

– Скажи, что ты увидела, когда смотрела на меня?

Он спросил совсем тихо; наверное, и отвечать ему тоже нужно было шепотом. Пока он говорил, я упиралась глазами в его сапоги. Услышав вопрос, я подняла голову, обратив внимание на его сильные ноги, красивый плащ, мягкие складки кружевного воротника. Потом мой взгляд переместился еще выше. У Роберта Дадли был чувственный рот и темные глаза под тяжелыми веками. Он улыбался мне, словно понимал, что моим щекам, ушам и даже волосам сейчас жарко, как под испанским солнцем.

– Когда я впервые вас увидела, то подумала, что я вас знаю.

– По прошлому? – спросил он.

– По времени, которое еще настанет, – не особо складно ответила я. – Я подумала, что потом мы с вами будем очень хорошо знакомы.

– Но только если ты перестанешь быть мальчишкой! – сказал он и улыбнулся своим мыслям, которые я тогда не слишком понимала. – Ну, и в каком же я тогда буду положении, мисс Мальчик? Я стану великим человеком? А может, буду управлять королевством, как ты – своей типографией?

– Да, я надеюсь, вы станете великим человеком, – сухо ответила я.

Я решила не поддаваться его чарам и больше ничего ему не рассказывать.

– А что ты думаешь обо мне? – вкрадчиво спросил он.

Я бесшумно набрала воздуха в легкие.

– Думаю, для тех молодых женщин, которые не ходят в мужских штанах, вы служите источником разных бед.

Он громко расхохотался.

– Боже милостивый, да это настоящее ясновидение, – сказал он. – Вообще-то, с девушками у меня нет никаких бед, а вот с их отцами – весьма часто.

Я не смогла удержаться и тоже засмеялась. Когда он смеялся, глаза его совершали странный танец, втягивая в смех находившихся рядом. Мне захотелось не только смеяться, а сказать что-нибудь очень умное и взрослое, что заставило бы его увидеть во мне не мальчишку-сорванца, а девушку.

– А твои предсказания будущего исполнялись? – спросил он, причем очень серьезно.

Опасный вопрос. Особенно в Англии, где всегда настороженно относились к магии и колдовству.

– У меня нет таких сил, – быстро ответила я.

– А без сил ты не умеешь заглядывать в будущее? – не отставал Роберт Дадли. – Некоторые из нас наделены этим священным даром и способны видеть грядущие события. Вот мистер Ди – мой друг и наставник – считает, что людей по жизни ведут ангелы. Иногда ангелы предостерегают нас от греха. А еще есть искусство чтения по звездам. Тому, кто умеет читать, звезды могут рассказать о его судьбе.

Я, будто настоящая дурочка, затрясла головой. Разговор с юным лордом становился опасным, и лучше мне было ничего не отвечать. Роберт Дадли о чем-то задумался, потом вдруг спросил:

– А танцевать ты умеешь? Играть на лютне или другом инструменте? Если тебе дать роль на маскараде, выучишь?

– Это у меня плохо получается, – сказала я, надеясь его разочаровать.

– Ну, это мы увидим, мисс Мальчик, – сказал он, смеясь над моим упрямством. – Мы узнаем, на что ты способна.

Я неуклюже, по-мальчишечьи, поклонилась и решила больше ничего ему не говорить.


На другой день я отправилась во дворец Уайтхолл, неся связку книг и несколько свернутых в свиток и тщательно упакованных отцом манускриптов. Я прошла через ворота Темпл Бар и теперь шагала мимо зеленых лужаек Ковент-Гардена. Моими спутниками были холодный ветер и такой же холодный, слякотный дождь, заставившие меня натянуть шапку по самые уши и идти, опустив голову. Казалось, этот ледяной ветер прилетел прямо из далекой России. Он сопровождал меня на всем протяжении Кинг-стрит, вплоть до ворот Уайтхолла.

Надо ли говорить, что я впервые оказалась у стен королевского дворца? Я думала, что просто отдам книги с манускриптами стражникам и вернусь домой. Но когда я показала им записку, торопливо написанную Робертом Дадли, и они увидели внизу печать с гербом его семейства – медведем, обнимающим обрубок дерева, – стражники поклонились мне, словно иноземному принцу, и дали в провожатые солдата, чтобы отвел меня прямо к сэру Роберту.

Дворец представлял собой целый город с многочисленными внутренними дворами и двориками, каждый из которых был красиво устроен и обихожен. А в самом центре был громадный сад с яблонями, беседками и скамейками. Мой провожатый спешил и не дал мне насмотреться на придворных, одетых в меха и бархат. Они развлекались игрой в кегли. Мы подошли к дверям, где тоже стояли стражники, и попали в большое красивое помещение, полное нарядно одетых людей. Солдат вел меня дальше. Мы прошли еще несколько помещений и вышли на длинную галерею. В дальнем конце ее я увидела Роберта Дадли. Я очень обрадовалась – в этом громадном дворце он был единственным, кого я знала.

– Сэр Роберт! – крикнула я и побежала ему навстречу.

Стражник уже был готов догнать меня и схватить за плечо, но Роберт Дадли махнул ему рукой, показывая, что знаком со мной.

– Здравствуй, мисс Мальчик! – крикнул он мне в ответ.

Только сейчас я заметила, что Роберт Дадли был не один. Рядом с ним стоял… пятнадцатилетний король Эдуард! Король был одет в голубой плюшевый камзол. Меня поразили бледность его лица (оно имело цвет снятого молока) и необычайная худоба.

Я опустилась на колени, прижимая отцовские книги и одновременно пытаясь стянуть с головы шапку.

– Это и есть та самая девочка-мальчик, – сказал Роберт Дадли, обращаясь к королю. – Не правда ли, замечательная лицедейка?

Я не осмеливалась поднять голову и потому только слышала ответ короля. Судя по голосу, юный правитель Англии был серьезно болен.

– Ну и странные фантазии забредают в твою голову, Дадли. С чего ты взял, что она – замечательная лицедейка?

– Послушай, какой у нее голос, – ответил сэр Роберт. – Чудесный, мелодичный голос. А акцент! Очаровательная смесь испанского и лондонского. Я мог бы дни напролет слушать ее голос. Посмотри, даже в этих лохмотьях она держится как принцесса. Согласись, она – прелестное дитя.

Я по-прежнему не решалась поднять голову, чтобы они не видели моего сияющего лица. Словно букеты, я прижимала к своей тощей груди слова: «в этих лохмотьях она держится как принцесса», «мелодичный голос» и «прелестное дитя».

Однако юный король быстро вернул меня на грешную землю.

– Зачем ей вообще лицедействовать? Девочка, играющая мальчика, который играет девочку? К тому же Священное Писание запрещает женщинам носить мужскую одежду.

Его голос сменился душераздирающим кашлем. Несчастный Эдуард сотрясался всем телом, будто собака, попавшая в медвежьи лапы.

Я подняла голову. Мне показалось, что король вот-вот упадет на пол. Наверное, Роберт Дадли подумал то же самое, поскольку протянул руки, готовый подхватить Эдуарда. Однако приступ кашля прекратился. Король быстро спрятал платок, которым прикрывал рот, но я успела заметить темное пятно. Оно было темнее крови.

– Это совсем не грех, – успокоил короля Роберт Дадли. – И девочка – не грешница. Она – блаженная. Она видела ангела, идущего по Флит-стрит. Представляешь? Ангел сопровождал нас с Джоном Ди, и она его увидела.

Юный король сразу же повернулся ко мне. Чувствовалось, ему стало интересно.

– Ты способна видеть ангелов?

– Отец называет меня блаженной, а иногда – просто дурочкой. Прошу прощения, ваше величество.

– Но ты действительно видела ангела на Флит-стрит?

Я кивнула и тут же опустила глаза. Отрицать свой дар я не могла.

– Да, ваше величество. Простите, я ошиблась. Я никого не хотела обидеть. Я…

– А каким ты видишь мое будущее? – перебил меня король.

Я посмотрела на него. Наверное, любой бы увидел на нем печать скорой смерти. Восковая кожа, воспаленные глаза, чрезмерная худоба. Это было заметно и без приступа кашля и темного пятна на платке. Я хотела ему солгать, но мои губы сами собой произнесли совсем другие слова:

– Я вижу открывающиеся небесные врата.

Роберт Дадли вновь протянул руку, готовый подхватить короля, но помощь не понадобилась. Король не рассердился на мои слова. Наоборот, он улыбнулся и сказал:

– Все вокруг мне лгут, и только этот ребенок говорит правду. А мои придворные лишь изобретают новые способы лжи. И только она…

Он замолчал, чтобы опять не закашляться, и приветливо улыбнулся мне.

– Для короля небесные врата открываются с самого рождения, – учтиво произнес Роберт Дадли. – То же относится и к твоей матери. Девочка только это и сказала. Правда? – спросил он, сердито поглядев на меня.

Юный король махнул мне рукой.

– Останешься при дворе. Ты будешь моей… шутихой.

– Ваше величество, но мне надо домой, к отцу. Сегодня я пришла, только чтобы принести сэру Роберту выбранные им книги, – сказала я так тихо и смиренно, как только могла.

Глаза самого сэра Роберта при этом метали молнии.

– Ты будешь моей шутихой и будешь ходить в моей ливрее, – распорядился юный король. – Роберт, я благодарен, что ты нашел ее. Этого я не забуду.

Роберт Дадли расценил слова короля как разрешение уйти. Он щелкнул пальцами, подзывая меня, после чего повернулся и вышел. Я не знала, как быть. Я хотела объяснить королю свое положение. К тому же я не знала, как ко всему этому отнесется мой отец. Он ведь оставался без помощницы. Но по лицу Эдуарда я поняла: разговор у нас не получится. Я быстро поклонилась и побежала следом за Робертом Дадли. Он шел через громадную королевскую приемную, не обращая внимания на придворных. Двоих, вежливо осведомившихся о здоровье короля, он почти оттолкнул, бросив на ходу:

– Не сейчас.

Мы вышли на другую длинную галерею, где возле массивных дверей стояло с полдюжины гвардейцев, вооруженных пиками. При нашем приближении они распахнули двери. Дадли равнодушно прошел мимо. Я бежала за сэром Робертом, будто гончая, стремясь держаться у ноги хозяина. Наконец мы достигли дверей, где стояли люди в ливреях с гербом Дадли. Они поклонились и распахнули двери. Мы вошли.

Это был большой внутренний зал с таким же большим камином. Возле огня, спиной к нам, сидел человек.

– Отец, – произнес Роберт, опускаясь на одно колено.

Его отец обернулся и двумя пальцами равнодушно благословил сына. Я тоже опустилась на одно колено. Потом Роберт Дадли поднялся, а я так и осталась в этой позе.

– И как сегодня король?

– Хуже, – признался Роберт Дадли. – Был сильный приступ кашля. Из горла шла черная желчь. Он едва дышал. Отец, он долго не протянет.

