ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. РАБСТВО

Онлайн чтение книги В ожидании козы
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. РАБСТВО

«Толя! Господи! Толя!»

В один из вечеров, когда мы вместе с соседом-бухгалтером сидели дома за столом и пили чай, я вдруг случайно посмотрел в окно и увидел, что со двора глядит черное, заросшее лицо. Это было настолько неожиданно, что я оцепенел.

– Там… кто-то… – прошептал я.

Мать глянула и страшно закричала. Я еще никогда не слышал, чтобы так кричали.

– Толя! Господи! Толя!

И кинулась в сени. Оттуда ее принес на руках небритый человек в грязной шинели, с рюкзаком за плечами. Я сразу понял: это пришел наш погибший отец.

Бухгалтер, видно, тоже догадался. Он боком доковылял до дверей, сказал: «До свиданьица» и вывалился в сени.

Наш отец погиб на фронте в 1944 году. В комоде лежала желтая похоронка: «Пал смертью храбрых, защищая Родину…» До этого отец учился в военном училище, потом воевал на финском фронте, и я его плохо помнил. О моем младшем брате Ваде и говорить нечего.

Мы уже как-то привыкли к мысли, что нашим отцом будет сосед, хромой бухгалтер из госбанка. Он приходил почти каждый вечер и нравился нам с Вадом. Сидит и молчит, чай пьет. Попьет, расчешется и опять пьет. Ко мне и Ваду он относился уважительно, называл на «вы», а самое главное – умел держать язык за зубами. Один раз он застал нас за починкой примуса и не продал, хотя примус потом взорвался и мы целую неделю сидели без чая, пока не достали новый. Без чая бухгалтер мучился. Он не знал, что можно еще делать, пыхтел и без конца расчесывался.

– Рассказали бы что, Семен Абрамыч, – просила мать. – Про смешной случай какой или приключение.

Бухгалтер задумывался, потом хлопал себя по коленям:

– Однажды… у меня дебет не сошелся с кредитом.

И так сильно смеялся, что со стола улетали мухи.

В тех случаях, когда мы не ночевали дома (иногда мы с пацанами совершали путешествия на товарняках), мы шли к бухгалтеру и просили сказать матери, что были у него. Семен Абрамович охотно соглашался.

Бывать у бухгалтера мы любили. Хотя он жил один, но в доме всегда было прибрано и чисто. Везде белые занавесочки, даже на зеркале, и чтобы посмотреться, надо было раздвинуть шторки. На стенах висело много разных красивых плакатов, но все они были почему-то мрачного содержания: то боец бросался с бутылкой горючей смеси под танк, то немцы жгли хату, то дети играли на мостовой, а на них мчалась машина. Вообще жилище бухгалтера сильно отличалось от нашего: там имелась большая этажерка, полная аккуратно переплетенных отчетов. На комоде стояли гипсовые кошечки, собачки, слоники, а посредине возвышался толстый тяжелый кот, набитый мелочью. Над кроватью висел ковер с очень красивым рисунком, где были замок, озеро, лебеди, царевна с царевичем и еще много всякой всячины. Этот ковер я рассматривал, наверно, уже раз двадцать и все равно каждый раз находил все новые и новые детали.

Когда мы приходили, бухгалтер доставал с полки большую банку, полную слипшихся круглых конфет, и давал ровно по две штуки. Пока мы вежливо сосали, он работал: что-то писал и щелкал на счетах. В это время вид у Семена Абрамовича был очень внушительный и ученый.

Даже в будни бухгалтер одевался очень аккуратно: на нем всегда был, несмотря на жару, выглаженный костюм в полосочку. В карманчике пиджака – разноцветные заточенные карандаши, расческа, очки. На шее – с огромным узлом шелковый галстук.

Всех людей бухгалтер делил на две неравные группы: культурных и некультурных. Люди культурные – их меньшинство, – это те, кто работает в учреждениях, чисто одевается, читает газеты. Особенно Семен Абрамович ценил тех, кто имел красивый почерк и мог быстро в уме умножать и делить. Сам бухгалтер писал очень красиво, а о счете и говорить нечего: умножить, например, в уме 35 на 47 ему было раз плюнуть.

Некультурные же люди – все остальные.

Нашей матери бухгалтер говорил, что когда у него будет семья, то в ней все будет культурно. Он не позволит своей жене заниматься физическим трудом, а устроит ее в банк или аптеку и выпишет журнал «Работница». Детей же он отдаст учиться на ревизоров, даже если вдруг окажется, что это дети не родные. У него мягкое сердце, и он будет их любить, как отец.

Услышав слово «отец», мать начинала плакать. Бухгалтер нервничал, еще больше пил чаю и чаще расчесывался.

– Ничего… – бормотал он. – Еще неизвестно, как лучше… Может, попадется хороший человек, культурный… со своим домом…

Всем было ясно, о ком идет речь, но мать делала вид, что ей непонятно. Она все оттягивала свадьбу и сильно плакала по ночам в подушку.

При случае я всегда расхваливал матери бухгалтера. Если уж нет настоящего отца, то лучшего, чем бухгалтер, наверно, и не найти.

О настоящем отце я знал очень мало. Помнил только, что у него были усы и красное обветренное лицо. Когда у нас происходили конфликты с матерью, она всегда вспоминала отца. По ее словам, это был человек очень сильный, строгий, с железным характером. Мы бы у него «ходили как шелковые». Отец не позволил бы нам гонять целыми днями без дела. Сам он работал кузнецом, слесарем, конюхом, имел золотые руки и любил, когда все вокруг работали.

В первые часы мне не удалось рассмотреть своего отца, так как мы все были заняты матерью. Она несколько раз падала в обморок. Говорит, говорит с отцом, вдруг упадет на пол, и почти не дышит. Но потом, она немного успокоилась, отец умылся и стал распаковывать свой рюкзак. Он достал оттуда консервы, сало, зеленую фляжку со спиртом, большой кусок белой атласной материи.

– Это тебе на платье, невеста, – сказал он матери, – Из парашюта…

Мать взяла материю, подошла к зеркалу и распустила кусок до пола.

Фигурой она действительно была похожа на невесту – тоненькая, а лицо обветренное и морщинистое…

– Господи, старая-то какая… – Мать опустила руки и заплакала.

– Ну, ну, – отец отобрал шелк, – ты у меня еще красавица. А что же мальцам подарить? Игрушек у меня нет…

– Игрушки… – сказала мать. – Для них порох да бомбы игрушки.

– Нате-ка вам планшет. В школу будете книжки носить.

– А противогаза у вас нет? – спросил я.

– Нет… – отец погладил меня по голове. – Какой большой ты стал… А зачем тебе противогаз?

– На пращи, – ответила за меня мать. – Воробьев да стекла бить. Они и планшет порежут. Такие разбойники… Слава богу, ты пришел…

– Ничего, они хорошие ребята, – сказал отец. – Ишь, какие орлы. Со старшим уже можно выпить. Сколько тебе, Виктор?

– Четырнадцать.

– Верно.

Отец усадил нас рядом с собой и взял фляжку. Матери и мне он лишь слегка плеснул в стаканы, а себе налил полкружки.

– За победу! – сказал он и выпил все до дна, не поморщившись.

– За то, что… живой, – мать поперхнулась и зарыдала. – Теперь… у детишек… отец… Есть отец… Толя! Господи! Толя!

Этот вечер прошел словно во сне. Верилось и не верилось, что сидящий рядом жилистый человек с длинными черными усами мой настоящий отец. Мать, наверно, испытывала то же самое. Она или закрывала глаза и качала головой, слушая бессвязную речь отца, или подходила к нему и плакала, упав на плечо, а то, не стесняясь нас, начинала обнимать и целовать.

Отец много говорил, перебивая сам себя, перескакивая с одного случая на другой. То он рассказывал, как попал в окружение, то про первый бой, то как убили друга, то про войну в партизанах, то про Францию, куда он попал в конце войны.

Я много читал книг про войну, но приключения отца были похлеще любой книги. Рассказывая, отец сильно волновался: лицо шло красными пятнами, руки дрожали.

– Ладно, ладно, – мать завинтила фляжку. – Потом доскажешь. Иди ложись…

Она отвела отца в спальню и стала снимать с него сапоги.

– Постой, я сам… – бормотал отец и счастливо улыбался, гладя мать по волосам. – Я же не раненый… Это раненым…

Мы взяли по куску сала, планшет и улизнули во двор. Было уже темно, но я разглядел, что возле нашей калитки кто-то стоит. Это оказался сосед-бухгалтер.

– Это… отец? – спросил он хриплым голосом.

– Ага, – ответил Вад, жуя сало. – Он в партизанах воевал и во Франции был. Видали, какой планшет?

Семен Абрамович взял планшет и помял его в руках.

– На подметки хорош…

– А матери он целый парашют принес.

– Ну, ладно, я пошел, – сказал бухгалтер. – Мне еще отчет делать… Вы заходите…

Семен Абрамович ушел, хромая сильнее, чем всегда.

– Переживает, – сказал Вад.

– А как же ты хотел? Никто даже и не думал…

– Пацаны подохнут от зависти. Теперь мы с ним и фрица откопаем, и сторожу накостыляем, и итальянку разминируем.

– Ты думаешь, он будет ходить с нами? – усомнился я.

– А что ему еще делать? С войны отдохнуть надо.

Вад был прав. Все, кто приходил с войны, обычно первое время отдыхали: пили, ходили по улицам с гармошкой, ловили на речке рыбу.

На завтра у нас были обширные планы. Мы решили посвятить в них отца.

Первое недоразумение

Отец проспал, наверно, часов до девяти. В это время мы бы уже были бог знает где – в отличие от других пацанов мы с братом любили рано вставать, – но сейчас мы слонялись по дому и изнывали от безделья. Мать давно уже приготовила завтрак, а отец все спал. Спал он очень неспокойно. В щель было видно, как он ворочался, хмурил лицо.

– Наверно, ему про войну снится, – сказал Вад. – Вот бы посмотреть.

Когда мать ушла за водой, мы пробрались в спальню и стали разглядывать отца. Из-под одеяла виднелись грудь и руки. Они были все в шрамах.

– Это собаки, – сказал я. – Помнишь?

– Ага… даже на горле…

– И пальцев на ноге нет…

– Где? – Вад нагнулся и уронил планшет, с которым не расставался со вчерашнего вечера.

От звука отец проснулся. Он сел и уставился на нас немигающим взглядом. Очевидно, не мог понять, где находится.

– А… это вы, орлы… Идите сюда… Что делаете?

– Вы мины разминировать умеете? – спросил Вад.

– Приходилось. А зачем вам?

– Тут рядом итальянская машина заминирована. Вот бы ее раскурочить.

– Мины – дело рискованное, – оказал отец. – Пошли лучше завтракать.

После завтрака отец вышел на крыльцо покурить. Мы уселись рядом.

– Может, сходим к машине? – опять опросил Вад. Отец пыхнул цигаркой.

– Давайте плетень обмажем. Совсем завалился. Вы сходите на базар и насобирайте соломы, а я пока приготовлю глину.

Мы с Вадом уставились друг на друга. Вот это номер!

– Нам плетень не нужен, – сказал я. – Коров и коз на нашей улице совсем нет.

– Все равно непорядок, когда дом разгорожен, – отец встал, поднял половинку кирпича и аккуратно потушил об него окурок. – Крыша у нас тоже вся дырявая. Так нельзя. Надо было толем залатать. Ты, Виктор, уже большой…

Мы с Вадом одновременно подняли головы и посмотрели на крышу.

Действительно, какой-то гад забросил колесо от тачки и разбил несколько черепиц.

– Ерунда, – махнул я рукой. – Даже в самый сильный дождь не протекает.

– Не протекает, так может протечь. Ну пошли, за работу. Пока мать обед приготовит, мы сделаем плетень.

– Может, лучше вечером? Сегодня будет жаркий день.

– Чего терять зря время? – Отец направился к плетню и стал его разбирать.

Мы потоптались. Потом взяли мешки и поплелись на базар. Вот тебе и фриц, итальянка, речка и грибы.

– Какой деловой, – сказал Вад. – И отдыхать не хочет.

– Это ему в охотку, – успокоил я брата – Соскучился по дому. День-два повозится, и надоест.

Может быть, мы и принесли бы солому. Даже наверняка бы принесли, потому что дело это нетрудное, но когда мы явились с мешками на базар, туда как раз приехал цирк, и мы проторчали возле него весь день, наблюдая, как проворные люди в блатных кепочках таскали клетки со зверями и натягивали на колья брезент. Про солому мы совсем забыли, тем более что мешки куда-то задевались. Только к вечеру, когда цирк был установлен, пустые желудки напомнили нам, что пора идти домой.

Подойдя к дому, мы не узнали его. Стены были свежевыбелены, крыша залатана, но самое главное – наш растрепанный, хилый плетень превратился в прочную крепкую ограду. Во дворе тоже были изменения: трава выкошена, дорожка к уборной посыпана песком.

Когда мы вошли, отец с матерью ужинали.

– Я тебе говорила, – сказала мать. – К ночи явятся.

– Где были? – спросил отец.

– На базаре. Цирк приехал, – бодро сказал я.

– Мешки в сарай положили?

– Их у нас украли…

– Толя! – закричала мать. – Ты видишь? Ты теперь видишь? Новые мешки! Я за них пятьсот рублей отдала. Накажи их, негодяев!

– Садитесь есть, – сказал отец строго. – На первый раз прощаю, но чтобы этого больше не было. Раз родители сказали – надо выполнять.

– Выполнять… – подхватила мать. – Я уж и слово это забыла. Совсем от рук отбились! С утра до ночи гоняют по лесу да на речке. Недавно мину приволокли. Страшная, вся ржавая, а они давай ее молотками дубасить.

– Это не мина, а фаустпатрон, – сказал я. – Он был разряженный.

Отец нахмурился:

– Нашли игрушку.

– Недавно такой страшный случай был… лежал в лесу снаряд…

– Не снаряд, а бомба.

– Я вижу, ты все знаешь, – недовольно заметил отец.

– Они этим порохом всю комнату захламили. Гильзы какие-то… Вон посмотри. – Мать показала на подоконник, где действительно валялось несколько гильз.

– Где это они достают?

– Тут такие бои шли. Кругом начинено этой гадостью. Военные рвут-рвут, а все равно ее везде полно. Недавно шла с работы, споткнулась о камень, а там мина Я так и обмерла.

– Знаю эту мину, – вмешался я – На дорожке, за садом? Это сплющенный котелок.

– Толя, ты им запрети без разрешения из дому уходить. Каждый день гоняют. Встанешь утром, а их уже нет. Извелась я совсем. Только и думаешь о них на работе. Как услышу взрыв, аж затрясусь вся…

– Ну, теперь некогда гонять. Будут помогать мне по хозяйству. Сарай перекрыть надо, лебеды на зиму заготовить, картошку перебрать. Пропа?сть картошка может, осклизла вся. Завтра встанем пораньше.

– Мы собирались на речку, – сказал я.

– Сделаем дело – тогда все вместе сходим. И мать возьмем… Теперь я одних вас никуда не пущу. Не хватало, чтобы подорвались на мине.

– За нас вы можете не волноваться. Мы тут все окрестности знаем.

– Называйте его на «ты», – сказала мать. – Это же ваш родной отец. Отец… Господи, Толя!

Мать упала головой на стол и зарыдала. Отец стал ее успокаивать.

Мы с Вадом молча сидели за столом. Я знал, о чем думает Вад, а Вад знал, о чем думаю я. Мы думали о двух пацанах, которые ходят на речку в сопровождении родителей. Их прозвали братиками-исусиками. Это были тихие, прилизанные пацаны. Купались они около берега. Если братики-исусики заплывали чуть дальше, мать звала их назад: «Братики! Вернитесь-ка, утонете!» Над этими пацанами потешалась вся речка.

– Мы привыкли купаться одни, – сказал я, когда мать успокоилась и отец снова сел за стол.

– Мало ли что привыкли. Отвыкайте.

– Толя, ты им построже прикажи, – сказала мать, вытирая слезы. – Они могут и не послушаться. Мотнут завтра чуть свет и притащатся ночью.

– Могу и построже. Без моего разрешения – ни шагу из дому. Ясно?

– Даже в уборную?