– А что это за девочка?

– Дочь книготорговца. Говорит, что ей двенадцать, но, по-моему, ей больше. Одевается по-мальчишески, но, если присмотреться, понятно, что это девчонка. Джон Ди назвал ее ясновидящей. Как ты и велел, я показал ее королю, сказал, что она – блаженная, и попросил для нее место королевской шутихи. Она сказала Эдуарду, что видит небесные врата, раскрытые перед ним. Ему это понравилось. Он готов сделать ее своей шутихой.

– Хорошо, – сказал герцог. – Ты рассказал ей о ее обязанностях?

– Не успел. Я сразу повел ее сюда.

– Встань… блаженная.

Я встала и впервые увидела отца Роберта Дадли – герцога Нортумберлендского, считавшегося самым могущественным человеком в королевстве. Вытянутое, скуластое, «лошадиное» лицо, темные глаза, лысеющая голова, наполовину прикрытая беретом из дорогого бархата. К берету была приколота серебряная брошь с гербом Дадли – медведем, обнимающим обрубок дерева. Герцог носил бородку-эспаньолку и усы, закрученные над полным ртом. Я заглянула ему в глаза и… ничего не увидела. Он умел скрывать свои мысли, и мысли сами помогали ему в этом.

– И что же ты видишь во мне своими большущими черными глазами, девочка-мальчик? Рассказывай, блаженная, – велел он.

– Ангелов у вас за спиной я не вижу, – выпалила я, за что была награждена улыбкой изумленного герцога и смешком его сына.

– Превосходно, – сказал Джон Дадли. – Искусно сыграно.

Он повернулся ко мне.

– Скажи-ка, блаженная, а как тебя звать?

– Ханна Грин, мой господин.

– Теперь послушай меня, шутиха Ханна. За тебя просили перед королем, и он согласился взять тебя в свои шутихи, сообразно нашим законам и традициям. Ты понимаешь, что это такое?

Я покачала головой.

– Ты становишься его собственностью. Кем-то вроде живой игрушки, но с редким правом быть самой собой. Это даже не право, а твоя обязанность. Говори все, что взбредет тебе в голову. Делай что пожелаешь. Это будет развлекать короля и нас заодно. А кроме того, это облегчит задачу, порученную нам Богом, – делать то, что угодно королю. Ты по пути сюда видела придворных?

Я кивнула.

– Как они тебе?

– Такие… красиво одетые. Особенно женщины, – промямлила я.

– Да, они мастерски умеют пускать пыль в глаза. На самом деле короля окружает двор, состоящий из лжецов. А его величество, в силу своего юного возраста, не всегда умеет отличить правду от красиво поданной лжи. Вот ты и будешь той единственной, кто говорит королю правду. Невинной душой в этом грешном мире. Понимаешь?

– Как я все это буду делать? – спросила я, окончательно сбитая с толку. – Что вы от меня хотите?

– Тебе надлежит быть самой собой. Говорить не то, что желал бы услышать король, а то, что внушает тебе твой дар. Те слова, которые твои губы произносят вне зависимости от твоего желания. Король любит блаженных. У них невинные души. Получается, у тебя две задачи: развлекать короля и говорить ему правду. Он повелел зачислить тебя в штат придворных. Теперь ты – королевская шутиха. Такая же придворная, как те, кого ты видела. За свое шутовство ты будешь получать жалованье.

Я молчала.

– Ханна, ты поняла, что я сейчас сказал?

– Да. Но я не согласна.

– А вот это никого не волнует. Тебя выпросили у твоего отца. У тебя нет никаких прав, в том числе и права голоса. Твой отец вручил тебя заботам моего сына, а он передал тебя королю. Теперь ты – королевская собственность.

– А если я откажусь? – спросила я, дрожа всем телом.

– Ты не можешь отказаться.

– А если убегу?

– Тебя поймают и накажут так, как повелит король. Скорее всего, выпорют, словно провинившегося щенка. Пойми: до сих пор ты была отцовской собственностью. Теперь ты – наша собственность. От отца ты перешла к нам, чтобы служить королевской шутихой. Он будет распоряжаться тобой. Это ты понимаешь?

– Отец ни за что меня не продал бы, – упрямо возразила я. – И не отдал бы чужим людям.

– Он не посмеет встать у нас на пути, – тихо произнес за моей спиной Роберт Дадли. – Я обещал ему, что в королевском дворце ты будешь в большей безопасности, чем на лондонских улицах. Я дал ему свое слово, и он согласился. Все это было решено, пока мы выбирали книги. Вот так-то, Ханна.

– Но это еще не все, – снова заговорил герцог. – Ты будешь не только живой игрушкой короля, его шутихой. У тебя будет и еще одно занятие.

Я не спрашивала, зная, что он сам скажет.

– Ты станешь нашим вассалом.

Это английское слово было мне не знакомо. Я оглянулась на Роберта Дадли.

– Вассал означает пожизненного слугу, выполняющего все приказы своих господ, – пояснил сын герцога.

– Ты станешь нашим вассалом, – повторил его отец. – Будешь рассказывать нам обо всем, что видишь и слышишь. О том, какие молитвы возносит король, что заставляет его плакать и смеяться. Обо всем этом ты будешь докладывать мне или Роберту. Ты – наши глаза и уши при короле. Понимаешь?

– Мой господин, я понимаю, что это большая честь, – в отчаянии ответила я. – Но я должна вернуться домой, к отцу. Я не могу быть ни шутихой короля, ни вашим вассалом. Я должна помогать отцу в его работе. У него очень много работы.

Герцог вопросительно изогнул одну бровь. Роберт наклонился ко мне и почти шепотом сказал:

– Мисс Мальчик, твой отец не в состоянии надлежащим образом заботиться о тебе и следить за тобой. Он признался в этом, и ты слышала его слова своими ушами. Помнишь?

– Помню, мой господин. Но отец хотел лишь сказать, что ему со мною хлопотно…

– Мисс Мальчик, а я хочу тебе сказать, что вовсе не считаю твоего отца добрым христианином, происходящим из доброй христианской семьи. Я думаю, вы с ним покинули Испанию не просто так, а скрываясь от испанских властей. Как известно, они преследуют евреев. Если ваши соседи и прочие добропорядочные жители Лондона узнают о вашем еврейском происхождении, сомневаюсь, что вы долго проживете в своем домишке.

– Мы – «марранос», – прошептала я. – Мы очень, очень давно приняли христианство. Я крещеная. Я помолвлена с молодым человеком, которого мне выбрал отец. С английским христианином.

– Я бы не хотел углубляться в эти дебри, – откровенно предостерег меня Роберт Дадли. – Если найти твоего избранника, окажется, что мы попали в еврейское гнездо, тайно существующее в самом сердце Англии. А невидимые ниточки оттуда тянутся… ну-ка, подскажи, куда? В Амстердам? И затем в Париж?

Я хотела возразить, но страх лишил меня речи.

– В глубине души еврей всегда остается евреем, даже если ему удается разыгрывать из себя благочестивого христианина. А по пятницам эти «благочестивые христиане» зажигают свечи. Они найдут тысячи причин, чтобы отказаться есть свинину. Они искусно маскируются, но все равно живут с ощущением петли на шее.

– Сэр!

– Соплеменники помогли вам с отцом добраться до Лондона. Не пытайся это отрицать. Все они – евреи, втайне продолжающие выполнять свои еврейские обряды. В вашей среде принято помогать своим. Богобоязненные христиане утверждают, что все европейские страны опутаны вашей невидимой еврейской паутиной.

– Мой господин!

– Уж не желаешь ли ты стать тем клубочком, который приведет самого христианнейшего из королей в это тайное еврейское гнездо? А ты знаешь, что реформированная церковь умеет разжигать не менее жаркие костры, чем католики? Хочешь сгореть вместе со своим отцом и вашими друзьями? Тебе доводилось вдыхать запах поджаривающегося человеческого тела?

Я тряслась от ужаса. В горле пересохло. Язык не шевелился. Должно быть, отец и сын Дадли видели, как мои испуганные глаза стали еще чернее, а лоб покрылся испариной.

– Я это знаю, – продолжал Роберт Дадли. – Ты знаешь. И твой отец знает. Он знает, что ему не уберечь тебя. А я могу. И довольно об этом. Больше я ни скажу ни слова.

Роберт Дадли умолк. Я пыталась заговорить, но произносила лишь какие-то невнятные звуки. Да, мне было очень страшно. За себя. За отца. За всех, кто, рискуя жизнью, помогал нам добраться до Англии и устроиться в Лондоне.

– Да не дрожи ты так, – усмехнулся Роберт Дадли. – К счастью для тебя, твой дар нашел тебе самое высокое и безопасное пристанище, о каком ты и мечтать не могла. Будешь верно служить королю и нам – с головы твоего отца не упадет ни волоска. Обманешь нас хотя бы раз – и твой отец на собственной шкуре прочувствует гнев добропорядочных христиан. Не завидую ему, если его будут таскать по улицам. А тебя выдадут замуж за какого-нибудь набожного красномордого свинопаса. Выбор за тобой.

Не прошло и пары минут, как герцог Нортумберлендский махнул рукой, давая понять, чтобы я исчезла с его глаз. Он не стал дожидаться моего выбора. Ему не требовался дар ясновидения, чтобы точно знать, какой выбор я сделаю.


– Значит, теперь ты будешь жить при дворе, – сказал отец.

Мы ужинали с ним пирогом, купленным в близлежащей пекарне. Начинка пирога, как и многое в английской еде, была для меня непривычна и застревала в горле. Отец сдабривал ее подливкой.

– Теперь мне придется спать в одной комнате со служанками, – без всякой радости сообщила я. – Я буду ходить в ливрее королевского пажа и везде сопровождать короля.

– Я о такой судьбе для тебя боялся и мечтать, – сказал отец, пытаясь говорить бодро. – Если только сэр Роберт не закажет у меня еще несколько книг, в ближайшие месяцы нам будет нечем платить за жилье.

– Я могу отсылать тебе свои деньги, – предложила я. – Мне будут платить жалованье.

Отец потрепал меня по руке.

– Ты – славная девочка. Не забывай об этом. Помни о своей матери. Помни, что ты – одна из детей Израилевых.

Я молча кивала, глядя, как он черпает ложкой прокисшую подливку и отправляет себе в рот.

– Уже завтра я должна явиться во дворец, – прошептала я. – Отец, мне сказали, что моя служба начнется немедленно…

– Я буду каждый вечер навещать тебя. Мы будем видеться у ворот дворца, – пообещал он. – И если та жизнь тебе совсем уж не понравится или с тобой будут плохо обращаться, мы снова убежим. Вернемся в Амстердам, а оттуда – в Турцию. Мы найдем себе уголок, querida. Мужайся, доченька. Ты ведь одна из Избранных.

– А как я во дворце буду соблюдать постные дни? – чуть не плача, спросила я. – Меня заставят работать по субботам. Как мне молиться? А если мне дадут на обед свинину?

Отец выдержал мой взгляд, потом опустил голову.

– Я буду соблюдать обряды за нас обоих. Бог милостив. Он поймет. Помнишь, что сказал тот немецкий ученый? Бог скорее позволит нам нарушить закон, чем допустит, чтобы мы лишились жизни. Я буду молиться за тебя, Ханна. И ты молись. Даже в христианском храме, когда ты молишься, стоя на коленях, Бог слышит твои молитвы.

– Отец, ведь сэр Роберт знает, кто мы на самом деле. Он знает, почему мы покинули Испанию. Понимаешь, он это знает!

– Мне он ничего такого не говорил.

– А мне он угрожал. Он знает, что мы – евреи, но пообещал держать это в тайне, пока я буду повиноваться ему и его отцу. Он угрожал мне страшными карами.

– Доченька, опасность грозит нам повсюду. Ты теперь хоть будешь под высоким покровительством. Сэр Роберт клялся мне, что в его владениях ты окажешься в безопасности. Никто не посмеет интересоваться прошлым его слуг. И уж тем более никто не усомнится в благонадежности королевской шутихи.

– Отец, ну как ты мог решиться на это? – недоумевала я. – Почему согласился отдать меня им?

– Ханна, а мог ли я им помешать?


Меня привели в комнату с белеными стенами. Она находилась под самой крышей дворца. На столе лежала целая груда моей новой одежды (точнее, она показалась мне новой). В руках у меня был ее перечень, составленный кем-то из писарей главного дворцового камердинера. Там значилось:

Предмет: одна пажеская ливрея желтого цвета.

Предмет: одна пара панталон темно-красного цвета.

Предмет: одна пара панталон темно-зеленого цвета.

Предмет: один плащ, длинный.

Предмет: две льняные нижние рубашки.

Предмет: две пары манжет, одна красная и одна зеленая.

Предмет: одна шляпа черного цвета.

Предмет: один черный плащ для верховой езды.

Предмет: пара туфель для танцев.

Предмет: пара сапог для верховой езды.

Предмет: пара башмаков для ходьбы.

Все означенные предметы не новые, но чистые и, где надо, заштопанные, вручены королевской шутихе Ханне Грин.

– В таких нарядах поневоле станешь шутихой, – вздохнув, прошептала я.


Вечером моего первого дня во дворце отец пришел к воротам. Мы встали неподалеку, разделенные чугунной решеткой.

– У короля уже есть двое шутов: карлица Томасина и Уилл Соммерс. Он был добр ко мне. Показал, где я должна сидеть за обедом. Рядом с ним. Он – человек умный. Знает, как рассмешить придворных.

– А что ты сегодня делала?

– Пока ничего. Не могла ничего такого придумать, чтобы сказать вслух.

Мой отец оглянулся. В темноте дворцового сада заухала сова. Ее крик был словно сигнал.

– Разве ты не можешь придумать что-нибудь смешное? – спросил отец. – Тебя же не затем брали, чтобы ты сидела молча?

– Герцог велел говорить то, что приходит мне в голову. Но мой дар… я не могу им повелевать. Слова либо появляются, либо нет.

– А сэра Роберта видела?

– Он мне подмигнул, – сказала я, прислоняясь спиной к каменному столбу и кутаясь в теплый плащ.

– Короля тоже видела?

– Его не было даже на обеде. Король плохо себя чувствует, и еду отнесли прямо в его покои. Сначала подали роскошный обед, словно король находится за столом, а потом что-то положили на тарелочку и понесли ему. Место короля занял отец сэра Роберта. Он выглядит как настоящий король, разве что на троне не сидит.

– Герцог тебя заметил?

– Мне показалось, он меня вообще не видел.

– Может, он уже забыл про тебя?

– Герцогу не надо смотреть, чтобы знать, кто где сидит и что делает. Он меня не забыл и никогда не забудет. Герцог из тех людей, которые ничего не забывают.


На Сретение герцог решил устроить маскарад, а потому все королевские шуты обязаны были нарядиться в особые костюмы и выучить свои роли. Открытие маскарада возлагалось на Уилла Соммерса. Он попал в шуты двадцать лет назад, когда ему было столько же, сколько мне сейчас. По замыслу герцога, Соммерс должен будет прочитать вступительное стихотворение, после чего выступят королевские певчие, а потом уже я. Мне тоже надлежало прочитать стихи, специально написанные к маскараду. К маскараду мне шили новый костюм из желтой ткани (цвет шутов). Мой прежний наряд оказался слишком тесен. Я ощущала себя странным двуполым существом. Бывало, я смотрелась в зеркало и видела в нем красивую незнакомую девушку. А на следующий день из зеркала на меня глядел плоский, неуклюжий мальчишка.

Распорядитель празднеств дал мне короткий меч и велел нам с Уиллом упражняться, поскольку где-то в середине маскарада был задуман наш шутовской поединок.

Мы нашли помещение для упражнений. У меня не было ни сноровки, ни желания. Мне вовсе не хотелось учиться тому, чем занимались мужчины. Одно дело – быть шутихой, и совсем другое – когда из тебя делают посмешище на потеху придворным. Пожалуй, только Уилл и смог уговорить меня, сломив мое упрямство. Он вел себя так, будто учил меня не фехтованию, а, скажем, греческому языку. Уилл не рассуждал, надо мне это или нет. Существовал навык, которым я должна была овладеть, и он хотел наилучшим образом научить меня этому навыку.

Он начал со стойки. Положив руки мне на плечи, он слегка распрямил их, после чего приподнял мой подбородок.

– Голову держи высоко, как принцесса, – посоветовал мне шут. – Ты когда-нибудь видела, чтобы принцесса Мария сутулилась, а принцесса Елизавета опускала голову? Понаблюдай за ними. Они – принцессы до мозга костей. Грациозные, как козы.

– Как козы? – переспросила я, безуспешно пытаясь поднять голову, не опуская при этом плеч.

Уилл Соммерс улыбался, глядя на мои отчаянные усилия.

– Да, как козы. Я бы сказал, как горные козы. То вверх, то вниз. То полноправные наследницы, то незаконнорожденные. Жизнь принцесс похожа на жизнь горных коз. А ты должна держаться, как принцесса, и прыгать, как коза.

– Я видела принцессу Елизавету, – сама не зная зачем, вдруг сказала я.

– Где ж это тебе посчастливилось?

– Несколько лет назад. Мне тогда и девяти не было. Отец привез меня в Лондон и поручил отнести книги лорду Сеймуру.

Уилл снова опустил свою мягкую руку мне на плечо.

– Чем меньше слов, тем легче жить, – посоветовал он.

Потом он вдруг хлопнул себя по лбу и озорно улыбнулся.

– Надо же! Советую женщине попридержать язычок! Ну, и дурак же я!

Наш урок продолжался. Уилл показал мне правильную стойку, объяснив, насколько важно во время поединка сохранять равновесие, для чего левую руку нужно держать на поясе. Затем я узнала, что должна определить, какая из моих ног является опорной. Опорную ногу нельзя было отрывать от пола, иначе я споткнусь и упаду. Уилл учил меня делать выпады и отступать. От настоящих выпадов мы перешли к ложным, существовавшим для обмана противника.

Через некоторое время Уилл потребовал, чтобы я нанесла ему удар. Я переминалась с ноги на ногу.

– А если я задену тебя мечом? – наконец спросила я.

– Тогда я вместо смертельной раны получу занозу, – усмехнулся шут. – Смелее, Ханна. Это же деревянный меч.

– Ну, что ж, защищайся, – нетвердо произнесла я и сделала выпад.

Уилл как-то ловко увернулся и вдруг оказался сбоку. Деревянное лезвие его меча упиралось мне в горло.

– В настоящем поединке это означало бы твою смерть, – сказал он. – Думаю, теперь ты станешь серьезнее относиться к нашей учебе.

Но я захихикала.

– Я же не мальчишка, чтобы увлекаться сражением. Давай попробуем еще раз.

На этот раз я была проворнее и сумела полоснуть мечом по краю его камзола.

– Великолепно, – прошептал Уилл. – Давай еще раз.

Мы упражнялись, пока мои удары не стали выглядеть правдоподобно. Потом Уилл начал учить меня отступать, уклоняясь в разные стороны. В углу лежал толстый коврик. Уилл его расстелил и показал, как надо кувыркаться, уходя от противника.

– Видишь, как все это смешно? – спросил он, усаживаясь по-турецки.

Сейчас он был похож на мальчишку, усевшегося почитать книгу.

– Не очень-то и смешно, – призналась я.

– Я все время забываю: ты ведь не столько шутиха, сколько блаженная, – вздохнул он. – Ты не воспринимаешь смешную сторону жизни.

– Воспринимаю, – обиделась я. – Просто у тебя это выходит не смешно.

– Неправда! – возразил Уилл. – Я почти двадцать лет смешу королей, вельмож и придворных. Я появился при дворе, когда король Генрих был влюблен в Анну Болейн. Помнится, я пошутил на ее счет, и он больно надрал мне уши. Но моя шутка пристала к ней. Над моими шутками смеялись взахлеб, когда тебя еще на свете не было.

– Сколько же тебе лет? – спросила я, вглядываясь в его лицо.

Морщины вокруг рта. Морщины вокруг глаз. Но во всем остальном легкий, долговязый Уилл напоминал мальчишку-подростка.

– Сколько мне лет? Мы ровесники с моим языком, а вот зубы чуть-чуть меня моложе.

– Я серьезно спрашиваю.

– Могла бы и сама сосчитать. Мне тридцать три. А почему ты спрашиваешь? Хочешь выйти за меня замуж?

– Нет уж, благодарю покорно, – замотала головой я.

– Ты бы стала женой умнейшего в мире шута.

– Ни за что не выйду за шута.

– Успокойся, тебе это не грозит. Умный мужчина остается холостяком.

– И все равно ты меня не рассмешишь, – поддела я его.

– Ничего удивительного. Ты хоть и маленькая, но женщина. А у женщин нет чувства юмора.

– У меня есть, – возразила я.

– Откуда у тебя это чувство? Женщина не создана по образу и подобию Божьему. Поэтому она не видит смешную сторону жизни.

– А я вижу! Вижу!

– Говорить можно что угодно, но чувства юмора у тебя все равно нет, – торжествующе ухмылялся Соммерс. – Если бы женщины были наделены чувством юмора, стали бы они выходить замуж? Ты когда-нибудь видела мужчину, желающего женщину?

Я покачала головой. Уилл просунул свой меч между ног и лихорадочно забегал взад-вперед.

– Мужчина, охваченный желанием, не может ни говорить, ни думать. Точнее, все его мысли подчинены плотскому желанию. То, что болтается у мужчины между ног, управляет им, как след управляет гончей. Единственное, на что способен в такие минуты мужчина, – это скулить по-собачьи: «Хочу-у-у-у-у!»