Отец еще не знал, что я обладаю чувством юмора, и принял вопрос за чистую монету.

– В уборную можно.

– А к колодцу?

– Можно.

– А за грибами?

– Нельзя.

– Они растут у нас во дворе на навозной куче.

Отец перестал есть и посмотрел на меня. Мать заметила его взгляд.

– Ох, Толя! Такой насмешник. Как начнет над матерью издеваться. Плачу от них каждый день. Это он все в книгах научился. Ты бы проверил, что он за книги читает. Может, они плохие?

– Книги, – проворчал отец. – Книгами сыт не будешь… Меня отец чуть свет поднимал в кузню. От зари и до зари. Держу молоток, а глаза слипаются. Вот и все книги.

– Ну и что хорошего? – спросил я.

– Вот так всегда – ты ему слово, а он десять, – вставила мать свое любимое выражение.

– Не десять, а четыре.

– Толя, возьми их в руки, заставь работать как следует, а то ишь, совсем распустились. Мать ни во что ставят.

– Заставлю, будь спокойна. Вадим, подай воды.

– Чего? – не понял Вад.

– Сходи в сени и принеси воды.

Отец сказал это обычным тоном, но за столом наступила тишина. Еще никто и никогда не заставлял моего гордого брата вставать из-за стола и приносить что-то.

– Я схожу, – встала мать, но отец положил ей руку на плечо. – Сиди, ты и так намоталась.

Вад быстро посмотрел на меня и продолжал есть.

– Ты что, глухой?

Вад медленно отложил ложку, медленно встал, еле передвигая ноги, дотащился до дверей и пропал.

– Это он нарочно, – разъяснила мать. – Теперь через полчаса вернется. Попросишь какое дело сделать – неделю будут волынить.

– Придется за них взяться как следует. У тебя сохранился мой плотницкий инструмент? По вечерам буду учить их плотничать. Пока не устроюсь на работу, можно табуретки на продажу делать.

Табуретки… Я представил его себе сидящим на базаре перед грудой табуреток… «Кому табуретку? Налетай на табуретки!».

Нет, настоящий отец не нравился мне все больше и больше. Видно, нам не удастся найти общий язык.

– Принудительный труд, – сказал я, – широко использовался у древних римлян и греков. Это называлось рабствам. Но в дальнейшем человечество сознательно отказалось от него, так как труд рабов был непроизводительным сравнительно с трудом свободного человека.

Фраза получилась очень красивой. Отец даже перестал есть.

– В каком он классе?

– В седьмом.

Отец покачал головой.

– Шустрый. Понахватался.

– Поучи его, Толя, поучи. Такой огрызок.

– «Огрызок» – не литературное выражение.

– Ну хватит! – хлопнул отец рукой по столу. – Может, ты, Виктор, и умный, но родителей должен слушаться.

– Взаимоотношения детей и родителей должны строиться на принципах равенства и взаимного уважения, только в этом случае они принесут обоюдную пользу.

Вторая фраза получилась еще лучше первой.

– Может, он и вправду не то читает? – усомнился отец.

– Откуда я знаю. Меня целый день нету. А вдруг он с какой шпаной связался, они и учат всему. Недавно нашла на печке книжку, нарисованы одни страсти: то душат, то режут, то стреляют.

– Книжки перед чтением будешь показывать мне.

– И учебники?

– Хватит умничать!

Отец отодвинул от себя еду и стал читать лекцию на тему «Родители и дети». В это время вернулся Вад с кружкой воды. Он страшно медленно протащился по комнате, еще медленнее поставил кружку на стол и стал слушать лекцию. Лекция, видно, ему не нравилась, потому что брат мрачнел все больше и больше.

– Хочу каши, – вдруг сказал он.

На его слова отец не обратил внимания.

– Хочу каши, – сказал Вад громче и уточнил: – манной.

Это тоже осталось без внимания. Тогда Вад задрал вверх голову, как волк, и затянул:

– К-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-ши-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и, ка-а-а-а-а-ши-и-и-и-и-и… ка-а-а-а-а-ши-и-и-и-и.

Отец даже поперхнулся.

– Что с ним? – пробормотал он.

– Просит манной каши, – объяснила мать.

– Так дай.

– Где я возьму? Один раз отпускали за всю войну…

– Так что он, не понимает?

– Понимает. Нарочно доводит. Так каждый день.

– Ка-а-а-ши-и-и-и-и-и…

– А ну замолчи! – сказал отец.

– Да-а-а-а-а-й…

– А ну, кому говорю!

– Ха-а-а-чу-у-у-у-у…

Отец подскочил к Ваду и трепанул его за ухо. Ему не надо было этого делать. Вед был очень гордым человеком. Отец не успел отдернуть руку, как Вад вцепился в нее зубами. В ту же секунду тело Вада кувыркнулось в воздухе, и брат улетел на печку.

– Насилие – признак бессилия, – изрек я.

К этому времени отец, видно, уже крепко подзавелся. Он бросился ко мне и ухватил за шиворот. Я оставил в его руках воротник рубашки, юркнул между ног и скрылся под кроватью. Оттуда я перелез за сундук. Между сундуком и запечной дырой было немного свободного места. Я проскочил его удачно: отец в то время искал меня под кроватью. Оттуда торчали его толстые трофейные подошвы.

– Он за печкой, – сообщила мать.

К предательству я отнесся равнодушно. Щель между стеной и печкой была узкой, взрослому не пролезть. Отец поширял в ней скалкой и вернулся за стол.

Все время до сна разговор шел о нас.

– Встретили называется… – ворчал отец. – Довели до белого каления… Спешил, ждал, а тут пришлось на второй же день за уши драть…

– Ничего, ничего, – успокаивала его мать. – С ними надо только так. Видал, какие? Не понравилось, что работать заставляешь… Привыкли своевольничать… С ними еще построже надо, а то и тебе на шею сядут. Боюсь, вырастут хулиганами…

– Я за них завтра возьмусь… Да чтобы я на своего отца так…

Отец долго вспоминал своих родителей, а мать своих. Получалось, что отец с матерью в детстве работали с утра до вечера и были этим страшно довольны.

Ложась спать, отец громко объявил:

– Завтра – на картошку! Я сделаю из вас людей.

Я не выдержал и подал голос из-за печки:

– Вы считаете, достаточно перебрать кучу картошки, чтобы стать человеком?

Отец вскочил, но мать удержала его:

– Завтра, завтра… Ты устал… Пошли ложиться…

Когда они потушили лампу, ко мне пробрался Вад.

– Ну и как? – спросил я.

Брат промолчал. Он всегда молчал, когда был злой. А сейчас Вад даже сопел от злости.

– Что будем делать?

– Месть! – скрипнул зубами Вад.

Мы посоветовались и решили создать террористическую организацию «Братья свободы»


На следующий день мы встали чуть свет, чтобы опередить отца. Я наскоро сочинил воззвание и повесил его на стенку.

К СВОБОДНЫМ ГРАЖДАНАМ!

Вчера произошел государственный переворот. Власть захватил Диктатор. Во время званого ужина он публично изложил свою программу закабаления свободолюбивого народа. Он ввел палочную дисциплину и террор. Не выйдет! Народ не запугаешь! Создана партия «Братья свободы», которая поведет с Диктатором непримиримую борьбу.

ДОЛОЙ ДИКТАТУРУ!

НЕ ПОЙДЕМ НА КАРТОШКУ!

МЫ НЕ РАБЫ!

Затем мы осторожно вылезли на улицу. У меня было четыре плана: нагрянуть в совхозный сад, где уже созревали вишни; разрыть могилу, в которой, по точным сведениям, лежал фриц с пистолетом и фонариком «Даймон»; обыскать наконец итальянскую машину; отправиться на минное поле, где каждое утро собирались наши пацаны.

Все четыре плана были хороши, особенно если их сравнить с перебиранием картошки. Но меня больше всего беспокоила итальянская машина. В любую минуту могли нагрянуть рабочие и уволочь ее на свалку, и уж, конечно, не оставят нам ни шариков с рукояток, ни разных приборов.

Мы стали обсуждать план. Разговор шел такой:

– Вад, – сказал я, – пошли за вишнями, ты ведь любишь.

Мой брат проглотил слюну.

– Нет. От них болит живот.

– Тогда пойдем раскопаем фрица. Пистолет – мне, «Даймон» – тебе.

– Ишь хитрый какой.

– А куда еще? Не идти же раскурочивать итальянку? Еще подорвемся.

– Дрейфишь? Тогда я пойду один, – сказал Вад.

Ну и человек…

Итальянская машина – трехтонный грузовик – находилась сразу же за городом в небольшой поросшей кустарником балке.

Мы легли недалеко на пригорке и в который уже раз принялись разглядывать ярко-желтый грузовик. Он был взорван. Кузов смят в лепешку, колес не было. Сохранилась лишь кабинка. Она удивительно здорово сохранилась. Даже блестела лаком, даже фары были, только крыша кабины сплющена так, что окна превратились в щели.

Эта-то подозрительно сохранившаяся кабинка и отпугивала мальчишек нашего города. Давно уже были обысканы, ободраны, «раскурочены» все на десять километров вокруг трофейные танкетки, зенитки, грузовики, и только к «итальянке» никто не решался приближаться. Было сильное подозрение, что она заминирована немцами. А что такое мины, мальчишки знали. Прошло уже больше года, как кончилась война, но у нас недели не проходило без взрыва, хотя саперы работали на полную катушку. Целыми грузовиками возили они мины за город и там взрывали.

А вот мы с Вадом ни одной царапинки не имели, хотя лазили везде не меньше других, а может, и больше. Без лишней скромности скажу – благодаря мне. Я умею логически мыслить.

Вот и сейчас.

– Представим, что мы итальянцы, – сказал я. – Мы что-то везем в этой машине. Вдруг прямое попадание в кузов. Мы скапустились. Мимо едут немцы. Они зарывают наши трупы возле дороги. Забирают все из машины, но видят, что мотор цел. Что они делают?

– Минируют, – пожимает плечами Вад.

– Представь себя минером. Где бы ты сделал вывод?

– У машины.

– Правильно. Для саперов. А для нас?

Вад сопит.

– Почему подрываются мальчишки? – спрашиваю я. – Потому, что немцы минируют все по два раза. Минеры сняли мину и ушли, довольные, а где-то рядом осталась вторая. Возле машины проходит тропинка. Видишь? Она идет как раз со стороны города. Немцы не дураки. Они знали, что рано или поздно пацаны придут к этой машине раскурочивать. Легче всего идти по тропинке. Значит, она…

Мы лежим и смотрим на тропинку, которая почти заросла лопухами, подорожником, одуванчиками. Над ней жужжат пчелы и дрожит густое лесное марево. Я представляю себя немцем. Я – толстый, маленький, потный – шагаю вдоль тропинки с ящиком и мотком тонкой проволоки. Жаркие ботинки натерли ноги. Далеко идти не хочется, я присаживаюсь вон на ту кочку. Сидя работать удобнее. Сучком делаю на дорожке канавку, кладу проволочку, засыпаю пылью.

«Фриц! – кричат мне с грузовика. – Кончай! Поехали!»

Сейчас… надо надежнее… Мальчишки обязательно придут к этой яркой, блестящей кабинке… Еще канавка, еще проволочка. Тьфу, черт… кусаются комары. Надо бы сделать еще один вывод, но неохота лезть вверх. Жарко, душно, хочется пить. Нет ли тут поблизости родника? Ага… вот он… Хорошо бы и его заминировать… Но очень уж жарко. Я шагаю к машине. Сверху мне протягивают руки…

– Ну что? – спрашивает Вад.

Я вздрагиваю.

– Мина возле вон той кочки, – говорю я.

Вад тут же вступает в спор:

– Нет, возле той.

Но я становлюсь на четвереньки и начинаю медленно спускаться вниз, ощупывая каждый миллиметр тропинки. Вад ползет за мной. Пыль сухая и горячая. Подло кусаются комары. С наших лбов катится пот и тонет в пыли тяжелыми ртутными шариками. До бугорка еще метров двадцать. Я разгибаюсь и вижу отца. Он идет по дорожке от города, смотря себе под ноги. Сразу видно партизана: кошачья походка, ни одного лишнего движения.

– Вад, – говорю я. – Глянь.

Брат оборачивается.

– Деру!

– Поздно…

Мы ползем в сторону и ложимся в высокие жирные лопухи. Пахнет паутиной, грибами и сыростью.

Отец идет быстро, черный, жилистый, в зеленых военных брюках и синей застиранной майке. Возле того места, где мы начали разминирование дорожки, отец останавливается. Видно, необычность следов озадачила его. Постояв, отец двигается дальше, еще ниже склонившись к земле. Вот уже поравнялся с нами. Мимо. Теперь отец идет по неразминированному пространству.

Я привстал. Вад схватил меня за руку.

– Пусть…

– Не говори чепухи.

Отец идет все дальше. До бугорка остается уже немного.

– Эй! – крикнул я. – Эй…

Он остановился. Прищурился на солнце.

– Так вот вы где! А ну-ка марш сюда!

Вад припустился бежать. Я за ним. Отец настиг нас в несколько прыжков, горячо задышал над самым ухом. Я сковырнулся ему под ноги. Это был испытанный прием, но он, наверно, знал его, так как перепрыгнул через меня и рухнул на Вада всем телом. Тот молча вцепился, по своему обыкновению, руками, зубами и ногами. Так они и пошли домой, обнявшись, как закадычные друзья. Время от времени Вад делал попытки укусить или поцарапаться, и тогда отец устраивал ему трепку. Я плелся сзади – не бросать же брата в беде.

Дома он выпорол нас ремнем, запер в комнате, а окна закрыл ставнями. Все это было очень непривычно. Раньше с нами так никто не обращался.

И это человек, которому мы спасли жизнь!

Мы объявляем голодовку

На следующий день рано утром нас погнали на принудительные работы, перебирать картошку. Возглавлял экспедицию Диктатор.

Картошка была вонючая и скользкая. Отец швырял ее, как транспортер. Но он был хозяин. А мы рабы. А рабский труд непроизводителен. Особенно непроизводителен был труд Вада. Брат бросит картошину, посмотрит в потолок, опять бросит. Сначала отец косился на нас и сердито сопел, а потом начал читать мораль. Не знаю, как на других, но на меня это действует отвратительно.

– Вад, – сказал я, – ты любишь скрипучие стулья.

– Нет, – ответил брат, подумав. – Не люблю.

– А раскаленные утюги ты любишь?

– Нет.

– А почему ты не любишь эти предметы?

Вад прекратил работу. Разговор его заинтересовал.

– Они скрипят и жгутся.

– В общем, отравляют людям жизнь, – обобщил я.

Отец навострил уши.

– Еще я не люблю банный лист. Как пристанет, не отдерешь. Но самая дрянная штука – картофельный клей. Сунь палец – и пропал. Не отстанет. И кто Его придумал? Как хорошо было жить без Него.

Мощный толчок свалил меня на кучу картофеля. Вад кинул картошку в ведро и не попал. Она попала в Диктатора. Тот выругался и кинулся на Вада. Я стал высыпать ведро в кучу, но промахнулся, и вся картошка угодила в спину Диктатора.

– Ах так, негодяи! – сказал он. – На отца руку поднимать? Пока на коленях не попросите прощения – не получите ни крошки хлеба.

С этими словами он захлопнул тяжелую дубовую дверь. Лязгнул замок. Наша взяла.

– Назло не буду есть до завтрашнего обеда, – сказал Вад. – А ты?

– И я.

– Давай поклянемся.

– Клянусь!

– Клянусь! Ты сильно хочешь?

– Так себе. Знал бы, наелся утром побольше.

– Выдержать запросто можно, только мать будет приставать.

– Наверняка. Будем молчать, и все.

– Ага.

С полчаса мы не разговаривали. В земляных стенах кто-то шевелился.

– Ты о чем думаешь? – спросил я Вада.

– Так… О Нем. Без Него хорошо было.

– Ага. Помнишь, как на пасеку… А в поезде… Вот житуха была.

– Вить…

– Чего?..

– А нельзя мать отговорить?.. Бухгалтер красивее…

– Не. Сейчас ничего не выйдет. Соскучилась она. Всю войну ведь не видела.

– А если на выбор: или он, или мы.

– Бесполезно.

– Тогда давай попросимся к хромому в сыновья.