Я захохотала во все горло. Уилл и впрямь был превосходным шутом. Казалось, деревянный меч, изображавший мужской орган, управляет всеми его движениями. Меч заставлял шута делать нелепые броски, подпрыгивать, пятиться задом. Устав скакать, он подошел ко мне и довольно улыбнулся:

– Вот тебе и доказательство, что у женщин нет мозгов, – сказал он. – Ну, какая женщина, имеющая мозги, согласилась бы жить рядом с мужчиной?

– Во всяком случае, не я.

– Тогда моли Бога, чтобы прожить девственницей, девочка-мальчик. Но если ты не допустишь до себя мужчину, как же ты выйдешь замуж?

– А я и не хочу замуж.

– В таком случае ты действительно дурочка. Если у тебя не будет мужа, кто тебя прокормит?

– Буду сама зарабатывать на жизнь.

– Тогда ты дважды дурочка, поскольку заработать ты сможешь лишь своим шутовством. А это делает тебя уже трижды дурочкой. Первый раз – потому что не хочешь выходить замуж, второй – потому что собираешься сама зарабатывать на жизнь, а третий – из-за твоего ремесла. Получается, я единожды дурак, а ты – трижды дурочка.

– Ничего подобного! – возразила я, и откуда-то у меня нашлись слова для своих доводов: – Ты служишь шутом почти двадцать лет. При тебе сменилось два поколения королей. А я во дворце всего несколько недель.

Уилл тоже засмеялся и хлопнул меня по плечу.

– Будь осторожна, девочка-мальчик, иначе ты из блаженной превратишься в настоящую шутиху с остреньким язычком. Поверь мне, ежедневно фиглярничать и смешить куда труднее, чем раз в месяц сказать что-нибудь, от чего все рты разинут.

Я снова засмеялась. Оказывается, моя служба при дворе заключалась в том, чтобы раз в месяц удивлять короля и придворных.

– Отдохнули – и за дело, – сказал Уилл. – Нам еще нужно придумать, как ты изящно убьешь меня на маскараде.


У нас получился замечательный спектакль. Мы сами хохотали, отрабатывая его части. В нем мы вели себя, как настоящие дураки. Неправильно рассчитав время, мы одновременно делали выпад и ударялись лбами. Изобразив на лицах искреннее удивление, мы оба начинали отступать, расходясь в разные стороны. Точно так же мы оба делали обманные маневры, кувыркались и озирались вокруг, ища противника. В конце концов я по чистой случайности закалывала Уилла, и он еще некоторое время кружил, удивляясь полученной ране. Можно было докладывать распорядителю церемоний, что мы подготовились. Однако он сам явился в комнату, где мы упражнялись, и сказал:

– Маскарада не будет.

Я повернулась к нему, держа в руке деревянный меч.

– Как не будет? А у нас все готово.

– Король болен, и ему не до увеселений, – мрачно ответил распорядитель церемоний.

Из открытой двери сквозило. Ежась от струи холодного воздуха, Уилл натянул камзол.

– А принцесса Мария на Сретение приедет во дворец? – спросил он.

– Говорят, приедет, – ответил распорядитель. – Как ты думаешь, Уилл, на этот раз ей отведут покои получше, а за обедом дадут мясо повкуснее?

Уилл даже не успел ответить, как распорядитель церемоний повернулся и ушел.

– О чем он говорил? – спросила я.

Лицо шута посерьезнело.

– О том, что среди придворных теперь начнется разброд. Кто-то отдалится от короля и приблизится к принцессе Марии.

– Почему?

– Потому что мухи слетаются к самой свежей, еще горяченькой навозной куче. Жужжат и торопятся обсесть.

– Уилл, я ничего не понимаю.

– Ах, наивное дитя. Тут все очень просто. Принцесса Мария – наследница. Если мы потеряем короля, она станет королевой. Жаль бедного парня, храни его Господь.

– Но она же ере…

– Она – христианка католической веры, – поправил он меня.

– А король Эдуард…

– Думаю, у него сердце будет кровью обливаться. Оставлять престол католичке! Но он бессилен что-либо изменить. Тут не его вина, а короля Генриха. Должно быть, тот сейчас в гробу ворочается, видя расклад грядущих событий. Он-то думал: Эдуард вырастет веселым, сильным парнем. Женится, родит с полдюжины наследников. Так каждый отец думал бы. Что ждет нашу Англию? Нами правили два молодых любвеобильных короля: отец Генриха и сам Генрих. Оба прекрасные, словно солнце, и похотливые, как воробьи. А что мы получили в результате их любовных похождений? Тщедушного немощного юношу и старую деву!

Он посмотрел на меня, и мне показалось, что он тайком утирает слезы.

– Тебе-то что, – с непривычной холодностью сказал Уилл. – О чем печалиться черноглазой девчонке, недавно приехавшей из Испании? А будь ты англичанкой… точнее, будь ты англичанином, а не блаженной шутихой, ты бы сейчас понимала, что к чему.

Уилл распахнул дверь и вышел в большой зал, кивнув стражникам. Те шумно приветствовали его. Я побежала следом.

– Скажи, а что будет с нами? – шепотом спросила я. – Мы куда денемся, если король умрет и трон займет его сестра?

Он искоса посмотрел на меня и криво улыбнулся.

– Мы станем шутами королевы Марии, только и всего. И если я сумею ее рассмешить, это удивит всех.


Вечером к воротам дворцовой ограды пришел мой отец. Он привел с собой молодого человека в плаще из камвольной шерсти. Завитки его темных волос почти касались воротника. У отцовского спутника были темные глаза и застенчивая мальчишеская улыбка. Я не сразу узнала в нем Дэниела Карпентера – юношу, выбранного отцом мне в мужья. Мне стало неловко; во-первых, за то, что не смогла узнать его с первого взгляда, а во-вторых, за свой шутовской наряд. Мой будущий жених увидел меня в золотисто-желтой ливрее – моей повседневной одежде королевской шутихи. Я закуталась в плащ, чтобы Дэниел не видел моих панталон, и отвесила ему неуклюжий поклон.

Ему было лет двадцать. Он учился на врача, чтобы идти по стопам своего отца, умершего всего год назад. Его семья, принадлежащая к роду Дизраэли, восемьдесят лет назад перебралась в Англию из Португалии. Свою фамилию они поторопились сменить на Карпентер – наиболее распространенную в этой стране, скрыв свое происхождение и образованность. В выборе фамилии проявился и их острый, язвительный ум: Carpenter по-английски означало «плотник», а это был род занятий самого знаменитого еврея – Иисуса. Я говорила с Дэниелом всего один раз, когда мы только приехали в Англию, и его мать встретила нас с хлебом и вином. Естественно, о своем будущем женихе я ничего не знала.

Его, как и меня, просто поставили перед фактом этой помолвки. Кто знает, может, он ненавидел навязанный ему выбор ничуть не меньше, чем я (если не больше). Дэниела выбрали мне потому, что мы с ним были шестиюродными братом и сестрой – то есть очень дальними родственниками. Важно было еще и то, что разница в возрасте у нас оказалась менее десяти лет. Этим требования к паре исчерпывались, а в нашем случае все выглядело почти идеально. Кандидатов в мужья и жены было весьма мало. В самом Лондоне обитало двадцать семейств еврейского происхождения, и еще семейств десять были разбросаны по другим английским городам. Ограниченность выбора объяснялась тем, что закон обязывал нас жениться и выходить замуж внутри своего круга. Можно сказать, мне еще повезло. Дэниелу могло бы быть и пятьдесят лет; он мог бы оказаться полуслепым и даже полуживым, но все равно в шестнадцать лет я вышла бы за него и разделила бы с ним супружеское ложе. Однако самым важным (намного важнее благосостояния семей жениха и невесты и их совместимости) был тайный характер нашей помолвки. Дэниел знал, что мою мать сожгли как еретичку, продолжавшую исполнять еврейские обряды. Я знала, что он, как и любой еврейский мальчик, прошел обрезание. А принял ли он в свое сердце воскресшего Иисуса, верил ли проповедям, что мы слышали в церкви каждый день и дважды по воскресеньям, – об этом я узнаю, только когда мы поженимся. Тогда же и он больше узнает обо мне. Пока что мы оба знали: наша христианская вера – необходимое новшество, вынужденный шаг древнего народа, который всеми силами стремился выжить. Мы знали, что гонения на евреев продолжались в Европе уже более трехсот лет. В некоторых странах евреям было запрещено селиться. К числу таких стран принадлежала и Англия – родина Дэниела, с недавних пор ставшая и моей родиной.

– Дэниел хотел поговорить с тобой наедине, – смущаясь, объявил мне отец и отошел в сторону.

– Я слышал, тебя взяли в шутихи, – сказал Дэниел.

Я смотрела на него и видела, как медленно краснеет его лицо. Красными стали даже уши. Кожа на его лице была нежной, как у девушки, а усики над верхней губой – столь же пушистыми, как его брови, нависавшие над глубоко посаженными темными глазами. При беглом взгляде его можно было бы принять скорее за португальца, чем за еврея. Однако Дэниела выдавали тяжелые веки. Веки у него были чисто еврейскими.

Мой взгляд переместился на его широкие плечи, узкую талию, длинные ноги. Симпатичный парень, ничего не скажешь.

– Да. Меня взяли ко двору, – сказала я, не вдаваясь в подробности.

– Когда тебе исполнится шестнадцать, ты должна будешь покинуть двор и вернуться домой.

– Чей это приказ? – насторожилась я.

– Мой.

Я выдержала ледяную паузу, потом таким же ледяным тоном спросила:

– С каких это пор ты повелеваешь мной?

– Не сейчас. Когда я стану твоим мужем…

– До этого еще надо дожить.

– Но мы с тобой помолвлены. Ты мне обещана. Так что у меня есть права.

Я нахмурилась.

– Сейчас мною повелевает король. Мною повелевает герцог Нортумберлендский. Мною повелевает Роберт Дадли, его сын. Мною повелевает мой отец. Так что можешь вставать в очередь. Похоже, каждый мужчина в Лондоне думает, что вправе повелевать мною.

Мои слова немного рассмешили Дэниела, отчего его лицо стало совсем мальчишеским. Он слегка ущипнул меня за плечо, словно своего дружка. Я невольно улыбнулась.

– Бедная девочка, – сказал он. – Ты же попала в клетку.

– Почему в клетку? – возразила я. – Королевская шутиха – не такое уж плохое занятие.

– И ты не хочешь вырваться из-под власти всех, кто тобой помыкает?

Я пожала плечами.

– Уж лучше жить здесь, чем быть обузой собственному отцу.

– Ты могла бы жить у меня.

– Тогда бы я стала твоей обузой.

– Когда закончится мое ученичество и я сделаюсь врачом, я позабочусь о жилье для нас.

– И когда же случится это чудо? – с жестокостью упрямой девчонки спросила я.

Мои слова вновь заставили его покраснеть.

– Года через два, – сухо ответил Дэниел. – К твоему шестнадцатилетию я уже буду располагать средствами для содержания жены.

– Вот тогда и приходи, – сказала я, отнимая у него всякую надежду. – Тогда и будешь заявлять о своих правах на меня… если, конечно, я останусь здесь.

– Но не забывай: мы помолвлены.

Я пыталась прочитать по его лицу, о чем он думает, но не смогла. Меня это рассердило.

– Кем помолвлены? Какими-то старухами, которые устроили это больше для себя, чем для нас? Ты хотел большего?

– Я хочу знать, как ты ко мне относишься, – не сдавался Дэниел. – Я очень долго ждал, пока вы с отцом доберетесь до Парижа, потом до Амстердама. Месяцами мы ничего не знали о вас. Терялись в догадках. С ужасом думали: вдруг вас схватили? И когда вы, наконец, оказались в Англии, я подумал, что ты обрадуешься… обрадуешься… нашему дому. И что потом? А потом я слышу, что вы с отцом не захотели жить у нас. Вы решили нанять дом и жить самостоятельно. Что еще удивительнее, ты продолжала ходить в мальчишеских одеждах и помогала отцу не как дочь, а как сын. Потом ты и вовсе покинула отцовский дом, будто его защита ничего для тебя не значила. А теперь ты – шутиха короля.

Дэниела что-то мучило, и я быстро поняла, что именно. Мне не понадобился дар ясновидения – хватило обостренной интуиции девчонки, превращающейся в девушку.

– Ты думал, что я брошусь тебе на шею, – усмехнулась я. – Как же иначе? Ведь ты меня спас. Пугливую девочку, только и мечтающую, как бы выйти замуж и покрепче ухватиться за мужчину. Ты думал, я шагу не могу ступить без мужской поддержки?

Его лицо стало пунцовым, а голова несколько раз дернулась. Я попала в точку.

– Так знай же, ученик, еще не ставший врачом. Я побывала в стольких местах и столько повидала, что тебе и не снилось. Ты вряд ли жил с ощущением, что этот день может оказаться последним. Не дай тебе Бог попасть в передряги, в каких побывали мы с отцом. Но у меня ни разу… слышишь, ни разу не было в мыслях прилепиться к мужчине и уповать на его помощь.

– Ты не…

Он лихорадочно подыскивал слово, точно описывающее его мальчишеский гнев.

– Ты не… ты рассуждаешь не как девушка.

– Слава Богу, Он не обделил меня мозгами.

– В тебе нет… девичьей покладистости.

– Спасибо матери. Она не растила меня рабыней.

– Ты не… – Дэниел распалялся все сильнее, уязвленный моей неблагодарностью. – Если бы я мог выбирать из нескольких девушек, я бы тебя не выбрал!

Эти слова утихомирили меня. Некоторое время мы с Дэниелом смотрели друг на друга. Мы стояли рядом, но оба ощущали возникшее расстояние.

– Ты хочешь заключить помолвку с другой девушкой? – спросила я, немного потрясенная его словами.

– У меня нет другой девушки, – неохотно признался он. – Но мне не нужна девушка, которой не нужен я.

– Да ты пойми, что дело не в тебе, – попыталась объяснить я. – Дело в замужестве. Просто я вообще не хочу выходить замуж. Что такое замужество, как не женское рабство? Женщины идут в это рабство, надеясь на защиту мужчин, а те не в состоянии их защитить!

Отец недоуменно поглядывал на нас. Наверное, он думал, что мы станем ворковать, как голубки. А мы сердито смотрели друг на друга и молчали. Потом Дэниел повернулся и отошел на пару шагов. Я прислонилась к холодной каменной арке и просто ждала, что будет дальше. Вдруг он сейчас уйдет, и мы уже никогда не увидимся? Я представила, как рассердится мой отец: ведь своим упрямством и несдержанным языком я ломала и его будущее. Если Дэниел и его мать сочтут себя оскорбленными моей заносчивостью, мы лишимся поддержки. Тайная еврейская община в Англии была замкнутым мирком, и стоило этому мирку отказаться от нас, нам не останется ничего иного, как снова пуститься в скитания.

Дэниел все-таки взял себя в руки. Он снова подошел ко мне.

– Ты напрасно меня дразнишь и сердишь, Ханна Грин, – дрожащим от напряжения голосом сказал он. – Что бы ни было, но мы обещаны друг другу. Ты в своих руках держишь мою жизнь, а я – твою. Нам нельзя ссориться. Мы живем в опасном мире. Вместе легче заботиться о безопасности.

– Безопасность не для нас, – холодно ответила я. – Должно быть, до сих пор тебе везло, если ты считаешь, что такие, как мы, где-то могут чувствовать себя в безопасности.

– В этой стране условия лучше, чем во многих других. Она сможет быть нашим домом, – убежденно произнес Дэниел. – Мы с тобой поженимся. У нас родятся дети, которые будут жить как настоящие англичане. Они ничего не узнают об опасностях, через которые прошли мы. Мы даже можем не рассказывать им о твоей матери, о ее вере. И о том, во что верили мы, тоже не скажем.

– Еще как скажешь! – пророчески заявила я. – Это ты сейчас так говоришь. А стоит родиться первому ребенку, и ты не сможешь утаивать от него, кто мы на самом деле. Ты будешь стараться зажигать свечу по пятницам и не работать по субботам. Быть может, ты станешь знаменитым врачом, но ты будешь тайно делать сыновьям обрезание и учить их молитвам. И меня заставишь научить дочерей печь опресноки, не есть мясо вместе с молоком и следить, чтобы из куска купленой говядины вытекла вся кровь. Как только у тебя появятся свои дети, тебе захочется научить их заповедям и законам предков. Это что-то вроде болезни, передающейся из поколения в поколение.

– Это не болезнь, – вдохновенно прошептал Дэниел.

Осторожность была у нас в крови, и, даже ссорясь, мы не повышали голоса. Мы всегда помнили, что у теней, стен и ограды есть уши.

– Не оскорбляй дар, называя его болезнью, – добавил он. – Мы – избранные, и нам завещано хранить нашу веру.

Если бы разговор касался чего-то другого, я бы стала спорить просто из чувства противоречия. Но слова Дэниела затронули во мне глубинный пласт. Я любила свою мать и не могла отринуть ее веру.

– Согласна, – сказала я. – Это не болезнь. Но от этого гибнут, как от поветрия. Сначала погибла моя бабушка, потом тетка, а за нею и мать. И ты предлагаешь мне продолжение жизни, полной страхов. Нас впору называть не избранными, а пруклятыми.

– Если не хочешь выходить за меня, выйди за христианина и делай вид, будто это и есть твоя истинная вера. Никто из наших тебя не выдаст. Я не стану принуждать тебя к браку со мной. Можешь отрицать веру, за которую погибли твои мать и бабушка. Достаточно одного твоего слова, и я скажу твоему отцу, что хочу освободиться от помолвки.

Я колебалась. При всей своей безрассудной смелости я не решалась заявить отцу, что намерена разрушить его замыслы. Я не могла сказать старухам, которые устраивали помолвку, думая лишь о моей безопасности и будущем Дэниела, что замужество меня не привлекает. Я хотела невозможного: оставаться свободной и не быть отвергнутой еврейской общиной.

– Не знаю, – сказала я, прибегая к женской хитрости. – Я не готова сказать… В общем, пока не знаю.

– Тогда слушай тех, кто знает, – сурово ответил Дэниел, усмотревший в этом способ обуздать меня. – Ты же не можешь воевать со всеми. Нужно выбрать свою принадлежность к какому-то кругу и на этом успокоиться.

– Для меня это слишком высокая плата, – прошептала я. – Тебе, как и всякому мужчине, понравится такая жизнь. В доме все крутится вокруг тебя. Дети ловят отцовское слово. Ты сидишь во главе стола и произносишь молитвы. А для меня стать женой – значит потерять все возможности. Не стать той, кем я могла бы стать, и не сделать того, что могла бы сделать. Мне будет оставлена роль твоей служанки. В лучшем случае – твоей помощницы.

– Дело тут не в твоей национальности, а в том, кем ты родилась, – спокойно возразил Дэниел. – Выйдешь ли ты за еврея или за христианина – в любом случае ты станешь служанкой своего мужа. А кем еще может быть женщина? Неужели ты начнешь отрицать не только свою религию, но и свой пол?

Я молчала.

– Ты – вероломная женщина, – медленно выговаривая слова, сказал Дэниел. – Ты способна предать саму себя.

– Ты говоришь ужасные вещи.

– Зато правдивые, – заметил он. – Смотри, что получается. Ты – еврейка, молодая женщина, помолвленная со мной, и все это ты отрицаешь. Ты кому служишь при дворе? Королю? Семейству Дадли? А им ты верна?

Я вспомнила, как меня сделали шутихой, вассалом семейства Дадли и их шпионкой.

– Я просто хочу быть свободной, – сказала я. – Я не хочу быть ни женой, ни служанкой, ни шутихой.

– И при этом носить шутовскую ливрею?

Мой отец смотрел в нашу сторону. Должно быть, он догадывался, что наш разговор вышел за пределы обычной болтовни, сопровождающей ухаживание.

– Так как? Сказать нашим, что мы с тобой не достигли согласия и потому я прошу тебя освободить меня от принесенного обещания? – с заметным волнением спросил Дэниел.

Мне хотелось сказать «да», но спокойствие, с каким он стоял, молча и терпеливо ожидая моего ответа, заставило меня повнимательнее приглядеться к Дэниелу Карпентеру. Зимние сумерки торопились смениться вечерней тьмой, и в этом скупом, быстро ускользающем свете я вдруг увидела, каким станет Дэниел через несколько лет. Я увидела обаятельного молодого мужчину со смуглым, подвижным лицом, такими же подвижными, внимательными глазами, чувственным ртом, сильным прямым носом (у меня был такой же) и с густыми черными волосами, похожими на мои. Из умного юноши он превратится в умного мужчину. Он видел меня насквозь. Он умел разбивать мои доводы, ударяя в самую суть моих противоречий. Дэниел мог бы сейчас повернуться и просто уйти. Однако он ждал. Он давал мне шанс. Из него получится великодушный муж, основным качеством которого будет доброта.

– Дай мне время прийти в себя, – заскулила я. – Сейчас я ничего не могу тебе ответить. Я и так много чего уже сказала. Прости, что наговорила лишнего. И прости, что рассердила тебя.

Но его гнев так же быстро исчез, как и появился. Оказалось, Дэниел отходчив. Это мне в нем тоже понравилось.

– Мне прийти снова? – спросил он.

– Конечно, приходи.

– Так мы остаемся помолвленными?

Я пожала плечами, пытаясь построить ответ так, чтобы не обидеть Дэниела и при этом не сказать ничего определенного.