– Без нее не возьмет.

– Может, дадим деру тогда?

Я задумался. Удрать куда-нибудь – это здорово, например, на юг, к морю.

– Где будем брать деньги? Не пойдешь же ты воровать?

– А побираться? Знаешь нищего на базаре?

Да, я знал этого нищего. Еще бы мне его не знать. С этим нищим у меня было связано приключение, при воспоминании о котором у меня на душе становится очень нехорошо. Я первый раз по-настоящему узнал, что такое страх.

Это был очень странный нищий. Он сидел на самом бойком месте, у базарных ворот, в черном, довольно чистом костюме, в белой рубашке, при галстуке и ничего не просил. Он просто сидел и провожал каждого глазами. Пожалуй, «глазами» – не то слово. Дело в том, что на лице у нищего была надета маска от противогаза, этакая свиная харя с огромными стеклянными глазами и хоботом. Это было настолько непривычное зрелище, что деньги сыпались на колени нищему почти непрерывно. Причем многие даже не читали надписи на дощечке возле него. А надпись была не менее удивительной, чем сам нищий. Вот что там было написано:

Я СЛЕП, ГЛУХ И НЕМ.

ИЗ-ЗА ПОВРЕЖДЕНИЯ КИШЕЧНОГО ТРАКТА Я МАЛО ЕМ

ДОКТОР МНЕ СКАЗАЛ: НЕ ПЕЙ.

НА ВАШИ ДЕНЬГИ Я КОРМЛЮ ДЕТЕЙ.

Этот нищий почему-то сильно интересовал меня. Я подолгу простаивал где-нибудь неподалеку, наблюдая за ним. Я установил, что он действительно слеп и глух (как-то на него чуть не опрокинулся воз с сеном, а он даже не пошевелился) и, хоть и провожает каждого «взглядом», но делает это наобум.

Ровно в шесть часов вечера нищий собирал свои пожитки и уходил.

Как-то раз я решил проследить за ним. Я довольно долго шел за нищим по узким улицам городка, держась на почтительном расстоянии, хотя он не мог ни увидеть, ни услышать меня.

Город кончился, а мы все шли. Начало темнеть. Я уже подумывал, не вернуться ли мне назад, как вдруг нищий исчез. Это случилось неожиданно. Шел человек по дороге, а потом как сквозь землю провалился. Я растерялся. Кругом были заросшие кустарником овраги. Ни одного дома, ни одной живой души. Вдруг я почувствовал за своей спиной движение. Я резко оглянулся и увидел нищего. Он на цыпочках крался ко мне. Это было так невероятно и страшно, что я чуть не упал, а потом припустился бежать и бежал до тех пор, пока не выбился из сил. Вот когда впервые я понял, что такое страх.

Я отомстил нищему-интеллигенту. Я заменил его дощечку. Теперь она читалась так:

Я НЕ СЛЕП, НЕ ГЛУХ, НЕ НЕМ

ИЗ-ЗА ПОВРЕЖДЕНИЯ КИШЕЧНОГО ТРАКТА Я МНОГО ЕМ

УРКИ МНЕ СКАЗАЛИ: ПЕЙ!

НА ВАШИ ДЕНЬГИ Я КОРМЛЮ ЗЕЛЕНЫХ ЗМЕЙ.

Нищий исчез в тот же день, и больше я его никогда не видел. Я очень долго боялся выходить из дому, так как опасался ответного удара, но его так и не последовало.

После этого стиха за мной прочно укоренилась слава поэта, и на меня приходили смотреть пацаны даже с другого конца города.

Нет, побираться мне не хотелось…

Часа полтора в подвале мы перенесли довольно легко. А потом в голову полезли вкусные вещи. Это самое противное, когда вспоминаются вкусные вещи.

Скоро появилась мать. Я сразу узнал ее шаги.

– Сыночки, идите кушать. Тюря готова.

Я даже зажмурился, так ясно увидел тюрю. С водой, мягким хлебом, постным маслом, луком.

– Хорошая тюря получилась, – пела мать. – Я туда много лука зеленого положила. Надо только попросить у отца прощения.

– Лиса Патрикеевна! – крикнул Вад.

– Какие упрямые… Что вам, трудно попросить прощения? Подумаешь, за уши отодрал. Отец ведь родной.

При напоминании о вчерашнем Вад засопел от злости.

– Пусть Он просит у нас! – крикнул брат. – Не съедим ни крошки!

– Мы официально объявляем голодовку, – оказал я. – Можешь передать это отцу. Мы требуем отмены рабства и возвращения всех демократических свобод. А именно: свободы передвижений, свободы слова, неприкосновенности личности.

– Это я вас избаловала, – сказала мать. – Я виновата. Вас надо еще не так.

Отец освободил нас только вечером. Загремел засов, дверь раскрылась.

– Завтра рано вставать, – сказал отец, вглядываясь в темноту. – Поэтому – ужинать и спать.

Мы вышли во двор, и у меня от свежего воздуха закружилась голова. Над плетнем торчал край огромного красного диска луны, зажигались первые звезды, по всему поселку лаяли собаки. Самое время нагрянуть в колхозный сад… Пацаны, наверно, уже залегли во рву, на краю… Пахнет полынью, чабрецом, впереди что-то шевелится черное, не то ветер раскачивает вишню, не то прячется сторож… Жуткий свист, Крики, топот с другого конца сада… ложная атака… А мы там временем бесшумно крадемся к вишням… Вдруг кто-то бежит, ломится через кусты смородины… Рвем наугад и, зажав в ладони листья и маленькие кислые вишни, мчимся что есть духу в поселок. Сзади собачий лай, далекие выстрелы, яркая ночная луна.

Отец словно прочитал мои мысли. Он крепко взял нас за руки повыше локтей и отвел в дом. В комнате ярко горела лампа, мать хлопотала возле стола. На столе стояла большая миска, полная тюри, возвышался глечик молока и лежала куча печеной румяной картошки.

– Мойте руки и быстрей за стол, – сказала мать. – Картошка уже простыла.

– Мы объявили голодовку, – напомнил я. – Жестокая, неоправданная расправа, заключение в сырую темницу – все это…

– Хватит ерундой заниматься! Помиритесь с отцом. Отец вас учил уму-разуму, – мать подтолкнула меня к отцу.

– Возвращаются ли нам демократические свободы?

– Чего? – спросил отец.

– Свобода слова, свобода передвижения, – начал я перечислять, но отец перебил меня:

– Завтра с утра косить лебеду – вот и вся свобода.

– Ну хватит, опять завелись! – Мать потянула Вада к столу. – Садись, с утра ничего не ел, дурачок. Желудок сморщится.

Вад проглотил слюну.

– Сначала пусть Он извинится, – сказал брат.

– Кто? – не поняла мать.

– Он, – Вад показал на отца пальцем, – что не будет драться.

– Ах ты, щенок! – рявкнул отец и смазал Вада по затылку. – Погоди, я до тебя доберусь. Ты еще ремня как следует не пробовал! Давай, мать, ужинать. Не хотят – не надо! Совсем распустились!

Они сели за стол и стали ужинать. Это было нелегкое зрелище, тем более, что мать все время соблазняла нас то тюрей, то картошкой, то молоком. Особенно ее волновало, что у Вада может сморщиться желудок. Мать даже сделала попытку насильно запихать Ваду в рот картошку, но брат выплюнул ее. Действительно, у Вада просто железная воля.

Остатки ужина мать не стала убирать, а накрыла газетой.

– Может, ночью съедите, – сказала она.

– Жди, – буркнул Вад.

Мы встретились с Вадом возле чашки с тюрей в три часа ночи, самый голодный час суток Мы сделали вид, что не узнали друг друга. Съели тюрю, выпили молоко и молча разошлись по своим кроватям. Какой с сонных спрос? Сонный человек может сделать что угодно.

Утром отец покосился на пустую чашку с явным удовольствием. Он ничего не сказал, но вид у него был довольный. Наверно, он решил, что сломил наше сопротивление. За завтраком отец был в хорошем настроении и долго рассуждал о пользе труда.

– Что умеют делать эти «братья свободы»? – вопрошал он.

– Ничего! – с готовностью отвечала мать, не спуская с Диктатора глаз.

– Я научу их всему.

– Кхм, – хмыкнул Вад и нахально запустил ложку в чашку с квасом.

– Сначала я их научу почтению к родителям, – отец хлопнул Вада ложкой по лбу. – Жди отца.

Никто никогда не бил моего брата ложкой по лбу. Это было неслыханным оскорблением. Вад рванулся вперед и заработал еще одну шишку. Я думал, что сейчас разыграется великое сражение, но ошибся. Вад вернулся на свое место и принялся за еду как ни в чем не бывало. Это было очень плохим признаком.

– Затем, – продолжал отец, – я научу их косить, делать кизяки, плотничать, кузнечить. Я сделаю из них людей.

Я ел квас с самым ироническим видом, на который был способен, но на душе у меня было скверно.

Кончив завтракать, отец сказал:

– Виктор пойдет со мной косить лебеду. А этот, нервный, пусть немного полечится на картошке. Норма – пять ведер. И попробуй не сделай.

В этот день мы впервые с братом разлучились. Вад покорно поплелся перебирать картошку (ох, не нравилась мне его сегодняшняя покорность), а мы с отцом стали собираться на косьбу.

Отец предусмотрел каждую мелочь. Он не забыл даже пришить завязки на мешки. Брусков для заточки косы он взял два, про запас. Тачку отец тщательно осмотрел, заменил сгнившую доску новой и смазал колеса. Делал он все это с явным удовольствием.

Когда мы уже собирались уезжать, из погреба показался Вад. Он тащил ведро с картошкой.

– Тяжело? – посочувствовал я.

Брат ничего не ответил, только засопел. Я посмотрел на него внимательно.

– Вад, не делай ничего сам. Слышишь? Я попробую с Ним поговорить.

Вад не ответил и потащил ведро в угол двора, где уже был настелен брезент. Я был твердо убежден, что он задумал что-то недоброе.

Император Веспасиан и его влияние на мою жизнь

Отец косил как заводной. Я едва успевал набивать и относить мешки. Часа через два я совсем выбился из сил, а он и не думал останавливаться. Его спина впереди, в черных пятнах пота, продолжала двигаться, как маятник ходиков. Вправо, влево… Вжик… вжик. Вправо, влево… Вжик… вжик… Солнце страшно напекло мне голову, дышать было нечем.

В общем, когда мы присели передохнуть, я был сильно злой. Отец же посмотрел на солнце и сказал:

– Высоко. До вечера еще мешков пять набьем.

Мы сжевали по котлете из картошки и попили теплой воды из зеленой фляжки. У отца было хорошее настроение.

– Крестьянин, – начал он рассуждать опять на ту же тему, – должен уметь делать все. И косить, и пахать, и сеять, и хлеб печь, и кузнечить.

Потом он перешел к моей личности.

– В твои годы я работал не хуже отца. Даже подумывал отделиться. А ты мешок набить не можешь. Придется заново набивать.

У меня ломило все тело, и я с ненавистью следил за солнцем, которое не думало опускаться.

– Будете мне помогать каждый день. Надо крышу починить, кизяков наделать, лебеды насушить. Кроликов разведем.

Делать кизяки… разводить кроликов… Прощай, лес, речка, могила фрица. Это было ужасно.

– Видите ли (я никак не мог привыкнуть называть его на «ты»), в сущности вы правы – чтобы жить, надо работать. Но, чтобы хорошо работать, надо любить свое дело, надо иметь талант, призвание. А у нас призвания к крестьянскому труду нет. Поэтому мы согласны помогать вам по мере сил и возможностей, только это должно делаться на добровольных началах.

Отец выслушал меня невнимательно.

– А к чему же у вас есть талант?

– Я пишу стихи…

– Стихи? – Отец был удивлен.

Я прочел стихи, которые написал нищему.

Стихи, кажется, произвели впечатление на отца, он задумался, но потом сказал:

– Стихи – не работа. Я хочу, чтобы ты был кузнецом! Кузнец – самая почетная профессия.

– Но вы забыли, что я этого не хочу.

– Захочешь. Любовь приходит во время работы.

Отцу, видно, надоел спор.

– Ну, поднимайся, пошли, – сказал он. – Время уже к вечеру. Брехать – не пахать.

Я понял, что выяснение отношений было бесполезной затеей.

– Я не пойду, – сказал я.

– Это почему же? – удивился отец.

– Эмансипация, – сказал я первое, что пришло в голову.

Отец был озадачен. Слово «эмансипация», видно, не было ему знакомо. Мы посидели молча.

– Ты любишь умничать, – буркнул наконец он. – А работать не любишь. Я заметил это сразу. Придется за тебя взяться как следует.

– Восприимчивость коры больших полушарий, – перебил я его, – зависит от внешних раздражителей, в частности от сигналов, падающих на заднюю стенку сетчатки.

– Ну и что?

– Как что? Получается градация интерпретаций.

Отец поднял на меня тяжелый немигающий взгляд. Он не знал, как поступить. С одной стороны, ему, видно, очень хотелось съездить мне по уху, с другой стороны – за ученость не бьют. Лицо отца налилось кровью.

– Ну вот что! – крикнул он. – Хотите вы или нет: я пришел! Пришел, и все! Будете слушаться! Нет – буду драть ремнем. Умники!

– Император Веспасиан никогда не злился, – сказал я.

– Кто? – машинально спросил отец.

– Веспасиан. Римский император. Разве вы не слышали про него?

Воцарилось молчание.

– Ах, ты…

Я вовремя увернулся от чугунной руки и отбежал в сторону.

– Вольности друзей, колкости стряпчих, строптивость философов нимало его не беспокоили. Ссыльный киник Деметрий, повстречав его в дороге, не пожелал ни встать перед ним, ни поздороваться и даже стал на него лаяться, но император только обозвал его псом.

Больше отец не мог выдержать. Он рванул за мной. Я припустился со всех ног.

Об императоре Веспасиане я узнал из разодранной книжки, которую нашел на свалке. Книга была с буквой «ять» и так понравилась мне, что я выучил ее наизусть. Там подробно рассказывалось о жизни Веспасиана и других римских императоров. Знать ее наизусть было очень удобно. Например, начинает человек оскорблять тебя, а ты ему цитату из жизни Веспасиана – раз: мол, император так не делал. Пока человек стоит с вытаращенными глазами, ты взял и спокойно ушел. Хотя цитаты были очень умные, они почему-то всех раздражали, а некоторых даже доводили до трясучки.

Однажды нас поймал в колхозном саду сторож и отодрал крапивой. Пацаны, когда отбежали на безопасное расстояние, дразнили и обзывали его по-всякому, а он лишь довольно смеялся. Но стоило мне сказать, что император Веспасиан так бы не сделал, сторож страшно разволновался и гнался за мною целый километр.

Император Веспасиан оказал довольно сильное влияние на мою жизнь. Благодаря ему я прослыл в школе ехидой и себе на уме, хотя ни тем, ни другим я не был. Но самое главное, я совершенно неожиданно попал в сложные отношения с нашей историчкой Марией Степановной, по прозвищу Мария Стюарт. Как известно, Мария Стюарт прославилась жестокостью. Мария Степановна мало чем от нее отличалась, разве что жила немного позже. От этой Марии Стюарт у нас весь класс стал психованный. Например, рассказывает пацан про какие-нибудь там племена, а Мария Степановна сидит да поддакивает – маленькая такая, добренькая: да, да, правильно, молодец, мол… А потом как вскочит, очками засверкает: в каком году такая-то битва была?

– В 1671, – врет пацан.

– Нет. В 1671 другая битва была. Какая?

– Куликовская, – называет пацан единственную битву, которую он знает.

– Нет! Куликовская битва была не тогда. Ну-ка вспомни, в каком году была Куликовская битва?

– До нашей эры, – делает последнюю отчаянную попытку пацан.

Мария Степановна так и впивается в него очками.

– А когда наступила наша эра?

– За триста лет до Куликовской битвы, – выкидывает еще один финт пацан, но Мария Стюарт безнадежно машет рукой: садись, мол, «два», ничего не знаешь. Пацан плетется к себе на место, а историчка ему вдогонку:

– Ты хоть год-то своего рождения помнишь?

Измученный пацан останавливается и начинает морщить лоб.

– Тысяча девятьсот… нет, тысяча восемьсот тридцать шестой…

– 1935, – подсказывают ему с места.