– Я помолвку не разрывала, – сказала я, найдя самый простой способ вывернуться. – Так что все остается в силе.

Он кивнул.

– Но учти, если передумаешь, сразу предупреди меня. Если я не женюсь на тебе, тогда буду искать себе другую невесту. Через два года мне нужно жениться. На тебе или на другой, только я обязательно должен быть женат.

– У тебя большой выбор невест? – укусила я его, прекрасно зная, что это не так.

– Девушек в Лондоне хватает. Я ведь могу жениться и не на еврейке.

– Посмотрим, как старшие тебе это позволят! – воскликнула я. – Тебя заставят жениться на еврейке, и тут ничего не поделаешь. Если не найдешь невесту в Англии, тебе пришлют какую-нибудь толстую еврейку из Парижа или из Турции. Я слышала, у тамошних евреев кожа совсем смуглая, похожая на глину.

– Я постараюсь быть хорошим мужем даже толстой парижанке или девушке из Турции, – с достоинством ответил Дэниел. – Для меня гораздо важнее любить и лелеять жену, которую даст мне Господь, чем бегать за какой-нибудь глупой девчонкой, которая сама не знает, что ей нужно.

– Это ты обо мне? – сердито спросила я.

Я думала, он снова покраснеет, однако щеки Дэниела не изменили своего цвета. Он посмотрел мне прямо в глаза. Должна признаться, я не выдержала его взгляда.

– Да, я считаю тебя глупой девчонкой. Разве не глупость отворачиваться от любви и защиты того, кто был бы тебе хорошим мужем? И на что ты меняешь жизнь достойной жены? На придворные обманы?

Я не успела ответить. Отец подошел и положил руку на плечо Дэниела, давая понять, что наше свидание окончилось.

– Ну, вот вы и познакомились, – обрадованно сказал он. – И как тебе твоя будущая жена?

Я думала, Дэниел начнет жаловаться на меня. Большинство парней ни за что не простили бы уязвленного самолюбия. Однако Дэниел лишь печально улыбнулся.

– Правильнее сказать, мы начали знакомиться, – сказал он. – От вежливых общих фраз очень быстро перешли к разногласиям. Правда, Ханна?

– На редкость быстро, – ответила я и была вознаграждена его теплой улыбкой.


Принцесса Мария, как и намеревалась, приехала в Лондон на праздник Сретения. Похоже, никто не удосужился известить ее о том, что король Эдуард снова слег и празднества не состоятся. Она въехала через парадные ворота Уайтхолла вместе с внушительной свитой. На ступенях дворца ее встретил герцог Нортумберлендский с сыновьями, среди которых был и Роберт. Члены государственного совета склонили перед нею головы. Мария восседала на рослой лошади. Лицо принцессы было исполнено решимости. Она смотрела на целое море склоненных голов. На ее лице мелькнула, но тут же погасла довольная улыбка. Затем Мария протянула герцогу руку для поцелуя.

Я много слышала о ней – любимой дочери короля Генриха VIII. Его любовница, а затем и жена Анна Болейн ненавидела Марию и делала все, чтобы держать ту подальше от двора. Принцессе даже не разрешили проститься с умирающей матерью. Я ожидала увидеть воплощение скорби; ведь многие женщины не вынесли бы такой судьбы. Однако передо мной была маленькая воительница, у которой хватало мудрости улыбаться придворным. Внутренне она наверняка торжествовала, наслаждаясь зрелищем раболепно склоненных голов. Еще бы! Не сегодня завтра она могла стать их королевой, получив всю полноту власти.

Герцог держал себя так, словно Мария уже была королевой. Он учтиво помог ей слезть с лошади и повел в главный зал. Оказалось, торжество все-таки состоится, хотя и не такое пышное и шумное, как предполагалось ранее. Король тем временем страдал у себя в покоях, кашляя и выплевывая комки желчи, но о нем словно забыли. Придворные улыбались Марии, думая о будущем и заранее стремясь снискать ее благосклонность. А Эдуард… кому он сейчас был нужен?

После обеда начались танцы. Мария не покидала своего места, но постукивала ножкой в такт музыке. Чувствовалось, празднество ей по нраву. Уилл сумел пару раз рассмешить ее. Принцесса улыбалась шуту, видя знакомое лицо среди множества других, коварных и опасных. Соммерса она знала давно – с тех самых пор, когда он еще служил шутом у ее отца. Он катал на спине малыша Эдуарда, а ей пел дурацкие песни, уверяя, что это испанские баллады. Многие из собравшихся здесь придворных помнили, как Эдуард с ранних лет насмехался над нею и унижал, и потому присутствие шута служило ей пусть и скромным, но все же доказательством постоянства.

За обедом Мария пила очень умеренно и почти ничего не ела. Она не унаследовала отцовского чревоугодия. Вместе с другими я присматривалась к принцессе, стремясь понять женщину, которая очень скоро могла сделаться моей новой повелительницей. Марии шел тридцать седьмой год, но лицо ее оставалось юным, как у девушки. Такие лица легко краснеют. Добавлю, что лицо у Марии было не вытянутым, а скорее квадратным. Чувствовалось, она не умеет лукавить. Она откинула капюшон своего платья, обнажив темные, с рыжеватым оттенком волосы (этот оттенок был присущ всем Тюдорам). Мне очень понравилась ее улыбка. Улыбка появлялась на ее лице медленно, и так же медленно теплели глаза принцессы. Пробыв несколько недель при дворе, я составила свое представление о том, как должна выглядеть принцесса. Я считала, что принцессы, как и остальные придворные, умеют улыбаться, сохраняя жесткое выражение глаз, умеют говорить одно, а думать при этом совсем другое. В Марии меня сразу подкупила ее честность. Мне показалось, она устала жить среди лжи и лукавства и потому старалась быть честной, ожидая в ответ, что и другие будут с нею честны. Ей хотелось идти прямой дорогой, а не окольными путями.

Улыбка не была постоянной спутницей принцессы Марии. Ее лицо я бы назвала мрачноватым и даже угрюмым. Но улыбка возмещала все – улыбка первой и самой любимой дочери короля. Когда родилась Мария, Генрих был совсем молодым и еще любил ее мать. У Марии были настоящие испанские глаза: темные и подвижные, способные быстро оценивать происходящее вокруг. Спину она держала исключительно прямо. Темный воротник платья обрамлял ее шею и плечи. На шее принцессы висел большой крест, украшенный драгоценными камнями. Так открыто заявлять о своей приверженности католической вере могла либо очень смелая, либо безрассудная женщина. Двор Эдуарда считался средоточием протестантизма, а подручные короля сжигали еретиков и за меньшие прегрешения, чем открыто носимый католический крест. Я недолго раздумывала над этим вопросом. Вскоре Мария потянулась за золотым бокалом, и я увидела ее дрожащую руку. Должно быть, как и большинство женщин, она научилась выглядеть смелой, даже если внутри ее трясло от страха.

В перерыве между танцами Роберт Дадли наклонился к принцессе и что-то прошептал ей на ухо, после чего жестом подозвал меня.

– Так ты – новая шутиха моего брата? Слышала, ты приехала из Испании? – по-английски сказала мне Мария.

– Да, ваше высочество, – кланяясь, ответила я.

– Говори по-испански, – велел мне сэр Роберт.

Я снова поклонилась и сказала, что рада находиться при дворе.

Лицо принцессы просияло. Ей было приятно услышать родной язык ее матери.

– Из какой провинции ты родом? – все так же по-английски спросила она, но уже с интересом.

– Из Кастилии, ваше высочество, – мгновенно солгала я.

Мне очень не хотелось, чтобы принцесса узнала о гибели моей матери и нашем бегстве из Арагона.

– А что заставило тебя приехать в Англию?

Я была готова к этому вопросу. Мы с отцом перебрали все возможные ответы и выбрали самый безопасный.

– Мой отец – талантливый ученый, – сказала я. – В его библиотеке собрано немало манускриптов, которые ему хотелось превратить в книги. Он давно мечтал работать в Лондоне. Это настоящая столица знаний и учености.

Улыбка принцессы сразу же погасла, а лицо посуровело.

– Наверное, твой отец распространяет Библию среди тех, кому не дано ее правильно понимать? – отчеканила Мария.

Проще всего было бы промолчать, поскольку каждое неверное слово могло повредить моему отцу. Я с надеждой посмотрела на Роберта Дадли, купившего у отца несколько экземпляров Библии, заново переведенной на английский язык.

– Ее отец печатает Библию только на латыни, – не моргнув глазом, соврал он. – Очень чистый перевод, ваше высочество. Ошибок совсем мало. Если желаете, Ханна принесет вам экземпляр.

– Мой отец сочтет за честь, – сказала я.

Принцесса кивнула.

– Ты ведь не просто шутиха. Я слышала, брат взял тебя из-за дара ясновидения. Может, ты и мне скажешь что-нибудь мудрое?

Я растерянно покачала головой.

– Я бы с радостью, ваше высочество, но эти слова я говорю не от себя. Они приходят ко мне. А так… что я могу вам сказать, когда вы намного мудрее меня?

– Моему наставнику Джону Ди она сказала, что видела ангела, сопровождавшего нас.

Эти слова заставили принцессу Марию посмотреть на меня с бо́льшим уважением.

– Но потом Ханна сказала моему отцу, что у него за спиной она никаких ангелов не видит.

– Так и сказала? – засмеялась принцесса. – А что твой отец? Его огорчило отсутствие ангелов за его спиной?

– Думаю, он этому не очень удивился, – ответил Роберт и тоже улыбнулся. – Ханна – славная девочка, и дар у нее подлинный. Ваш брат находит в ее словах немало утешения. Особенно когда обостряется его болезнь. Ханна умеет видеть и говорить правду, и королю это нравится.

– И в самом деле, такое при дворе – редкий дар, – подхватила принцесса Мария.

Она благосклонно кивнула мне, и я отошла. В это время снова заиграла музыка. Я продолжала следить за Робертом Дадли. Он велел двум молодым придворным дамам забавлять принцессу танцами. Заметив, что я смотрю на него, он одобрительно улыбнулся.


В тот вечер принцесса Мария не навещала брата в его покоях. Но когда она зашла к Эдуарду на следующий день, то вид короля потряс ее до глубины души. Горничные сплетничали, что Мария была «белой, как полотно». До сих пор она не представляла, насколько ее младший брат близок к смерти.

Причин задерживаться во дворце у Марии не было, и вскоре она уехала. За нею потянулась и вся ее свита. И вновь придворные кланялись принцессе, торопясь выказать ей свою верность. Половина из них втайне молились о том, чтобы после восшествия на престол Господь ниспослал ей забывчивость и она бы не вспомнила, как по приказам этих вельмож сжигали упрямых священников и разоряли церкви.

Я стояла у окна, наблюдая за этой игрой в самоуничижение, как вдруг кто-то осторожно дернул меня за рукав. Я обернулась и увидела улыбающегося Роберта Дадли.

– А я думала, вы вместе с отцом провожаете принцессу Марию.

– Как видишь, нет. Я разыскивал тебя.

– Меня?

– Хочу спросить: не окажешь ли ты мне одну услугу?

Я мигом покраснела.

– Конечно, – запинаясь, пробормотала я.

– Да не бойся ты, – улыбнулся он. – Услуга совсем небольшая. Мой наставник проводит опыт и попросил сходить за тобой, чтобы ты ему помогла. Согласна?

Я кивнула. Роберт взял меня под руку и повел в ту часть дворца, где находились покои герцога Нортумберлендского. Возле дверей стояли его стражники. Завидев любимого сына сэра Джона, они вытянулись в струнку и распахнули двери. Мы вошли. Большой зал был пуст – все сейчас находились в дворцовом саду, стараясь выказать преданность отъезжавшей принцессе Марии. Роберт повел меня дальше: по лестнице, затем по коридору – туда, где помещались его комнаты и библиотека. Окна библиотеки выходили во внутренний сад. Возле одного из них сидел Джон Ди.

– Здравствуй, Ханна Верде, – сказал он, когда мы вошли.

Я давно отвыкла слышать свою настоящую фамилию. Я не знала, как правильно отвечать, и потому лишь поклонилась и сказала:

– Да, сэр.

– Ханна согласилась тебе помочь. Но я пока не говорил ей, какая помощь нужна.

Мистер Ди поднялся из-за стола.

– У меня есть особое зеркало, – сообщил он. – Поскольку ты обладаешь даром, мне подумалось, что ты сумеешь увидеть лучи света, невидимые обычным зрением. Понимаешь?

Я ничего не поняла.

– Обычные чувства человека улавливают далеко не всё, – начал объяснять мне Джон Ди. – Есть звуки, которые мы не слышим. Запахи, недоступные нашему носу. Однако мы знаем об их существовании. Возможно, планеты и ангелы посылают нам лучи света. Мне думается, если иметь соответствующее стекло, их можно увидеть.

– Ох! – вырвалось у меня.

Наставник Роберта улыбнулся.

– Тебе не обязательно понимать мои слова. Замысел прост: раз ты тогда увидела ангела Уриэля, быть может, ты увидишь и эти лучи в моем зеркале.

– Если сэру Роберту это нужно, я согласна.

– У меня все готово. Идем.

Он повел меня в другую комнату с единственным окном. Плотная занавеска не пропускала холодный зимний свет. Посередине комнаты я увидела квадратный стол. Все его четыре ножки стояли на восковых печатях. Зеркало, о котором говорил мистер Ди, стояло в центре стола. Это было удивительно красивое зеркало в золотой оправе. Края зеркала были скошены под углом, а стекло обладало удивительным свойством придавать всему золотистое сияние. Я заглянула туда и увидела не мальчика-девочку в шутовском наряде, а юную женщину. На мгновение мне показалось, что я вижу свою мать. Она ласково мне улыбалась, а потом характерным движением повернула голову.

– Ой! – вскрикнула я.

– Ты что-то видела? – с волнением в голосе спросил Ди.

– Мне показалось, что я вижу… свою мать, – прошептала я.

– Ты слышишь ее? – спросил он.

Чувствовалось, мои слова взволновали его еще сильнее.

Я всем сердцем желала снова увидеть мать и услышать ее, но видела лишь свое лицо. От близких слез мои глаза стали еще больше и темнее.

– Мамы здесь нет, – вздохнула я. – Я бы отдала все на свете, только бы услышать ее голос. Но я ничего не слышу. Она от меня ушла. Мне показалось, что я видела ее. Недолго, всего мгновение. Но может, только показалось. Сейчас я вижу в зеркале лишь свое лицо.

– Теперь закрой глаза и внимательно слушай молитву, которую я буду читать, – велел мне Ди. – Когда произнесешь «аминь», снова откроешь глаза и скажешь мне, что ты видишь. Ты готова?

Я закрыла глаза и услышала, как он осторожно гасит свечи, освещавшие комнату. У меня за спиной замер сэр Роберт. Мне очень хотелось угодить ему.

– Готова, – прошептала я.

Джон Ди начал читать длинную молитву. Латинские слова он произносил с сильным английским акцентом, но я их понимала. Это была молитва с просьбой о водительстве и с просьбой к ангелам спуститься и защитить то, что мы собирались сделать. В конце его молитвы я прошептала: «Аминь» – и открыла глаза.

В комнате не горело ни одной свечи. Зеркало смотрелось черным островком, отражавшим темноту. Я ничего не видела.

– Скажи нам, когда умрет король, – шепотом приказал мне мистер Ди.

Я всматривалась в темноту, но по-прежнему ничего не видела и не слышала.

Ничего.

– Назови день смерти короля, – вновь прошептал Ди.

Я ничего не видела и просто ждала, сама не знаю, чего. А вокруг была все та же темнота. Не слишком ли много они от меня хотели? Я не была греческой сивиллой. Я не была святой, которой раскрывались тайны. Я вглядывалась в темноту, пока у меня не началась резь в глазах. Сейчас я чувствовала себя не ясновидящей, а простой дурочкой. Рядом стоял один из величайших умов Англии и терпеливо ждал моего ответа.

Мне нужно было что-то говорить. Но что я им скажу? Что видения бывают у меня крайне редко и приходят неожиданно? Что они напрасно возлагают на меня такие надежды? Что лучше было бы им оставить меня в отцовском доме? Такие слова им не нужны. Они знали, кто я. Они избавили меня от многих опасностей. Можно сказать, они купили меня и теперь хотели получить выгоду от сделки. Я должна была что-то сказать им.

– Июль, – назвала я первый пришедший мне на ум месяц.

– Какого года? – тихо и вкрадчиво спросил мистер Ди.

Здравый смысл подсказывал мне: юный король долго на этом свете не задержится.

– Нынешнего, – неохотно произнесла я.

– А день?

– Шестой, – прошептала я.

У меня за спиной поскрипывало перо. Роберт Дадли торопливо записывал мои шутовские пророчества.

– Назови имя следующего правителя Англии, – шепотом потребовал мистер Ди.

Я уже собиралась назвать принцессу Марию и вдруг сказала:

– Джейн.

Откуда у меня выплыло это имя?

– Сама не знаю, почему я так сказала, – стала оправдываться я. – Сэр Роберт, простите меня. Я не знаю…

Джон Ди быстро схватил меня за подбородок и развернул мою голову к зеркалу.

– Не болтай от себя! – приказал он. – Говори только то, что видишь.

– Я ничего не вижу, – удрученно призналась я. – Простите. Простите меня, мистер Ди. Честное слово, я ничего не вижу.

– Имя короля, который придет после Джейн, – потребовал у меня Ди. – Постарайся увидеть его имя. У Джейн будет сын?

Я с радостью ответила бы «да», но язык совсем не двигался в пересохшем рту.

– Мне этого не увидеть, – призналась я. – Честное слово, я не вижу.

– Завершающая молитва, – объявил мистер Ди и усадил меня на стул.

Он снова стал молиться на латыни о благополучном завершении работы, о том, чтобы видения оказались истинными и чтобы наше гадание не причинило кому-либо вред ни в нашем мире, ни в иных мирах.

– Аминь, – уже с бо́льшим чувством произнесла я, понимая, что мы занимались опасным делом, граничащим с государственной изменой.

Я слышала, как Роберт Дадли встал и вышел. Я тоже вскочила и поспешила за ним.

– Вы этого хотели? – спросила я.

– Ты мне сказала правду или то, что, по-твоему, я хотел услышать?

– Нет! Я говорила то, что мне приходило.

Ведь не я же придумала имя «Джейн».

Роберт сердито посмотрел на меня.

– Ты серьезно? Учти, мисс Мальчик, если ты будешь стараться мне угодить, нам с Джоном Ди не будет от тебя никакого толку. Угодить мне ты можешь только единственным способом: видеть правду и говорить правду.

– Я не лгала!

Мое желание угодить ему и страх перед зеркалом Джона Ди отняли у меня все силы, и я даже заплакала.

– Сэр Роберт, я ничего не придумала!

Его лицо оставалось каменным.

– Клянешься?

– Да.

Он положил руку мне на плечо. У меня вздрагивала голова, и мне очень хотелось прижаться щекой к его прохладному рукаву, но я не посмела. Я замерла и молча смотрела на него.

– В таком случае ты мне очень помогла, – вдруг сказал он. – Этого я и хотел.

К нам вышел мистер Ди. Его лицо сияло.

– Ханна все-таки обладает даром ясновидения, – сказал он. – Я в этом снова убедился.

– Это вносит существенную лепту в твое дело? – спросил Роберт.

Джон Ди пожал плечами.

– Кто знает? Мы все – дети, бредущие в темноте. Но у нее есть дар ясновидения.

Он умолк, затем обратился ко мне:

– Ханна Верде, я должен тебе кое-что сказать.

– Да, сэр.

– Ты обладаешь ясновидением, поскольку чиста сердцем. Ради тебя самой и твоего дара, прошу тебя, отказывайся от всех предложений замужества, не позволяй, чтобы тебя соблазнили, и храни себя в чистоте.

Роберт Дадли удивленно хмыкнул.

Я почувствовала, что краснею. Полностью. До кончиков ушей.

– У меня нет плотских желаний, – почти шепотом ответила я, не решаясь взглянуть на сэра Роберта.

– Тогда твои видения будут истинными, – сказал мне Джон Ди.

– Но я все равно ничего не поняла, – возразила я. – Кто такая Джейн? Разве в случае смерти его величества трон перейдет не к принцессе Марии?

Сэр Роберт приложил палец к моим губам, и я замолчала.

– Садись, – велел он и силой усадил меня на стул.

На другой стул он сел сам. Никогда еще его лицо не оказывалось так близко от моего.

– Мисс Мальчик, ты сегодня дважды увидела такое, за что нас всех могли бы отправить на виселицу.

– Почему? – спросила я, чувствуя бешено заколотившееся сердце.

– Заглянув в то зеркало, ты подвергла всех нас смертельной опасности.

Я поднесла руку к щеке, будто хотела стереть с нее сажу.

– Сэр Роберт, вы о чем?

– О том, что здесь было, – никому ни слова. Составление гороскопа короля приравнивается к государственной измене. Наказание за это – смерть. Сегодня ты составила его гороскоп и предсказала дату его смерти. Ты хочешь увидеть меня поднимающимся на эшафот?

– Нет! Я…

– А сама взойти туда хочешь?

– Нет, – дрожащим голосом ответила я. – Сэр Роберт, мне страшно.

– Тогда храни молчание. Никому ни слова. Даже своему отцу. А что касается Джейн из зеркала…

Я ждала.

– Просто забудь все, что видела. Забудь даже то, что я просил тебя заглянуть в зеркало. Забудь про само зеркало и про ту комнату.