– 1935! – радостно кричит пацан, надеясь, что ему поставят за это тройку, но, конечно, бесполезно.

Даже у наших отличников по истории не было пятерок.

– Я не знаю на пятерку, – любила говорить Мария Степановна. – Да что я! Сам Пимен не знал на пятерку!

Однажды я крепко подзалетел на жизнях королей, и меня все больше и больше засасывало в глубь веков. Я отчаянно метался от одного короля к другому, пока мне не пришла спасительная мысль. Лишь бы Мария Стюарт клюнула.

– Это было за две тысячи двести лет до правления императора Веспасиана.

Мария Степановна посмотрела на меня удивленно. Еще никто не делал таких бросков. Она взяла ручку и долго что-то высчитывала на промокашке.

– Нет, – сказала она. – Не попал.

Я замер.

– Да, не попал. Опять. А когда царствовал император Веспасиан? – все-таки не удержалась она от любимого вопроса.

– Веспасиан родился в земле сабинов, – начал я торопливым, срывающимся голосом, – близ Реате, в деревушке под названием Фалакрины, вечером, в пятнадцатый день до декабрьских календ, в консульство Квинта Сульпиция Камерина и Гая Помпея Сабина, за пять лет до кончины Августа…

Мария Стюарт глядела на меня стеклянными глазами, но все-таки по привычке выдавила:

– А когда… скончался… Август?

– Скончался он в той же спальне, что и его отец Октавий, в консульство двух Секстов, Помпея и Апулея, в четырнадцатый день до сентябрьских календ, в девятом часу утра, не дожив тридцати пяти дней до полных семидесяти шести лет.

В классе стояла такая тишина, что было слышно, как у Мишки возился в коробке таракан, которого он принес, чтобы пустить в валенок кому-нибудь из девчонок.

– Так… – наконец опомнилась Мария Стюарт. – Садись. Останешься после уроков.

Класс захихикал. Первый раз за все время. Обычно на уроках Марии Стюарт царило гробовое молчание или раздавались всхлипывания провалившихся девчат.

После звонка меня окружили, жали руки, хотя до этого у меня были плохие отношения с классом, все из-за того же Веспасиана. Одно время мне даже из-за этого императора хотели сделать «темную.

После уроков я стал уныло бродить по коридору, поджидая Марию Стюарт. В голове крутились разные цитаты из жизни императора Веспасиана, но я не знал, какую из них лучше применить во время битвы с историчкой. Что битва будет, я не сомневался.

Но все получилось не так, даже еще хуже. Мария Степановна долго рассматривала меня в пустом классе, словно я был какой-нибудь заспиртованный змей. Потом она поднялась, взяла свой портфель и сказала зловещим голосом одну-единственную фразу:

– Ну хорошо, Бородин.

И ушла.

Все три дня до урока истории я зубрил биографию Ричарда III по Шекспиру. Я знал, что битва не отменилась, она лишь перенесена на урок.

Пацаны очень сочувствовали мне и давали разные советы. Они даже изготовили для меня на полу, возле доски, шпаргалку. Достаточно было лишь посмотреть вниз (вроде ты задумался), и можно прочитать дату рождения и смерти любого короля. Но я знал, что меня никто не спасет, кроме Шекспира.

Мария Стюарт приберегла меня под конец, словно лакомый кусок.

– Ну, Бородин, иди, – сказала она совсем безнадежным голосом.

В классе стало тихо.

Я поплелся к доске. Мария Стюарт сидела тихонькая, скромненькая, прямо монашка.

– Что я вам задавала повторять? (Вроде бы не знает.)

– Средних королей.

– Ну вот… скажи-ка мне… Кстати, это не ты там, на полу, написал?

– Нет.

– Ну все равно сотри.

Я взял тряпку и старательно затер цифры. Это была унизительная работа: ползать на четвереньках на виду у всего класса. Но я выше этого унижения. Я вынес это унижение безропотно.

– Так… спасибо… (вежливая)… А теперь скажи, когда родился Людовик четырнадцатый?

– За сорок лет до Ричарда III, – сказал я.

Мария Степановна пододвинула промокашку и стала добросовестно высчитывать. Спешить ей было некуда: Впереди еще добрая половина урока.

– Нет… не попал… Кстати, а когда царствовал Ричард Третий?

Мне этого только и надо было. Я пошел шпарить Шекспира. Мария Стюарт растерялась. Видно, она не ожидала, что я повторю прошлый фокус с Веспасианом. Следующего короля она задать мне не решилась.

– Хорошо, Бородин, садись… – сказала она. – Ты, видно, путаешь уроки. У нас здесь не литература, а история.

С этого дня у нас с Марией Стюарт началась игра в кошки-мышки. Я зубрил художественные произведения, где шла речь о королях, царях, фараонах или императорах, и старался сделать так, чтобы историчка наткнулась на них во время своих вопросов. А Мария Стюарт хотела подловить меня на таком короле, чья жизнь не описана в художественной литературе.

Это была какая-то странная игра. Мария Стюарт вызывала меня почти на каждом уроке, но не ставила никаких оценок. Все это могло спокойно кончиться отчислением меня из школы, но я не мог остановиться. Кончилось же другим: Мария Стюарт поставила мне за четверть «пять». Но перестала здороваться.


Отец так разозлился из-за Веспасиана, что гнался за мной до самой лощины. В лощине я нырнул в кустарник, пробежал немного знакомой тропинкой и забился в полуразвалившийся блиндаж. Там я просидел с полчаса, а потом спокойно отправился на минное поле.

Тайна минного поля

Еще издали я увидел, что все в сборе. Дылда шагал по полю с лопатой и копал картошку, а Рыжий и Малыш пекли ее на костре. Костер сильно дымил. Дым тянулся по земле и смешивался с лесным маревом. Значит, будет дождь. Увидев меня, Дылда пошел наперерез.

– Ты где провалился? – закричал он еще издали – Ждали-ждали, и все сожрали. Это я уже по новой! Приезжал дядя Костя, такую требуху приволок!

– К нам пришел отец, – сказал я.

У Дылды опустились руки, и картошка из подола рубашки скатилась на землю.

– Какой… отец?.. – выдавил он из себя, хлопая глазами.

– Настоящий.

– Ваш, что ли?

– Ну да.

– А откуда он взялся?

– Из партизан.

– А-а…

Дылда никак не мог прийти в себя от этой новости. Он смотрел на меня так, словно это я был партизаном.

– Теперь мы не будем приходить. Отец не разрешает.

Дылда молча собрал картошку, и мы пошли к костру.

– У Витьки отец пришел! – заорал Дылда.

Я еще никогда не видел его таким. Всегда он был очень спокойный парень.

Рыжий и Малыш вскочили.

– Брешешь!

– Лопнуть мне. Теперь они не будут приходить.

– А как же на горох сегодня хотели? – заволновался Малыш.

Пацаны страшно расстроились. Мы все лето были вместе и здорово сдружились.

Дружба наша началась так. Однажды мы с Вадом бродили по лесу и наткнулись на небольшую полянку. Увидев эту полянку, мы так и остолбенели. На ней цвела картошка! Густая, сочная, зеленая! Уже давно вокруг Нижнеозерска из съедобного не росло ничего сочного и зеленого. Даже яблоки-дички остались лишь в самых глухих местах, и за ними надо было ходить к черту на кулички.

Вад с ходу рванулся к картошке, но я его удержал. Недалеко от нас торчала почерневшая палка с прибитой дощечкой:

ОСТОРОЖНО! МИНЫ!

Сержант Курилов.

Вот почему картошка была цела!

Мы обошли поле со всех сторон. Сержант Курилов был, видно, дядька аккуратный. Дощечки с надписью имелись на каждой стороне, даже на некоторых углах. Рыть картошку на заминированном поле было глупо, и мы, очень расстроенные, поплелись домой. Я уже решил рассказать об этом поле саперам, может быть, они разрешат побыть во время разминирования и дадут нарыть немножко картошки, пока не приедут из сельпо.

Вдруг мы увидели трех пацанов. Они сидели возле костра и шуровали в нем палками. Пацаны были обросшие, в рваных майках, и я сразу понял, что это безотцовщина.

От костра вкусно пахло. Мы остановились и стали глотать слюнки. Пацаны тоже увидели нас.

– Вали, вали, – сказал рыжий пацан и зло посмотрел на нас.

– Картошку печете? – вежливо спросил я.

– Не твое дело! Топай! – еще больше разозлился Рыжий. Видно, это был очень нервный пацан.

– Копаете? И мин не боитесь?

– Дылда! – закричал Рыжий. – Дай вот этому большому в глаз! А я маленькому!

– Ладно, – сказал добродушно длинный пацан. – Пусть себе идут. Только, братва, здесь не шатайтесь. Тут все наше.

– И минное поле ваше?

– Не… Оно ничейное… Мины там… Недавно коза подорвалась.

– Ну раз так…

Я зашагал к минному полю.

– Стой! – заорали хором все трое.

– Куда ты?! – вцепился в меня Вад.

– Отстань! Знаю, что делаю!

– Дурак! Взорвешься! – переживал больше всех Рыжий.

Но я спокойно подобрал сучок, дошел до поля и стал копать картошку. Я уже догадался, в чем тут дело. Мне сразу показался подозрительным аккуратный почерк сержанта Курилова. Как же, есть у него время сидеть и выводить каждую буковку. И потом – где же это здесь подорвалась коза? Что-то я не увидел ни одной воронки, а глаз у меня на эти дела наметанный. Если поле заминировано, воронки обязательно будут, ставишь ты столбы или нет. Заяц там, волк или даже просто суслик – они читать не умеют, все равно проволочку кто-нибудь зацепит. Я уж не говорю, что троица не зря облюбовала себе это место. Кто бы это стал жечь костер возле минного поля, чуть ли не с краю Разве что маменькины сынки какие. А эти, видно, ребята тертые, безотцовщина. Ловко они придумали: посадили весной картошку, а может быть, просто нашли посадку, поставили столбы и сиди себе пеки картошечку все лето, еще и на зиму останется.

Я нарыл полный подол, наложил картошки в карманы. Вад стоял неподалеку и таращил на меня глаза: он ничего не понимал.

Безотцовщина встала из-за костра и двинулась ко мне. Наверно, все-таки будет драка. Лишь бы у них не оказалось ножей.

– Бей большого, Дылда! Бей! – закричал Рыжий. – А я другому врежу.

Рыжий подскочил к Ваду и замахнулся, но мой брат подставил ему ребро ладони, и Рыжий взвыл от боли. У Вада была железная ладонь. Он нарочно набил ее себе. Ходил целыми днями и стучал о различные предметы. Даже ночью, бывало, проснется и стучит.

– Это наша картошка! – пропищал третий пацан, лопоухий заморыш. – Дылда, чикни их ножичком! Чикни!

Такой маленький, а такой кровожадный. Дылда колебался. Он пыхтел и вращал глазами, то на своих, то на нас. Это был сильный пацан, но, видно, не очень находчивый. Положение было опасным.

– Но позвольте, – сказал я. – Еще совсем недавно вы говорили, что это поле ничейное, а сейчас вы утверждаете, что оно ваше и собираетесь даже нас бить. Где же логика? Надо быть справедливым. Император Веспасиан всегда был справедливым. Ни разу не оказалось, что казнен невинный – разве что в его отсутствие, без его ведома или даже против его воли. Гельвидий Приск при возвращении императора из Сирии один приветствовал его Веспасианом, как частного человека, потом во всех своих преторских эдиктах ни разу его не упомянул, но Веспасиан рассердился не раньше, чем тот разбранил его нещадно, как плебея. Но и тут, даже сослав его, даже распорядившись убить, он всеми силами старался спасти его: он послал отозвать убийц и спас бы его, если бы не ложное донесение, будто он уже мертв. Во всяком случае, никакая смерть его не радовала, и даже над заслуженной казнью случалось ему сетовать и плакать.

Цитату из жизни императора Веспасиана пацаны выслушали молча. У Малыша был какой-то пришибленный вид, да и остальные выглядели не лучше. Цитировать дальше биографию Веспасиана я не решился. Дылда пригладил себе затылок, исподлобья посмотрел на меня и сказал:

– Ну, ладно, пошли есть картошку, небось погорела.

Мы, наверно, с полчаса молча ели картошку. Пацаны косились на меня, но прямо смотреть в глаза избегали.

– Ничего себе справедливый, – оказал Дылда наконец – За болтовню кокнул.

– Императора нельзя называть плебеем, – пояснил я – Это страшное оскорбление.

– Гад он, твой… Веспасан, гад, – убежденно сказал Дылда – Ни за что кокнул человека.

– Пусть скажет, откуда он узнал эту муть? – крикнул Рыжий – Шастает тут и треплет про царей! Может, он шпион!

– В милицию его! – пропищал Малыш. – А будет брыкаться – ножичком!

Я понял, что это совсем темные пацаны и стал рассказывать про Веспасиана и других римских императоров. Сначала они ничему не верили, особенно похождениям Нерона, но потом, в отличие от взрослых, стали слушать внимательно. В общем, с того дня у нас началась дружба, и только Рыжий еще долго подозревал меня в том, что я или дурачок, или шпион.

А вообще эти трое ребят были что надо. Кровожадный Малыш оказался добрейшим пацаном, это он просто форсил перед остальными. Дылда, хоть и туго соображал, но зато был парнем честным и добрым. Правда, вот Рыжий часто раздражался по пустякам, но у Рыжего получилась очень тяжелая жизнь: после войны в живых осталась одна бабка, и та недавно умерла. Рыжего забрали в детский дом, но он оттуда удрал. Сейчас его искали, и он жил здесь вроде бы как беглый каторжник.

Эти пацаны оборудовали хороший блиндаж, еда у них была, и они проводили время на этом минном поле не так уж плохо. Дома их не особенно ждали: про Рыжего я уже говорил, а Дылда жил у старшего брата, который только что женился, и не очень волновался, если Дылда не приходил ночевать. Малыша же мать сама прогоняла из дому, так как в их комнате каждый вечер собиралась веселая компания.

Конечно, с минным полем они придумали здорово, хоть и не до конца: догадливый человек сразу мог определить, в чем тут дело. Но в Нижнеозерске очень боялись мин, а там, где начинается страх, кончается догадливость. Правда, один мужик привел саперов, те прочесали поле, ничего не нашли, свалили столбы, нарыли картошки и ушли. Конечно, когда этот мужик на следующий день явился с тачкой за картошкой, то столбы стояли на своих местах. И хоть мужик знал, что мин здесь нет, рыть не решился. На том дело и кончилось. Из взрослых тайну минного поля знал лишь почтальон дядя Костя, но он был у пацанов своим человеком.

Дядя Костя обычно появлялся под вече|р. Еще издали было слышно, как он ругался, натыкаясь на коряги и стволы деревьев. Затем показывался велосипед с деревянными шинами, на котором восседал сам дядя Костя в рваной гимнастерке, но в новенькой фуражке с лакированным козырьком. Дяде Косте всегда хотелось соскочить лихо у самого костра, но это ему никогда не удавалось. Он или на большой скорости проносился по костру и поднимал целую тучу дыма и пепла, или плюхался прямо в костер. Потому что дядя Костя всегда был навеселе.

Жизнь дяди Кости делилась на две части: до Победы и после Победы. Всю войну дядя Костя, единственный почтальон на весь Нижнеозерск, носил похоронки (нам принес тоже он). Дядю Костю боялись. Все понимали, что почтальон тут ни при чем, но те, кому он приносил похоронки, потом при встречах отворачивались, а некоторые плевали вслед. Даже собаки почему-то не лаяли на дядю Костю, а поджимали хвосты и забивались в подворотни. Никто не дружил с дядей Костей, никто не приглашал его в гости. В свободное время дядя Костя одиноко бродил по поселку, пугая людей.

Но после Победы все изменилось. Вместо похоронок дядя Костя стал носить письма о скором приезде солдат. Теперь, когда он приносил письмо, дядю Костю обнимали, целовали и подносили стаканчик. Письма приходили пачками, и под вечер почтальон выписывал по дороге на велосипеде восьмерки. Особенно хорошо дядю Костю встречали на мясокомбинате, потому что он доставлял почту прямо на рабочие места. Часто почтальона награждали требухой или другим каким мясом, и сторож в проходной смотрел на это сквозь пальцы.