– Мне больше не придется в него заглядывать? – спросила я.

– Все зависит от твоего согласия. Не захочешь – я больше не заведу разговор о зеркале. Но сейчас ты должна о нем забыть.

Он соблазнительно улыбнулся.

– Это моя личная просьба, – прошептал Роберт Дадли. – Я прошу тебя, как твой друг. Как человек, чью жизнь ты теперь держишь в своих руках.

– Понимаю, – только и могла ответить я, чувствуя, как у меня подгибаются колени.


В феврале двор перебрался в Гринвичский дворец. Ходили слухи, что королю стало лучше. Однако за все это время он не посылал ни за мной, ни за Уиллом Соммерсом. Он не звал музыкантов, не хотел ни с кем беседовать и не появлялся на обедах. Я уже привыкла, что дворец полон врачей. Их можно было сразу узнать по блузам. Иногда они сбивались в кучки и о чем-то шептались. На все расспросы придворных они отвечали очень уклончиво, тщательно взвешивая каждое слово. И вдруг с какого-то момента врачи стали исчезать. Время шло, а новостей о выздоровлении короля так и не было. Бодрые заявления врачей о пиявках, способных очистить кровь юного короля, и микроскопических дозах яда, убивающего болезнь, уже не вызывали доверия. Герцог Нортумберлендский – отец Роберта – вел себя так, словно был некоронованным королем. За обедом он сидел справа от пустого трона. Он возглавлял еженедельные заседания государственного совета, но при этом не уставал говорить всем и каждому, что королю становится все лучше. По словам герцога, король ждет не дождется наступления теплых дней и даже думает о летних путешествиях.

Я молчала. Мне платили за внезапно сказанные слова и за слова неуместные. Вряд ли сейчас было что-то более неуместное, чем правда о юном короле, оказавшемся почти что узником своего главного придворного. Я не могла сказать, что Эдуард умирает без общения и заботы, что все сколько-нибудь значительные люди в Англии думают сейчас о короне, а не о самом юноше, и это великая жестокость. Эдуард был совсем еще мальчишкой – всего на два года старше меня. Он остался без отца и матери. По сути, его бросили умирать. А вокруг меня придворные убеждали друг друга, что пятнадцатилетний король этим летом непременно женится. Я не знала, о чем думал Эдуард, когда кашель отпускал его истерзанные легкие. Но явно не о женитьбе. Я и без своего дара отчетливо видела, что меня окружают почти сплошь лжецы и мошенники.

А пока юный король исторгал из себя новые комки черной желчи, придворные деловито хлопотали себе пенсионы и доходные должности, отдавали внаем земли монастырей, закрытых из благочестия и потом разграбленных из алчности. И все это было в порядке вещей. Никто не противился, никто не смел слова сказать. Говорить правду этому двору лжецов? Правда им нужна не больше, чем залитой нечистотами Флит-стрит – ангел Уриэль. И потому я молчала. Я ходила, стараясь не поднимать головы, а за обедом садилась рядом с Уиллом Соммерсом и тоже молчала.

У меня появилось новое занятие. Как-то Джон Ди спросил меня, не соглашусь ли я стать его чтицей. Он жаловался на то, что его глаза быстро утомляются. Мой отец прислал ему манускрипты, читать которые куда сподручнее молодым глазам.

– Я не очень хорошо читаю, – осторожно сказала я.

Мы шли по залитой солнцем галерее, чьи окна смотрели на реку: он – впереди, а я – за ним. Услышав мои слова, мистер Ди остановился.

– Ты – очень осторожная юная дама, – улыбнулся он, повернувшись ко мне. – В нынешние переменчивые времена такая осторожность не помешает. Но меня и сэра Роберта ты можешь не опасаться. Полагаю, ты бегло читаешь по-английски и по-латыни. Я прав?

Я кивнула.

– Естественно, ты прекрасно читаешь по-испански и, возможно, по-французски.

Я молчала. Его слова насчет испанского меня не удивили – как же я могла не уметь читать на своем родном языке? А вот французский… должно быть, он предположил, что за время нашего пребывания во Франции я в какой-то мере освоила французский.

Мистер Ди подошел ко мне почти вплотную и прошептал на ухо:

– А по-гречески умеешь читать? Мне нужен человек, умеющий читать по-гречески.

Будь я постарше и поумнее, я бы солгала и сказала бы, что по-гречески не читаю. Но мне было всего четырнадцать, и я гордилась своими способностями. Мама сама учила меня греческому и еврейскому, а отец называл меня маленькой ученой и говорил, что я ничем не уступаю мальчишкам.

– Да, – сказала я. – Я умею читать и по-гречески, и по-еврейски.

– По-еврейски? – переспросил мистер Ди, и его интерес ко мне еще повысился. – Боже милостивый, что же ты могла читать на еврейском? Неужели ты видела Тору?

Я поняла: дальше надо молчать. Если я скажу «да», если признаюсь, что читала еврейские законы и молитвы, Джон Ди без труда додумает все остальное и догадается, кто мы такие. Я не знала, как он отнесется к евреям, втайне соблюдавшим законы и обычаи своих предков. Мне вспомнились слова матери: «Из-за своего тщеславия ты когда-нибудь попадешь в беду». Раньше я думала, что эти слова касаются моей любви к красивым платьям и лентам для волос. Только сейчас, облаченная в шутовскую ливрею, я осознала грех тщеславия. Я гордилась своей ученостью, за что могла жестоко поплатиться.

– Мистер Ди… – в ужасе прошептала я.

Он улыбнулся.

– Я, как только вас увидел, сразу понял, что из Испании вы не уехали, а бежали, – мягко сказал он. – Я подумал: вы те, кого испанцы называют conversos[3]Обращенные (исп.).. Но я не собирался об этом говорить. Ни мне, ни сэру Роберту не свойственно преследовать людей за веру их отцов. В особенности за ту веру, которую они отринули. Ты же ходишь в церковь? Соблюдаешь обряды? И веришь в Иисуса Христа и Его милосердие?

– Конечно, мистер Ди. А как же иначе?

Думаю, он и без меня знал: нет более благочестивого христианина, чем еврей, пытающийся быть невидимым.

– Я мечтаю о временах, когда мы преодолеем разделения по религиозным особенностям и устремимся непосредственно к истине. Некоторые думают, что не существует ни Бога, ни Аллаха, ни Элохим…

Услышав священные имена, я не удержалась от вопроса:

– Мистер Ди, так вы – один из избранных?

Он покачал головой.

– Я верю в существование создателя, великого творца мира, но имени его я не знаю. Я знаю имена, данные ему человеком. Так с какой стати я должен предпочитать какое-то одно имя другому? Я хочу познать Священную Природу творца. Я хочу заручиться помощью его ангелов. Хочу научиться делать золото из простых металлов и святое из низменного.

Он замолчал.

– Тебе мои слова о чем-нибудь говорят?

Я старалась ничем не выдать своих чувств. Когда мы жили в Испании, в отцовской библиотеке я видела книги, рассказывающие о тайнах создания мира. Отец позволял их читать лишь у себя. Я помню, как к нему приходил еврейский талмудист. Другим постоянным читателем этих книг был монах-иезуит, стремившийся узнать тайны, лежавшие за пределами его ордена.

– Алхимия? – тихо спросила я.

Джон Ди кивнул.

– Творец дал нам мир, полный загадок. Но я уверен: когда-нибудь мы их разгадаем. Сейчас мы знаем очень мало, а церковь противится тому, чтобы мы знали больше. И в этом католическая церковь папы и реформированная церковь английского короля схожи. Обе церкви, а также законы страны требуют: не задавайте вопросов и не сомневайтесь в том, что вам вбивают в головы. Но я очень сомневаюсь, чтобы Бог мог запретить нам познание мира. Мир, который Он создал, – это громадный механизм. Великолепный, восхитительный, не знающий сбоев. Механизм Бога действует и развивается по своим законам. Когда-нибудь мы поймем если не все, то хотя бы главные законы. Алхимия – это искусство перемен. Алхимия позволяет узнать суть вещей. Познав ее, мы сами сможем творить их. Постигнув знания Бога, мы станем ангелами…

Он снова замолчал, затем шепотом спросил:

– У твоего отца много трудов по алхимии? Он показывал мне лишь религиозные трактаты. А нет ли у него часом алхимических трактатов на еврейском? Ты согласишься почитать их мне?

– Я знаю лишь разрешенные книги, – с прежней осторожностью сказала я. – Мой отец не держит дома запрещенных книг.

Даже этому доброму человеку, поведавшему мне свои секреты, я не решалась сказать правду. Меня с детства приучали к полной скрытности. Даже в самые безмятежные моменты мир оставался опасным. Эта двойственность была у меня в крови.

– Мистер Ди, я хотя и читаю по-еврейски, но еврейских молитв не знаю. Мы с отцом – добропорядочные христиане. Он никогда не показывал мне никаких алхимических трактатов, поскольку их у него нет. Я еще слишком мала, чтобы понимать подобные книги. И даже не знаю, позволил бы он мне читать вам на еврейском языке.

– Я сам спрошу твоего отца и уверен, что он разрешит, – самоуверенно ответил Джон Ди. – Умение читать по-еврейски – это Божий дар. Способность к языкам – признак чистого сердца. Еврейский язык – язык ангелов. Он позволяет смертным быть ближе к Богу, чем любой другой язык. Ты об этом знала?

Я покачала головой.

– На еврейском Бог разговаривал с Адамом и Евой в раю, – все более воодушевляясь, продолжал Джон Ди. – Этот язык после грехопадения и изгнания они принесли на землю. Но сдается мне, что есть еще один язык, превосходящий еврейский. На том языке Бог общается с небесными созданиями. Я очень надеюсь найти путь к тому языку. И легче всего искать этот путь, читая еврейские трактаты. Из других языков, ведущих в том же направлении, назову греческий и персидский. Но персидского ты, конечно же, не знаешь? И никаких арабских языков тоже?

– Нет.

– Ничего страшного. Ты будешь приходить ко мне по утрам и читать мне в течение часа. И мы с тобой продвинемся очень далеко.

– Если сэр Роберт позволит мне приходить к вам.

Мистер Ди улыбнулся.

– Дорогая девочка, ты ведь будешь помогать мне не в каких-нибудь пустяшных занятиях. Ты поможешь мне понять ни много ни мало, как смысл всех вещей. Это ключ ко Вселенной, и мы сейчас находимся лишь в самом начале. Есть законы. Неизменные законы. Они управляют движением планет, морскими приливами и отношениями между людьми. Я знаю… я абсолютно уверен, что все это взаимосвязано: моря, планеты и история человечества. При Божьем соизволении и наших знаниях мы можем открыть и познать эти законы. А когда мы их познаем…

Джон Ди отер рукавом вспотевший лоб.

– Тогда мы познаем все на свете.

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Комментарии:
Написать комментарий

Комментарии

Добавить комментарий