К нам дядя Костя ездил из-за Малыша. Он хотел его усыновить. Он упрашивал Малыша каждый вечер, но Малыш не соглашался. Почтальон соблазнял его и супом из требухи, и контрамарками в кино (дяде Косте везде был свободный вход), и велосипедом. Но Малыш не поддавался даже на велосипед, потому что он все-таки ждал убитого отца. Тогда многие убитые приходили.

Мы долго не понимали, почему Малыш так ждет отца, а потом он рассказал нам сам. Однажды, это было давно, когда Малышу еще было совсем мало лет, он проснулся от плача матери. Малыш вскочил и выбежал в другую комнату. Там стоял высокий человек с белыми курчавыми волосами и обнимал мать. Малыш очень испугался, но мать, плача и смеясь, сказала, что это его отец и что его надо любить.

Белый курчавый человек отпустил мать, взял на руки Малыша и спросил, катался ли когда Малыш на большом, до самого неба, колесе?

– Нет, – ответил Малыш.

– А на самолете? – спросил человек.

– Нет, – ответил Малыш.

– А на пароходе?

И на пароходе Малыш не катался.

– Я тебя покатаю и на колесе, и на самолете, и на пароходе, – пообещал человек. – И на ослике, и на слоне. Мы целый год с тобой будем ездить и кататься. И еще мы залезем с тобой и с мамой на такую гору, откуда видно сразу два моря.

– Когда? Завтра? – спросил Малыш.

– Скоро, – ответил отец. – Ты только жди.

Утром заплаканная мать сказала, что отец приходил на одну ночь и что он ушел на войну и вернется не скоро. Но Малыш не поверил матери. Он терпеливо ждал отца и каждый день спрашивал у матери, сегодня ли он придет. Сначала мать плакала, а потом плакать перестала и один раз, когда Малыш спросил при чужом дяде, больно ударила его. С тех пор Малыш перестал спрашивать про отца, но даже сейчас, когда уже стал большим, продолжал ждать его.

Почти до вечера мы говорили о нашем отце, который свалился будто снег на голову.

Вдруг в кустах послышался треск и ругань совсем с другой стороны, чем всегда. Видно, дядя Костя сбился с дорожки и шпарил напрямик. Значит, сегодня он поддал как следует.

Но оказалось, что я ошибся. Просто дядя Костя был очень возбужден. Он довольно удачно соскочил с велосипеда и закричал, размахивая конвертом.

– Ну, кто будет плясать?!

Мы ошалело уставились на него.

– Полевая почта! – пояснил дядя Костя. – Чей-то отец нашелся.

– Это мой! – заорал Малыш и побежал к дяде Косте.

Вскочил со своего места и Дылда. Глаза его впились в конверт. Даже Рыжий насторожился.

– На! – дядя Костя протянул мне конверт. – Скажешь матери, с нее магарыч. Да ты не рад, что ли?

Допрос с пристрастием

Домой я возвращался очень неохотно. Предстояло продолжение разговора об императоре Веспасиане. Но дома не было блиндажа, где можно укрыться от увесистых аргументов отца. По дороге я прочитал письмо. Отец подробно описывал, что произошло с ним, как его ранило, как он попал в плен, как бежал в партизаны, как воевал во Франции. Он писал, что мать, наверно, получила похоронку, что прошло много времени и, может быть, у нее уже другая семья. Вот почему он решил не приезжать, а написать письмо. Он просил ответить быстро и откровенно. И еще он просил отдать кого-нибудь из нас. Теперь я вспомнил, что отец в первый же вечер спрашивал, получали ли мы письмо, а потом сам ходил встречать почтальона.

Я спрятал письмо в карман. А вдруг оно поможет выкрутиться?

Чем ближе я подходил к дому, тем медленнее передвигались мои ноги. Хорошо, если бы родители ушли куда-нибудь, например, в кино. Но отец не любил кино. Он говорил, что там все придумано.

Я открыл калитку и замер. Летняя печь посреди двора, на которой мы обычно готовили обед, была разрушена. Вокруг валялись перепачканные отцовские майки и трусы, до этого они сушились на веревке, привязанной к трубе печки. На кустах, как на новогодних елках, висели котлеты из картошки.

Я сразу догадался, что здесь произошло. Ваду приходилось таскать картошку мимо отцовских трусов и маек, и они, видно, все время напоминали ему об ударе ложкой по лбу. Наконец они так растравили его душу, что он решил их взорвать вместе с печкой. Наверно, Вад начинил порохом (у нас были солидные запасы) несколько консервных банок и бросил их вместе с дровами в печку.

Из дома слышались крики. Очевидно, там шла расправа. Я дернул дверь, но она оказалась закрытой. Тогда я влез на завалинку и заглянул в окно. Отец гонялся за Вадом по комнате со своим толстым трофейным ремнем и кричал:

– Признавайся, негодяй, ты взорвал? Ты зачем взорвал?

Мать металась между отцом и Вадом. Ее настроение менялось каждую минуту. То она кричала на отца:

– Хватит! Слышишь! Дорвался! Ты ему повредить что-нибудь можешь!

А то, все же прикрывая Вада собой, как наседка цыпленка, еще больше распаляла отца:

– Толя, всыпь этому зверенышу! Они и дом скоро спалят! Это же надо придумать – бомбу в печку бросить! Да не бей его ремнем! Ты лучше его за уши отдери!

Отец отбросил ремень, поймал Вада и стал трепать его за уши:

– Проси прощения, сопляк! Скажи, что в руки больше не возьмешь эту гадость!

– Ну хватит тебе! У него и так уши длинные! – Мать оттолкнула отца и заплакала. – В кого же они такие уродились? Мать с отцом сил не жалеют…

– Я им покажу! Они у меня узнают! Каждый день буду пороть, как сидоровых коз! – кричал отец, застегивая ремень.

Я спрыгнул с завалинки. На крыльцо вышел Вад. Уши его горели.

– Больно? – спросил я.

Но Вад только усмехнулся. Это была очень нехорошая усмешка.

– Пойдем на выгон футбол погоняем, – предложил я.

Вад покачал головой и усмехнулся второй раз. Эта усмешка была еще хуже первой.

– Пойду полежу, – сказал он.

– Ты собираешься мстить?

Вад усмехнулся в третий раз.

– Пойду полежу, – повторил он.

Когда я, натаскав в бочку воды, зашел в комнату, Вад лежал, отвернувшись к стенке, и как будто спал. Я внимательно осмотрел комнату, но не нашел ничего подозрительного. Только у порога валялся маленький кусочек бикфордова шнура. Раньше его там не было.

– Вад, – сказал я, дотронувшись до его плеча. – Ты заминировал? Может, не надо? А, Вад?

Брат не ответил.

Страшная месть

Я долго не мог заснуть, ожидая начала военных действий. Что они начнутся, я не сомневался. Не такой человек Вад чтобы простить сегодняшнее. На всякий случай я положил в карманы немного еды и лег спать обутым. Я заметил, что Вад тоже спал обутым.

Мирно тикал будильник, верещал возле печки сверчок и под потолком пикировали комары. Дверь в соседнюю комнату, где спали отец с матерью, была открыта. Оттуда слышался шепот. Мать читала отцу мораль.

– Кто этак обращается с детьми? К ним подход нужен, а ты битьем да битьем. Озлобил их вконец.

– Сама же говорила…

– Надо постепенно… Огрубел ты на войне….

– Откуда я знаю, как с ними надо… Пришел, а старший уже совсем взрослый… Все знает, учит даже… Шел, думал – помощники есть, хату свою построим, козу купим, кроликов разведем. А тут бои похлеще, чем на войне.

– Поигрался бы с ними… Дети ведь… Да и не знают они тебя. Привыкли одни… Книжку, как с ними надо, почитал бы. Говорят, есть такие книжки…

– Может, и есть… Да после всего, что там было, чего насмотрелся… нервы не держат… – Отец помолчал. – Книжки. Меня отец кнутом драл… Вот и вся грамота…

– Ты не такой… ты хороший… Мы тебя так ждали. А потом, когда пришла похоронка… когда пришла похоронка…

– Не надо…

– Взяла… и не помню ничего… Головой об комод…

– Не надо…

Они то затихали, то снова начинали шептаться, и мать долго еще всхлипывала. И чтобы успокоить ее, отец рассказывал, как бежал из плена. Он рассказывал каждую ночь, этому рассказу не было конца, потому что отец забывался и повторял по многу раз одно и то же, всегда с новыми подробностями. Особенно часто вспоминал он один момент. Они перешли линию фронта, развели костер, напекли картошки, достали заветную флягу спирта и отпраздновали конец четырехмесячным скитаниям. А ночью отец проснулся оттого, что на него кто-то смотрит. Это были немцы. Как потом их били сапогами, как вели старым путем в лагерь, как вешали, он рассказывал вскользь, но вот о том, как он проснулся и встретился с чужим взглядом и как это было страшно, он говорил каждый раз многословно, сбиваясь и повторяясь.

И тогда начинала его успокаивать мать. Обычно она рисовала картины нашего близкого будущего.

– Вот подожди… построим дом… Купим козу…

Услышав о козе, отец затихал, и они начинали придумывать козе имя и гадать, какая она будет. Вот и сейчас мать шептала:

– Давай выберем со звездочкой на лбу.

– Вот еще… при чем здесь звездочка?

– У ней молоко жирнее.

– Чепуха…

– Спроси у любого пастуха.

Они заспорили о звездочке, но в это время посреди комнаты что-то зашипело, и желтый столб пламени взвился вверх. Я удивился реакции отца. Из нашей комнаты было видно, – он, как кошка, сорвался с кровати и растянулся на полу. Наверно, он это сделал машинально, как на войне, когда рядом что-либо взрывалось. Полежав немного, он встал и ничего не делал минут пять. Мать тоже ничего не делала, даже не плакала. В темноте белели их неподвижные фигуры. Порох сгорел, и малиновая консервная банка медленно остывала посреди комнаты.

Все-таки Вад жестокий человек.

– Ах, негодяи, вот негодяи, – пробормотал отец. – Где мой ремень… Я им сейчас… Где ремень?..

Пора было сматываться. Но Вад продолжал спокойно лежать на кровати, вроде бы все еще спал. Он даже немного похрапывал.

Слышно было, как отец шарил по стульям, ища брюки. Вдруг послышалось новое шипение, и под ногами отца полыхнуло. Он отскочил.

– Ах, негодяи!

– Толя! Не ходи! Они взорвут тебя! – закричала мать.

– Это не дети! Разве это дети?

При свете догоравшей консервной банки было видно, что отец вытащил наконец свой страшный ремень и идет к нам.

– Вад, бежим! – крикнул я.

Брат вскочил на кровати во весь рост. В руках он держал какой-то предмет. Чиркнула спичка.

– За родину! Смерть оккупантам! – крикнул Вад и метнул пылающую банку, как гранату. Горящий порох рассыпался по всему полу, преградив босому отцу дорогу.

Мы выскочили в сени. Задвижка была предусмотрительно отодвинута.

… В темном переулке мы остановились.

– Напрасно ты… – оказал я. – Надо было что-нибудь другое. Ему и так взрывы надоели.

– Ничего. Пусть знает, как со мной связываться, – буркнул Вад мстительно.

– Рекс! – вдруг воскликнул я. – Он выследит нас. Бежим к реке. Надо запутать следы.

И мы побежали к реке.


Я забыл рассказать про Рекса. Это немецкая овчарка. Она пришла с войны вместе с отцом. Когда он в тот вечер заглядывал в окно, овчарка, оказывается, уже вела подкоп в сени: она думала, что в доме немцы. Рекс воевал с отцом в партизанском отряде. Как рассказывал отец, Рекс прошел огонь и воду и может делать, что хочешь. Например, таскать раненых. Отец даже показал, как делает это овчарка. По его приказанию Рекс схватил отца за ногу и протащил по двору.

У нас с Рексом как-то сразу установились неважные отношения. Во-первых, он сжил со света нашего Шарика, очень преданную и добродушную собаку. Он отнимал у нее пищу, издевался каждый день и довел до того, что Шарик куда-то исчез. Во-вторых, он относился к нам очень пренебрежительно, вроде бы мы не высшие по сравнению с ним существа. У него не было даже простого уважения к человеку, исключая, конечно, отца (они очень нежно приветствовали друг друга по утрам, а уходя спать, отец говорил: «Спокойной ночи, Рекс», а тот отвечал: «Гав-гав» и дергался, как ненормальный). По-моему, этот Рекс сильно подозревал нас в чем-то, во всяком случае он следил из своей конуры за каждым нашим движением, а если рядом оказывался отец, то этот «партизан» всегда стоял на предельном натяжении цепи, каждую секунду готовый рвануться и защитить своего любимца. Мне кажется, он принимал нас за фашистов.

Разумеется, мы платили ему полнейшим презрением. Мы вели себя так, будто его не существовало вовсе. Он это чувствовал и ненавидел нас еще больше.

Вот почему мы, не теряя времени, побежали к реке. Будь ты хоть сверховчаркой, а в воде ничего не найдешь. Все шпионы уходят от погони только по воде.

Мы говорим об отцах

Несмотря на то что мы пришли на минное поле очень рано, безотцовщина уже была там в полном составе. На костре варилась требуха, возле возвышалась горка печеной картошки. Пацаны были в сырых от росы фуфайках.

– Я уж думал, вы больше не придете, – сказал Дылда. Он явно обрадовался нам.

– Еле вырвались. Отец выслеживает нас с овчаркой.

Мои слова произвели впечатление.

– Выслеживает? За что?

– Не нашли общего языка.

– Черт знает! – сказал Дылда. – Жили себе жили, вдруг приходит человек, ты его и в глаза сто лет не видел, и начинает выслеживать тебя с собакой.

– И бить ложкой по лбу, – добавил Вад.

– Ну? – усомнился Рыжий. – Меня еще никто не бил ложкой по лбу. Я бы ему как ахнул назад.

– Ты не знаешь простых вещей, – сказал я. – Отцов бить нельзя. Отцов надо нежно любить.

– За что?

– Ни за что. Просто так положено.

– А по-моему, с отцом все-таки лучше, – пропищал Малыш и покраснел.

– Почему? – спросил Вад.

– Да так…

– Дурак, – сказал Вад.

– Ты не прав, – вмешался я. – В принципе в каждой семье должен быть отец. Только к нему надо привыкать постепенно, с детства. А так тяжело.

– Отец нужен, – упрямо повторил Малыш и опять покраснел. – Он бы учил всему…

– Чему? Картошку перебирать? – съязвил Вад.

– Что правильно и что неправильно… Вчера я ложку в столовой стянул… Мать сказала, что воровать – грех. А сама с фабрики нитки приносит.

– Не своруешь – помрешь, – сказал Дылда голосом мудреца.

– Еду, конечно, воровать можно. А вещи?

– Мелкие.

– А до какой крупноты?

Этого никто не знал.

Утром, как всегда, заехал дядя Костя. Он был еще трезвый, а поэтому в очень плохом настроении. Мы угостили его печеной картошкой. Дядя Костя немного повеселел.

– Ну так как, Малыш? – спросил он. – Когда-то надо о себе подумать. Не вечно же здесь тебе сидеть. Настанет зима, картошка померзнет. Дылда уйдет к брату, Рыжего к тому времени поймают. О Нероне (они, черти, прозвали меня Нероном) и говорить нечего… Небось удрали?

– Удрали.

– Вот видишь. Раз удрали, два удрали, а потом как всыпет.

– Уже всыпал.

– И ты будешь всыпать? – спросил Малыш.

– А как же. Если за дело…

– Нет, я лучше подожду настоящего отца. Он если и выдаст, так не обидно.

Дядя Костя не рассердился.

– Ну, жди, жди.

– И чего ты к нему привязался? – усмехнулся Рыжий. – Если не хочет человек. Бери кого-нибудь другого. Можешь меня. Я пойду. А чего ж. На велосипеде кататься, суп с требухой жрать. Только если биться будешь, я сдачи буду давать.

Почтальон покачал головой.

– Нет, тебя я не возьму. Ты злой.

– А я и сам не пойду! – сказал Рыжий – Мне отец пьяница не нужен!

– Ты очень злой.

– Не твое дело!

– Перестань! – сказал Малыш. – Дядя Костя хороший. Только я все равно настоящего отца буду ждать…

– Ну и подавитесь своими отцами! – крикнул Рыжий. – Подумаешь, счастье! Вон Неронов с собакой выслеживает. Очень здорово!

– Что ты треплешь! – перебил его дядя Костя.

– Дождались! Ха-ха! Бьет и травит собакой. Скажи ему, Нерон!

– Это не совсем так, – сказал я.

Когда я произнес эти слова, из кустов высунулась голова Рекса.

Про свирепого козлика и серого волка

Вад считал, что расплата будет очень крепкой. Я тоже придерживался этого мнения. Мы были готовы ко всему. Плохо лишь, что расправа была отложена. Диктатор втолкнул нас в дом, закрыл на ключ, а сам с матерью куда-то ушел. Хуже нет, когда неприятные вещи откладываются.

Чтобы убить время, мы стали сочинять информационный бюллетень.

ИНФОРМАЦИОННЫЙ БЮЛЛЕТЕНЬ

ПОДПОЛЬНОЙ ОРГАНИЗАЦИИ «БРАТЬЯ СВОБОДЫ»

ПОКУШЕНИЕ НА ДИКТАТОРА

Вчера в двенадцать часов ночи по московскому времени в резиденции Диктатора раздался взрыв. Как стало известно из достоверных источников, неизвестный подложил под кровать Диктатора бомбу с часовым механизмом, которая взорвалась в назначенное время. Лишь по счастливой случайности венценосный сатрап остался жив. Известно, что Диктатор давно уже вызывает ненависть всего народа. Он прославился пытками, террором. Нет сомнения, что покушение повторится.

«Б С»

Я размножил бюллетень в трех экземплярах и расклеил по комнате.

Затем Ваду пришла удачная мысль наложить в штаны книг: защита на случай, если отец воспользуется самым примитивным видом пыток – стеганием ремнем, хотя на это надежды было мало. Уж, наверно, он придумает что-нибудь похлеще.

Больше делать было нечего. Время тянулось страшно медленно. Наконец на дорожке показались родители. В руках Диктатора была большая хозяйственная сумка.

– Крапива, – догадался Вад.

Я покачал головой. За крапивой не надо было так долго ходить: она росла под забором.

– Что-нибудь похуже…

Но что, мы так и не могли придумать. На всякий случай Вад подложил в штаны еще книг.

Первый информационный бюллетень был повешен так, что бросался в глаза сразу же. Отец прочел его очень внимательно.

Потом бюллетень прочла мать. Тем временем отец направился к другому бюллетеню, но, увидев, что это одно и то же, читать не стал. Затем он поставил сумку на стол и приказал Ваду:

– Иди сюда.

Итак, первому предстояло Ваду. Мой гордый брат бесстрашно двинулся навстречу неизвестности, шурша книгами.

– Возьми там, в сумке.

Вад заколебался.

– Бери, бери, – оказал отец почти ласковым голосом.

Я бы не полез в сумку. Пусть лучше изобьет до полусмерти, чем лезть в сумку, где неизвестно что. Может, там какая-нибудь гадость вроде змеи или капкана. Но у моего брата была железная воля. Он закусил губу и рывком сунул руку в сумку. Я закрыл глаза, ожидая услышать вопль, но вопля не последовало. Когда я открыл глаза, Вад держал в руке резинового зайца и тупо смотрел на него.

– Нажми.

Уж сейчас-то наверняка что-то произойдет.

– Не нажимай! – крикнул я.

Но Вад уже нажал. Раздался писк. И больше ничего. Вад нажал еще раз. Опять писк. Мой младший брат нажал третий раз и осторожно поставил зайца на стол. Затем он исподлобья посмотрел на Диктатора. Все это было очень странно. Странно и непонятно.

– Этот заяц твой.

Мне показалось, что я ослышался. Ваду, наверно, показалось то же самое, потому что он уставился на отца еще тупее, чем на зайца. Еще никогда я не видел у моего гордого брата такого тупого вида.

– Можешь взять.

Вад осторожно взял зайца. Потом подумал и сказал:

– Спасибо.

Положение было какое-то идиотское. Еще никогда в жизни я не был в таком положении. Моя голова лихорадочно работала, но совершенно вхолостую.

– А теперь снимай штаны.

Я облегченно вздохнул, услышав эти слова. Значит, обычная порка. Да, но зачем было сначала дарить зайца?

Между тем Вад с готовностью снял штаны. Видно, обычная порка, без всяких там фокусов, его вполне устраивала. Посыпались книги.

– Это что такое? – изумился отец.

Мать погладила Вада по голове.

– Бедненький…

– Ну бей скорей, долго я буду так стоять? – довольно грубо спросил мой гордый брат.

Мать села на кровать и заплакала. Час от часу не легче, Отец не стал бить Вада. Он достал из сумки новые штаны. Штаны были великолепные. Из коричневого вельвета.

– Надевай! – скомандовал отец.

Мой брат недоверчиво надел их.

Затем отец вытащил яркую в клеточку рубашку, новенькие, хрустящие, пахнущие кожей ботинки, и через пять минут оборванец исчез, а вместо него стоял одетый с иголочки манекен. Мать даже зачем-то прикрепила к груди Вада голубой бант.

Затем наступила моя очередь. Мне отец вручил ремесленную форму. Был даже ремень с большущей пряжкой. Я лишь несколько человек видел в городе в такой форме, и то она у них была потрепанной.

Родители принялись вертеть нас во все стороны. Мы послушно вертелись. Мать ахала и охала.

– Какие вы у меня красавчики! – восхищалась она.

– Ну, а теперь давайте поиграем, – предложил отец. – Я буду серым волком, а ты, Вадик, козленком… Садись мне на спину.

Если бы нам вчера сказали, что Вад сядет верхом на Диктаторе и он будет возить его по комнате, мы бы в лучшем случае рассмеялись.

Когда серый волк основательно взмок, он дал нам по кулечку конфет и сказал:

– А теперь до вечера идите куда хотите.

Мы постояли немного, а потом вышли на улицу.

– Чевойт он? Подлизывается, что ли? – спросил Вад. – На кой мне этот костюм? Меня не купишь.

Однако чувствовалось, что мой брат доволен. Правда, он тут же сорвал бант и бросил его в крапиву.

– Пошли сходим к бухгалтеру, – предложил я. – Вот удивится.

Мы отправились в банк. По дороге у окна парикмахерской мы остановились, потому что изнутри на нас таращили глаза два расфуфыренных типа. Вад показал им язык. Один из типов ответил тем же. Я погрозил ему кулакам. Другой погрозил мне. Мы презрительно отвернулись, та парочка тоже. Оказывается, это мы отражались в зеркале.

Мы пошли дальше. Прохожие пялились на нас. Особенно девчонки. Они даже шли задом наперед, лишь бы подольше видеть нас. Одна так засмотрелась, что наткнулась на столб.

Мы пошли быстрее, но лишь еще больше привлекли к себе внимание.

– Гляди, артисты приехали! – сказала одна тетка другой, показывая на нас.

Хорошо, что Вад догадался сорвать бант.

Когда мы вошли в тесную комнату бухгалтерии банка, все даже перестали работать. Семен Абрамович поспешно встал и вывел нас в коридор.

– Здравствуйте, Семен Абрамович, – сказал я.

– Здравствуйте.

Мы помолчали. Бухгалтер достал расческу и расчесался.

– Это… он вам купил?

– Ага…

Семен Абрамович пощупал мою ремесленную форму.

– Шевиот. Жарко небось?

– Нет, ничего.

– Тебе бы белый китель надо. Я когда ездил в область, видел. Очень красивый.

Семен Абрамович еще расчесался, обдул расческу и спрятал ее в карман.

– Как живете? Я слышал, он бьет вас?

– Да так, иногда…

– Чего врешь? – оказал Вад. – Не иногда. У меня видите, какие уши стали длинные? И «Робинзона Крузо» он разорвал. Говорит, мы с него берем пример.

– Ай-ай-ай, – покачал головой бухгалтер – Робинзона жалко. А как… мать?..

– С матерью они заодно.

– Мать вы не обижайте… она у вас хорошая…

– Да мы ничего… С матерью жить можно…

Из дверей высунулась женская конопатая физиономия:

– Семен Абрамович, вас к телефону.

– Сейчас… Вы заходите, ребята…

Мы поплелись на улицу.

– Если бы он пришел чуть позже, – сказал Вад. – Представляешь, какой бы у нас был отец!

– Теперь что толку… Пошли на минное поле.

Если бы перед безотцовщиной предстал скелет фрица, увешанный с ног до головы пистолетами и фонариками «Даймон», то она, наверно, удивилась меньше.

– Привет! – сказал я, но ответа не получил. – Картошка есть?

– Есть… – выдавил Малыш, не отрывая глаз от клетчатой рубашки Вада.

Мы подошли к костру и взяли по картошине. Вокруг валялись кости, зола, и пришлось есть стоя. Безотцовщина глядела на нас во все глаза, словно мы действительно были артисты.

– Садитесь, – предложил Рыжий.

– Мы постоим…

– Костюмчики боитесь испачкать? – усмехнулся он.

– Ты угадал.

– Гдей-то вы слямзили? – опросил Дылда.

– Мы не слямзили.

– Это им отец купил, – догадался Малыш.

– Да?

– Да…

– С чего это он?

– Так положено, – опять сказал за нас Малыш. – Отец всегда все покупает.

Дылда подул в огонь.

– Суп будете?

– Нет, мы уже наелись.

– Мы хлеб с колбасой дома ели, – зачем-то соврал Вад. – И конфеты есть.

Мы протянули безотцовщине кулечки со слипшимися конфетами. Каждый осторожно взял по шарику и осторожно положил в рот.

– Сладкая, – удивился Дылда.

– А внутри варенье! – разгрыз Малыш. – Здорово!

– Дерьмо! – Рыжий выплюнул конфету в огонь.

– Еще хотите? – спросил я.

Дылда задумался.

– Угостите девочек, – сказал Рыжий. – Может, дадут послюнявить щечку.

– Пойдемте на горох, – предложил я.

– Костюмчики запачкаете, – опять съязвил Рыжий.

До чего же злой парень.

– Ну тогда мы пошли вдвоем…

– И я с вами! – вскочил Малыш.

– Разомнусь и я, – поднялся Дылда.

Лишь Рыжий остался сидеть у костра.

Не успели мы отойти, как послышался топот. Нас догонял Рыжий. Он тащил обмотанную тряпками каску.

– А как же супчик? – спросил он.

– Не надо. Спасибо, – вежливо поблагодарил я, удивленный такой нежной заботой.

– Гребуете? Папина конфетка вкуснее?

– Почему же… Просто не хочется.

– А вы все же поешьте!

Рыжий опрокинул на меня каску. Остатки супа он аккуратно выплеснул на Вада. В тот же момент мой брат кинулся ему под ноги. Я схватил Рыжего за «шкирку». Но тот и не думал убегать.

– Бей! Бей! Паршивый Нерон! – закричал он.

Я не стал себя долго упрашивать. Рыжий стоял, как пень. Когда не получаешь сдачи, драться неинтересно.

Проклиная ненормального, мы стали счищать с себя суп.

Но тут Рыжий схватил земляной ком.

– Может, земличкой припудрить?

Ком угодил мне в грудь. Теперь возмутился даже Дылда.

– Ты что делаешь, псих? – закричал он.

– Я им еще не так! Нероны паршивые! Чтобы больше не приходили сюда! Дерьмо тут всякое будет ходить!

Вад схватил камень, но я не дал ему размахнуться.

– Не надо. Он тронулся. Пойдем помоемся на речку.

– Эсэсовцы! Черные эсэсовцы! – кричал нам вслед Рыжий. Он имел в виду мою черную ремесленную форму.

Мы тщательно постирали «эсэсовскую» форму, но было ясно, что ей настал конец.

– Прибьет, – сказал Вад, оглядев меня.

– Пошли на горох. Семь бед – один ответ.

Авес Чивонави

Я надеялся, что родители уже спят и расправа буде отложена до утра. Но окна нашего дома были ярко освещены.

Я взобрался на завалинку и заглянул в окно. Отец сидел за столом и смеялся. Рядом с ним была мать. Она тоже смеялась. А напротив них сидел незнакомый человек со странным лицом, словно составленным из кусочков, как лоскутное одеяло, и рассказывал что-то, наверное, очень смешное, потому что ему удалось рассмешить даже отца. На столе лежало и стояло много всякой всячины, даже настоящая колбаса.

– Ну чего там? – дернул снизу меня Вад.

Я помог ему подняться. Мой брат проглотил слюну.

– Пошли, – сказал он. – Будь что будет…

– Вот они! – сказал отец.

– Ах! – ахнула мать.

Я именно так все и представлял себе.

– Вот полюбуйся, – сказал отец, обращаясь к человеку с лицом, похожим на лоскутное одеяло – Сегодня продал свои золотые часы, одел их, а к вечеру – посмотри.

Гость, видно, был веселым человеком, но даже его наш вид привел в уныние.

– Да, – сказал он, разглядывая нас. – Ен киш нредом, река Хунцы.

Последняя фраза не была немецкой. Скорее итальянской.

– Друзья отделали?

– Ага…

– Ну идите, будем знакомиться. Авес Чивонави.

– Вы итальянец?

– Ух, какие шустрые. С ходу определяют.

– Это дядя Сева, – сказала мать и засмеялась. – Он любит говорить наоборот.

Мне стало стыдно, что я попался на такую простую штуку.

– Сева Иванович, – перевел я медленно «Авес Чивонави».

– Совершенно точно. Кичтел.

– Летчик.

– Цедолом, – похвалил Авес Чивонави. – Тнанетйел асапаз.

Получилось у него это сразу.

– Ну, хватит, – сказала мать. – А то головы поломают. Они и так у них…

– Умники?

– Еще какие.

– Что вы понимаете под словам «умники»? – не удержался я.

– Грамотный, – подмигнул дядя Сева зеленым глазом.

– Запоем читает, – поддакнула мать.

Отец задвигался.

– Зато косу в руки взять не умеет.

– Анищвоцтозеб, – засмеялся дядя Сева. – Теперь научится. А такой змей, чтоб полететь можно, сделаешь?

– Нет…

– Эх, вы, трюфели. Ну, завтра научу. А сейчас налетай на стол.

И дядя Сева вернулся к своим веселым воспоминаниям о том, как он пришел домой с войны, а жена его не пускает на порог: не признает. «Гражданин, что вам нужно?» – спрашивает она дядю Севу.

А дело в том, что на Авеса Чивонави три раза приходили похоронки, потому что он три раза сгорал в своем самолете. Похоронку пошлют, а тут оказывается, что на обгорелый скелет еще можно натянуть чужую кожу или пришить какую-нибудь чужую часть тела. Дядя Сева три раза полностью сменял свой внешний облик и в конце концов сам себя перестал узнавать.

Потом Авес Чивонави стал показывать нам свое тело. Оно все состояло из отдельных кусочков разного цвета и формы. Когда мать увидела тело брата, она сильно расстроилась, и даже заплакала и сказала, что эта «змея» нарочно не признала своего мужа, так как побоялась принять увечного. Слово «увечный» очень не понравилось Авесу Чивонави, и он стал говорить, что никакой он не увечный, и попытался даже вскочить на стул, но не вскочил, а лишь разбил стакан. В общем, все стали кричать, смеяться, плакать одновременно, и мы с Вадом удрали на улицу, очень довольные таким исходом.

Мы сели на бревно так, чтобы ветер дул в сторону Рекса, и стали есть колбасу. Партизанская овчарка забеспокоилась, рванула цепью.

– Дай, дай, – сказала она угрожающе.

– Выкуси, – ответил Вад.

Он откусил маленький кусочек и бросил его специально с недокидом. Но Рекс не кинулся, что сделала бы обычная дворняжка, а лишь презрительно отвернулся.

Вад огорчился.

– Ну и гадкий пес, – оказал он. – Давай его отравим.

– Он за него знаешь что сделает?..

– Лучше бы Авес был нашим отцом. Правда, сильный парень?

– Ничего.

– Змея завтра научит делать.

– Ага. Прилетим на минное поле. Пацаны поумирают.

– Слушай, а давай вместе с ним фрица откопаем.

– Может продать.

– Не продаст.

– Пистолет ведь.

– Ну и что? Постреляем немного и сдадим в милицию.

– Цирф? – раздалось у нас за спиной. – Да еще с пистолетом? – Дядя Авес присел рядом на бревно. – И вы его еще не откопали? Эх, вы, трюфели.

– Там глубоко, – сказал Вад.

– Ну сколько? Метр? Два? Мы для самолетов укрытия знаешь какие рыли? Река Хунцы!

Как-то так получилось, что мы все рассказали Авесу Чивонави. Другой взрослый обязательно махнул бы на эту слишком сомнительную историю рукой или просто посмеялся, но дядя Авес воспринял ее серьезно. Он загорелся немедленно идти раскапывать могилу.

– Только, чур, трюфели, никому ни слова. Поклянемся.

Мы положили руки одну на другую и поклялись. Вот это дядя!

Как ни осторожно мы искали лопату, фонарь, но мать сразу почуяла неладное.

– Куда это вы? – забеспокоилась она.

– Уникыдуказ урог.

– Отвечай по-нормальному! Голова уже трещит от твоей тарабарщины.

– За червяками. Ялд икбыр.

– Тьфу! – плюнула ласково мать. – Каким был шалавым, таким и остался.

Пока отец доливал в рассохшуюся бочку воды, мы потихоньку выскользнули на улицу. До могилы фрица было километра два. По самым достоверным сведениям, немец был похоронен на развилке лесных дорог. Там был насыпан холм и стоял деревянный крест.

Днем по дорогам ходили и ездили. Раскапывать могилу можно было лишь ночью или рано утром. Многие пацаны начинали было рыть, да не хватало духу. Но теперь с нами был настоящий летчик. Считай, пистолет и фонарик у нас в кармане!

По дороге у нас вышел небольшой спор. Сдавать пистолет в милицию или нет? Авес Чивонави сказал, что сначала мы должны поохотиться на ворон, так как вороны большое лакомство. Потом он стал рассказывать про пистолеты. По словам дяди Авеса, в его руках побывало около сотни немецких пистолетов, и все это оказалось дерьмом. Самые лучшие пистолеты – американские. Среди них есть такие, что стреляешь в одну сторону, а пуля летит в другую. Однажды дядя Авес обманул таким образом немцев. Как-то его захватили в плен. Дядя сделал вид, что кончает самоубийством, и направил пистолет себе в грудь. Но так как пистолет стрелял наоборот, то Авес Чивонави перестрелял всех немцев и был таков.

Бывалый летчик рассказал еще несколько подобных историй и окончательно понравился нам. Детство младшего брата матери оказалось не менее интересным, чем у нас. Например, он гонялся за орангутангами, которые сбежали из зоопарка. Дядя так увлекся, рассказывая об орангутангах, что чуть не свалился в могилу фрица, которая была уже немного откопана.

– Пистолет здесь, я чувствую! – заявил Авес Чивонави.

Он поплевал на ладони и три раза копнул. Лопата заскрежетала.

– Вот видите? Река Хунцы….

Дядя копнул еще раз. Но тут послышался топот, и из темноты выпрыгнул Рекс, а за ним отец.

– Уф! Еле догнал! Червей копаем? А я решил собаку прогулять. Давай помогу, Сева Иванович, тебе нельзя после ранения. Посветите мне.

Отец взял из рук Авеса лопату, спрыгнул в яму и принялся рыть, как бульдозер.

Мы уныло наблюдали за ним. Сейчас отец откопает Фрица, и плакали пистолет с фонариком. Дядя Авес, видно, тоже здорово расстроился. Он продолжал вспоминать разные веселые истории, но я видел, что он сильно огорчен.

К счастью, червей оказалось много, и мы довольно быстро набрали их целую банку. Потом мы под конвоем отправились домой. По дороге мы потихоньку договорились с дядей Авесом встать пораньше, чтобы все-таки откопать фрица.

Утром нас чуть свет разбудил дядя Авес. Признаться, я уже забыл о могиле, но бывший летчик оказался не из таких.

– Трепачи! – шипел он на нас. – Чтоб еще когда с вами связался… Живо одевайтесь!

Однако, когда мы с большим трудом оделись, дверь оказалась закрытой на ключ, а ключ неизвестно где.

Пришлось будить мать. Где ключ, мать не знала. Значит, его спрятал отец. Мы долго препирались, кому из нас будить его, и, наконец, выбор пал на дядю Авеса, имеющего на правах гостя парламентскую неприкосновенность.

– Толя, – сказал дядя, щекоча торчащую из-под одеяла грубую желтую пятку. – Толя… мне надо выйти… Где ключи?

Мы в это время притворились спящими.

Отец причмокнул губами и утянул пятку под одеяло. Щекотать было нечего. На поверхности оставалось лишь одно ухо. Разве кто решится дернуть Диктатора за ухо? Но Авес Чивонави не даром был летчиком и три раза горел, да не сгорел. Он отважно взялся за ухо и слегка трепанул его.

– Толя… Река Хунцы…

В следующее мгновение железная клешня замкнулась на его запястье. Я удивился быстроте реакции. Что значит быть разведчиком…

– Что? – спросил отец, не выпуская руку, отважившуюся схватить его за ухо.

– Чюлк, – машинально пробормотал дядя Авес, но тут же поправился: – Ключ у тебя?

– Вы на рыбалку?

– Ага, – сказал дядя Авес, не подумав.

– И я с вами. Давно хотелось порыбачить. Удочка найдется?

И чего он к нам привязался?

Рыбу мы ловили до самого вечера, хотя с первого взгляда каждому было ясно, что мы встали на месте, где никакая уважающая себя рыба клевать не будет. Мы ловили здесь нарочно, чтобы наказать отца. Но отец не замечал этой мести. Устроился под ветлой и просидел весь день, глядя в воду вместе со своим Рексом. Что они там видели, не знаю, но когда крючок зацепился за траву и малоопытному рыбаку могло показаться, что клюнула крупная рыба, он даже не пошевелился. Значит, он или щуку на этом деле съел, или просто дурак, хотя так думать про отца и нельзя, но уж больно он нам надоел.

Фрица мы бы, конечно, рано или поздно откопали (не может же отец таскаться за нами по пятам день и ночь), но тут начались очень серьезные события, и нам стало не до фрица и других детских игрушек.

Мы узнаем про сказочную страну Утиное

Отец решил, что нам надо уехать из Нижнеозерска. Никто не ожидал такого фокуса.

В пользу переезда отец приводил следующие доводы. Во-первых, он никак не мог найти в Нижнеозерске работу: его здесь никто не знал (до войны мы жили в другом месте), а документов у отца пока никаких не было, лишь одна справка, что он воевал в партизанах. Во-вторых, он боялся, что мы рано или поздно взорвемся, так как «здесь полно мин, снарядов и всякой гадости». И в-третьих, нечего есть. На этот третий довод отец упирал особенно сильно. Отступая, немцы взорвали в Нижнеозерске все, что можно было взорвать, увезли все, что можно было увезти, и поэтому цены буквально на все были аховские.

В Утином же, родине отца, немцев не было, земля плодородная, народ зажиточный, кругом сады, в пруду столько рыбы, что сунь палец – укусит. Об утках же и говорить нечего, потому село и называется Утиным. Железная дорога далеко, а значит спекулянтов, воров, урок нет. В километрах ста от Утиного начинается вообще глухомань, где люди ведут натуральное хозяйство. Пшеница там, что песок речной, а козы стоят столько же, сколько кошки (это было козырной картой).

А главное, в этом селе отца знают как облупленного и он сразу сможет устроиться на работу. Ну, разумеется, взрывчатых веществ там нет, а потому мы, может быть, умрем своей смертью.

Все это мы узнали в «кроватном парламенте», то есть подслушали ночью разговор в соседней комнате, когда обычно обсуждались все наши семейные дела.

Потом вопрос был вынесен на всеобщее голосование, и голоса распределились следующим образом:

МАТЬ:

Я здесь привыкла. У меня хорошая работа (мать работала стрелочницей на станции), а там железной дороги нет и работы для меня нет.

Я.

– Здесь хорошая библиотека, театр, цирк летом приезжает, а там деревня зачуханная. Если я вам в тягость, я могу дома не питаться, умный человек всегда себя прокормит. В Утиное добровольно не поеду.

ВАД.

– Чихал я на нее.

ДЯДЯ СЕВА (совещательный голос).

– Речки там нет, леса нет, станции нет, а значит, и пива нет. Где же человеку отдохнуть? Я весь больной, я отдыхать сюда приехал.

Выступление Авеса Чивонави и вовсе обострило отношения между родителями.

– Только его не хватало, – выступал ночью в парламенте отец. – Сами крохи добираем.

– Как тебе не стыдно! – горячо возражала мать. – Человек весь больной! Ему отдых нужен и хорошее питание, а ты его гонишь! Куда он пойдет?

– Я его никуда не гоню. Но у меня дети голодные. И так последним делимся. Сказал – три дня погостит, а теперь, оказывается, с нами думает уезжать.

– Значит, ему здесь понравилось..

– Мало ли где мне понравилось.

– Он мой брат.

И так далее. До бесконечности.

Однако примерно через неделю парламентская борьба закончилась победой отца. Обычная история, если в стране диктатура.

Вечером, после ужина, когда все были в сборе, отец провел повторное голосование.

– Надо ехать, – сказал он, ковыряя в зубах щепкой от спичечной коробки, – деньги тают, как вода.

– Вода не тает, – поправил я.

– Молчи! – закричала мать. – Слово не дают сказать. Яйца курицу стали учить!

– Я все-таки не понимаю, – дядя Авес подтянул свои слишком просторные галифе и зашагал по комнате. – Зачем отсюда уезжать? У нас хороший государственный дом, рядом станция, речка, лес. Нет работы? Пока можно заниматься огородом, развести курей. Если на каждого по десятку курей, то и то уже… сорок, и Вадику пятерку…

– Чихал я на них, – сказал Вад, стуча ребром ладони по столу.

– Если даже мы будем снимать по тридцать яиц в сутки… это… это…

Дядя Авес очень возбудился и забегал по комнате.

– Если по сотне за десяток… Это четыреста пятьдесят рублей!

– Мои пять не считайте, – предупредил Вад.

Отец перестал ковырять в зубах.

– Ты извини меня, Сева Иванович, но ты морозишь глупость.

– Почему глупость?

– Потому.

– Что, трудно развести курей? Всегда свежие яички. – Дядя Авес стал так сильно дергать галифе, что пуговица с треском отлетела.

– Ты не волнуйся, Севочка, – ласково сказала мать. – Надо ехать. У нас денег совсем нет. А там продукты дешевые.

– Но там глушь! Ни речки, ни леса, ни пива! Мне врачи прописали пиво три раза в день!

– Сами сделаем.

– Это черт знает что, – пробурчал отец.

Дядя Авес расстроился еще больше.

– Что это за пиво, самодельное? Река Хунцы… Лес, может, ты тоже сделаешь?

– Ну все, – отец хлопнул ладонью по столу и встал. – Собирайтесь. Через неделю выезжаем.

– Позвольте! – воскликнул я. – Ведь голосование явно показало, что большинство народа не идет за вами. Зачем же узурпировать власть? Император Веспасиан…

Хотя отец уже немного привык к таким монологам и почти не реагировал на них, но сейчас был, видно, сильно раздражен. Совершенно неожиданно он схватил меня за ухо и очень больно трепанул.

– На новом месте я возьмусь за вас. Будет тебе Веспасан. Совсем обнаглели.

– К наружному блеску он нисколько не стремился, и даже в день триумфа…

– Перестань, огрызок! – закричала мать. – Доводят отца и доводят.

– …измученный медленным и утомительным шествием, не удержался, чтобы не сказать: «Поделом мне, старику: как дурак, захотел триумфа»

Вад, продолжавший стучать ребром ладони по столу, насторожился:

– Как дурак… захотел тримфа, – повторил он задумчиво. – Как дурак, захотел тримфа… Как дурак.

Отец подскочил к нему и схватил за шиворот:

– Ах ты, чертенок!

– Как дурак… Как дурак… тримф…

Отец размахнулся, чтобы дать подзатыльник, но Вад успел подставить свою ладонь. Отец поморщился.

– Как дурак, тримф.

– Негодяй.

Отец и Вад смотрели друг другу в глаза.

– Как дурак, тримф.

– Не смей так на отца! Толя! Дай ему как следует! Выпори как сидорову козу! Бей, я не буду заступаться! Что же это за дети… – Мать заплакала.

– Как дурак, треф.

– Ничего, скоро уже… потерпи, – сказал отец и отвесил Ваду в лоб щелчок. Голова Вада отозвалась гудением чугуна. Я невольно засмеялся. Мой брат вскочил и кинулся на отца.

– Не бей в голову! Слышишь? А то дураком станет! Возись тогда! – крикнула мать и вклинилась между отцом и Вадом.

– Он и так дурак. Ты все потакаешь. – Отец вышел из дому, хлопнув дверью.

Вад сел на пол и затянул бесконечное:

– Как дурак треф, как дурак треф, как дурак треф, как дурак треф…

Дядя Авес взял иголку и стал пришивать пуговицу к брюкам, тактично повернувшись к нам задом.

Так закончилось повторное голосование по вопросу о переезде в Утиное.

Ухо у меня горело и взывало к мести. Я выбрал укромное место за сараем и стал писать информационный бюллетень по поводу последних событий. Бюллетень назывался «Голос большинства» (я, Вад и дядина половинка). Месть – сладкая вещь. Я так увлекся, что не сразу услышал, что кто-то пыхтит и топчется у меня за спиной. Обернувшись, я увидел хромого бухгалтера.

– Здравствуйте, – оказал бухгалтер (как приятно, когда тебя называют на «вы») и стал рыться в карманах. Наконец он извлек красного сахарного петуха на палочке.

– Спасибо.

– Пожалуйста. Нате… вот еще… брату.

Я поблагодарил и за второго петуха. Воцарилось молчание. Бухгалтер вытащил расческу и расчесался.

– Вы… я слышал… уезжаете…

– Уезжаем, Семен Абрамыч.

На бухгалтера было приятно смотреть. Новый в полосочку костюм, в кармашке пиджака – очки, расческа, набор цветных карандашей, волосы гладко причесаны. Разговор вежливый, уважительный.

Семен Абрамович еще раз причесался, потом откашлялся.

– К вам просьба есть… Так сказать, окажите любезность в передаче вашей мамаше вот этого…

Бухгалтер протянул мне аккуратно склеенный из листов какой-то бухгалтерской книги плотный конверт.

– Хорошо, Семен Абрамыч.

– Только, так сказать, чтобы никто не видел…. И спросите, какой будет ответ…

На конверте красивым почерком было написано: «Анне Андреевне Бородиной, в собственные руки». Я спрятал конверт под рубашку и пошел домой. Отец сколачивал во дворе ящик. Он не обратил на меня внимания. На крыльце сидел Вад и, уставившись в одну точку, тянул:

– Какдуртре, какдуртре, какдуртре, какдуртре. – Вот во что превратилась красивая фраза «Как дурак, захотел триумфа». Голос у Вада был уже сильно хриплым.

– На вот, пососи, – я протянул брату петуха, но он даже не пошевелился.

Мать мыла посуду. Она сердито гремела железными тарелками.

– Явился, огрызок? Когда ты кончишь доводить отца?

– Велено передать в собственные руки.

– Что там еще?

Мать осторожно взяла конверт. Прочитав первые строки, она выронила письмо и заплакала.

– Что он пишет? – спросил я. – Зовет к себе?

– Не твое дело. Чтобы больше не смел у него ничего брать! У нас есть настоящий отец…

Я хотел показать отцовское письмо. Я давно ждал подходящего момента, чтобы показать его, но у матери был такой расстроенный вид, что мне стало жалко ее.

На крыльце послышались шаги. Мать торопливо спрятала конверт за пазуху. Отец подозрительно посмотрел на меня.

– Опять умничаешь?

Я вышел во двор. Вад продолжал тянуть «какдуртре». Ребром правой ладони он стучал о железную скобу. Я еще раз попытался всунуть ему петуха, но безуспешно.

За сараем на бревне сидели хромой бухгалтер и дядя Авес и вслух читали информационный бюллетень. За последнее время они сильно сдружились.

– Пе-ре-езд… в лишен-ные цивилиза-ции мес-та из-за при-хо-ти Дик-та-то-ра, – по складам читал дядя Авес, – ли-шен вся-кого смыс-ла…

– Лишен, – поддакивал бухгалтер.

Увидев меня, бухгалтер встал и расчесался.

– Плачет, – сказал я.

– Молодец, – дядя Авес похлопал бухгалтера по плечу – Плачет – это уже хорошо Я еще с ней поговорю. Никуда мы отсюда не уедем. А сейчас пошли выпьем. У тебя есть деньги?

– Сотня.

– Отлично! Еще и на закуску хватит!

Бухгалтер пошевелил губами.

– Даже сорок три копейки останется.

– Возьмем на них хамсы.

Вечерам дядя Авес пришел сильно навеселе. Он вызвал мать во двор, и они там долго шептались, причем мать вытирала глаза подолам платья. Отец сидел хмурый. По-моему, он о чем-то догадывался.

За ужином мать, глядя в окно, вскрикнула и выронила ложку. Я посмотрел туда и увидел бледное лицо бухгалтера с приплюснутым к стеклу носом.

От неожиданности я тоже выронил ложку. Отец обернулся.

– Что за черт! – вскочил он.

Лицо с приплюснутым носом исчезло.

– Видение, – хихикнул дядя Авес.

Отец торопливо вышел из комнаты. Слышно было, как он ходит под окнами.

– Слышь, иди за Абрама… то есть Семена, – начал дядя Авес, мигая сонными глазами. – Бухгалтер, красавец мужик, домище какой… а этот…

– Перестань при ребенке…

– Рожа, как у цыгана… Страшилище морское. Издеватель млекопитающий…

Дядя Авес задумался, изобретая очередное ругательство, но в это время дверь хлопнула и появился отец, таща упирающегося посиневшего Вада.

– Какдуртре, какдуртре, – хрипел Вад.

– Замолчи, идиотик! – крикнула мать. – Глотку порвешь!

Она взяла ложку и стала насильно пихать Ваду в рот картошку.

– Ешь – не хочу, хочу – не ешь, – сострил дядя Авес.

– Выйдем, Сева Иванович, – оказал отец.

– Зачем?

– Покурим.

– Я некурящий. У меня легкие никудышные.

– Ничего, пара затяжек не повредит.

– Не хочу курить. Я спать хочу.

Дядя Авес стал снимать сапоги, 'но отец вежливо взял его под локоть. Вернулись они очень скоро. Сонного вида у дяди Авеса как не бывало. Дядя был взъерошен и возбужден. Одно ухо у него горело. Не говоря ни слова, дядя полез под кровать за своим чемоданом.

– Ты куда? – взволновалась мать.

Дядя Авес раскрыл чемодан и стал заталкивать туда свои вещи.

– Ты что с ним сделал? – закричала мать.

– То, что надо, – ответил отец, снимая толстые трофейные ботинки.

Затем он разделся и лег на кровать, отвернувшись к стене.

– Харя! – вдруг выкрикнул дядя Авес. – Подумаешь! Кто ты есть? У меня все части еле пришиты, а он по уху! Кто ты такой? Ну, кто ты такой? Нужен мне твой дом паршивый? Подавись им!

Дядя схватил чемодан и поволок его к выходу.

– Сева! – кинулась мать.

Но дядя Авес вышел, изо всех сил хлопнув дверью. Мать побежала за ним. Вернулись они через полчаса. Дядя Авес ворча стал распаковывать чемодан.

– Хочешь, чтобы было все по-хорошему, река Хунцы, чтобы лес и станция была, а за это по уху бьют и из дому гонят.

Проснувшись ночью, я услышал тихий разговор, доносившийся из комнаты родителей. Разговор шел о дяде Авесе.

– Летчик, три раза горел, а ума – на копейку. Учит ребят всяким гадостям. Могилу хотел раскопать… Связался с бухгалтером… подбивает его. Что у тебя с ним было?

– Ничего… чай ходил пить…

– Хватит… отходил…

– Я ему так и сказала…

– Это все Севка! Придурковатый какой-то.

– Как ты не поймешь… Счастье какое… И муж, и брат в один год из мертвых воскресли… Конечно, он немного странный, но ты уж прости его. Он ведь мой брат….


Я думал, что после вчерашних событий дядя Авес будет дуться целую неделю, но ошибся. Дядя встал в бодром настроении, надел свои галифе и, напевая «Потому, потому что мы пилоты…» отправился во двор умываться.

– Слей мне, – попросил он.

Я взял ведро, кружку и вышел вслед за дядей. Авес Чивонави козлом скакал по двору.

– Давай, давай и ты! Нечего лениться! В здоровом теле – здоровый дух.

Я старался не смотреть на дядино «здоровое» тело.

Сделав зарядку, Авес Чивонави смочил себе лицо и грудь, покрытую жиденькими волосами, и стал бодро вытираться.

– Не вешай нос, трюфель, понял? Ничего у него не выйдет! А не то уйдем все к Абраму. Видал, какой домище? Ишь, моду взял… по уху…

Авес осторожно потрогал ухо и затрусил к дому, хлопая галифе. Навстречу ему вышел сонный Вад.

– Выспался, трюфель? Фрица откапывать пойдем?

Вад открыл рот, но оттуда послышалось лишь клокотание. Что-то наподобие «Кр-р-р».

– Смажь постным маслом, – посоветовал дядя. – Очень помотает.

Подготовка к переезду шла полным ходом. Отец привез доски и принялся сколачивать из них ящики. Нам на личные нужды он выделил старый фанерный чемодан.

– Все, что сюда войдет – возьмем. Что не войдет – бросьте. И так полно всякой дряни.

Этот-то чемодан и навел нас на мысль о побеге. Раз все будет при нас – значит, достаточно перенести чемодан на другую платформу, и прости-прощай Утиное.

Мы долго спорили: поделиться этой мыслью с дядей Авесом или нет, но потом решили не говорить ему ничего, потому что, хоть он и малый свой в доску, но взрослый, а взрослым особенно доверять нельзя.

Мы тщательно продумали, чем набить этот чемодан. Прежде всего надо положить порох, тол, несколько фаустпатронов и обязательно петарды. Ведь мы удерем в местность, где войны не было, а значит, эти штуки должны цениться на вес золота. Пацаны, которые приезжали к нам из других мест, прямо трусились при виде этого богатства. Они сдуру отдавали за него школьные портфели, чернильницы и даже общие тетради. Они вроде бы становились безумными: не надо им ничего, лишь бы взрывать, взрывать, взрывать…

На случай, если отец вздумает заглянуть в чемодан, мы замаскировали всю эту штуку тряпьем, книгами, школьными принадлежностями. Я продал на базаре три ведра картошки с минного поля, и у нас оказалось немного денег.

Не готовился к переезду один дядя Авес. Он серьезно взялся за дело. Целыми днями дядя просиживал в банке, мешая бухгалтеру работать, а вечером тащил его на станцию, в буфет.

Однажды, покупая отцу папиросы, я услышал, о чем они там разговаривают.

Буфет, бывший угольный склад, находился рядом со станцией.

Дядю я увидел сразу же, как только вошел. Они с бухгалтером сидели на бочках возле двери. Дядя сидел верхом и очень напоминал кавалериста. Он размахивал вилкой, как саблей.

– Трюфель ты! – кричал красный и взъерошенный Авес. – Он ее увозит насильно! Телок ты, а не мужик! Я три раза сгорал в самолете! На мне все тело чужое! И то я не побоялся, плюнул ему в харю его краснорожую!

Бухгалтер сгонял с бледного лица ребром ладони пот и бормотал:

– Не умею я драться… Еще синяк поставит, а у меня клиенты… Я лучше напишу жалобу в уличком.

– Напиши! Только обязательно напиши! Пусть его поразбирают, река Хунцы!

Я думал, они треплются, но вскоре на имя отца пришла повестка с приказом явиться в уличком такого-то числа, во столько-то, имея при себе паспорт, военный билет и запас продуктов на три дня уличком пользовался бланками военного комиссариата. Повестка так и начиналась:

«ПРИКАЗЫВАЮ

Явиться в военный комиссариат (зачеркнуто), уличком». На месте подписи «Военный комиссар А. Винников» стоял крестик, так как председатель уличкома бабка Василиса, по-уличному Дранакошка, была неграмотной.

Отец долго изумленно рассматривал повестку, а потом перешел улицу (уличком располагался напротив нас, а чтобы опустить повестку в почтовый ящик, Дранакошке пришлось протопать три квартала), постучал в вечно закрытые ставни председателя уличкома и крикнул:

– Ты что, совсем ошалела?

– Чавой-та? – вышла бабка Дранакошка и приставила ладонь к уху. Отец разорвал повестку, погрозил бабке кулаком и ушел.

Однако на следующее утро в нашу калитку постучался уличком в полном составе. Неграмотная Дранакошка жалась в хвосте, наверно, она и не понимала, что происходит. Заправляла всем секретарь уличкома, бойкая, нервная Катерина Приходько, по-уличному Злючка. Увидев целую толпу, отец удивленно опустил топор, которым забивал ящики.

– Ты чего ж это не являешься по вызову уличкома? – закричала Злючка, размахивая листом бумаги, на котором было крупно написано «Протокол №…» – Василиса, скажи ему!

– Ась! – навела на нее ухо Дранакошка.

– Ну-ка пошли, голубчик! Отвечать будешь перед уличным судом, за что жену свою истязаешь!

– Проваливайте, – оказал отец.

Злючка подняла левое колено и занесла слово «проваливайте» в протокол.

Члены уличкома, острые на язык бабы, за то их и избрали, загалдели все разом. Получилось гудение, как на толкучке.

Отец подошел к Рексу и стал отстегивать ошейник. Возле калитки создалась очередь, которая исчезла очень быстро. Но заседание уличкома продолжалось за плетнем. Об этом можно было судить по нервным выкрикам:

– Кулак!

– Пленный!

Были и такие выкрики, которые неудобно здесь приводить. Их, наверно, не записала даже Злючка, которая строчила протокол, попеременно поднимая колени (я видел в щель).

– Постановили! – выкрикнула она примерно через час. – Гражданину Бородину разойтись с гражданкой Бородиной по причине истязания. В противном случае дело ·передать в народный суд! Пошли, бабоньки!

– Заходите еще. Рексом угощу! – крикнул отец им вслед.

Но он недооценил силы уличкома. На следующий день к нам пришел участковый милиционер Григорий Иванович и очень долго разговаривал с отцом. Григорий Иванович был дядька добродушный и любил поговорить, но все-таки больше полутора часов он не разговаривал, а тут проговорил целых три, что свидетельствовало о важности дела.

Отец решил ускорить отъезд.


Или с билетом получилась какая-то неувязка, или отец сделал это нарочно, но о том, что мы сегодня уезжаем, он объявил часов за пять до отъезда. Больше всего был поражен дядя Авес. Он заметался по двору, срывая свои сушившиеся майки и трусы, таскал с места на место чемодан. Затем дядя помчался в банк к бухгалтеру, зачем-то привел его с собой, и тот с испуганным видом смотрел через плетень, как отец выносит из дому ящики с вещами.

– Так ты едешь с нами или нет? – спросил отец дядю Авеса.

– Еду, – буркнул дядя.

– А как же хромой друг?

Но дядя молча проглотил ехидство.

У нас с Вадом чемодан был уже уложен, и мы побежали прощаться с Нижнеозерском. В первую очередь, конечно, мы отправились на минное поле. Там мы не были целую вечность.

Еще издали запахло дымком: значит, пацаны там. Однако у костра сидел лишь один Дылда. Новость, что мы уезжаем, Дылда выслушал довольно равнодушно.

– Я тоже скоро отчаливаю, – сказал он. – Уже завербовался. Завод строить буду. Задаток получил. Хотите выпить?

Дылда сходил в блиндаж и принес бутылку мутной жидкости. Мы отказались. Дылда сделал глоток прямо из горлышка.

– А где пацаны?

– Они больше сюда не ходят. У Малыша мать замуж вышла, теперь его не пускают, а Рыжий… – Дылда глотнул еще раз. – Рыжий с дядей Костей живет.

Рыжий живет у дяди Кости. Вот это новость!

Мы попрощались с Дылдой. Он протянул нам несколько печеных картофелин.

– Возьмите на дорогу…

На краю поляны мы оглянулись. Дылда смотрел нам вслед, опустив руки, в рваной фуфайке, какой-то слишком взрослый.


На стук вышел дядя Костя. Он обрадовался нам, засуетился.

– Заходите, хлопцы, заходите.

Дядя Костя был сильно навеселе.

– Рыжий дома?

– Обед готовит. Такой работящий хлопец попался…. Все вертится, вертится. Вот только выпить не дает. – Дядя Костя понизил голос. – И дерется кое-когда. Я слабый уже, а у него кулаки… Как даст… Малыш бы никогда…

Мы прошли в комнату. В кухне было полно чаду, на плите что-то шипело, стреляло, бурлило.

Возле плиты, с ложкой в руках, подпоясанный белым фартуком, возился Рыжий, В первую минуту я даже не узнал его: такой он стал толстый и краснорожий.

– А, Нероны… Здорово, здорово… Вад, подай соль, в столе, да быстрей, а то крышка горячая.

– За встречу бы надо, – намекнул дядя Костя.

– Я вот тебе дам за встречу… Иди воды принеси.

Дядя Костя торопливо взял ведро и вышел.

– Видали? – подмигнул Рыжий. – Он у меня как шелковый… Я тут всем заворачиваю. Куда же вы? Сейчас суп будет готов. Сила, а не суп. А пока вы бы дров покололи.


Оставалось еще два часа. Прощаться больше было не с кем. И я вдруг почему-то вспомнил про Марию Стюарт. Мне захотелось сказать ей о нашем переезде, обрадовать, что у нее больше не будет неприятностей.

Марии Степановны дома не оказалось. На лавочке сидела древняя-предревняя старушка, очевидно, ее мать.

– Что сказать-то?

– Скажите, бабушка, что приходил Веспасиан.

– Ась?

– Император Веспасиан.

– Ишь ты. Запиши на бумажке, а то все равно позабуду.

Бумажки у меня не было, и я написал сучком на дорожке:

«Приходил прощаться император Веспасиан»

(1932 г. – …н. э.)

Уходя, я оглянулся. Старушка рвала лопухи и бережно укрывала ими надпись.

Дядя Авес продолжает удивлять

Подали поезд, началась суматоха.

– Пора, – дал я знак Ваду.

На другом пути пыхтел товарняк, направлявшийся на юг. Мы решили вскочить на него.

– Чего стоите? – налетел отец. – Поезд отходит!

– Сейчас…

– А где ваш чемодан?

Я глянул вниз. Чемодана не было.

– Его отнес в вагон Сева, – сказала мать.

Я похолодел. Бежать без чемодана? Деньги, вещи, все там… Или еще можно успеть? Я рванулся к вагону. Но в вагоне не было не только чемодана, но и дяди. Теперь забеспокоилась мать. Она стала метаться по перрону, расспрашивая проводников, пассажиров, не видел ли кто худощавого мужчину с лицом в ожогах, и с большим фанерным чемоданом. Никто такого мужчины не видел. Но когда наш поезд почта тронулся, нашелся человек, который видел худощавого мужчину с лицом в ожогах и с большим фанерным чемоданом. Этот мужчина, – сказал он, – сел в поезд «Москва – Новороссийск», который ушел уже пятнадцать минут назад.

– У него была на голове помятая соломенная шляпа?

Да, у него была на голове помятая соломенная шляпа.

– И он хромал на левую ногу?

Да, он хромал на левую ногу.

Сомнений больше не было. Дядя Авес сел в поезд «Москва – Новороссийск» с нашим чемоданом.

Всю дорогу у нас только и было разговоров, что о дяде Авесе. Отец высказал предположение, что это был вовсе не дядя Авес, а какой-то проходимец, который выдавал себя за него, а настоящий дядя Авес сгорел в самолете. Услышав такое, мать устроила страшную сцену. Подождав, пока она кончится, отец стал развивать свою теорию дальше. Возможно, проходимец Авес тоже горел где-нибудь и ему сделали пластическую операцию. Став полностью неузнаваемым, Авес приезжает в какой-нибудь город, расспрашивает у соседей погибшего летчика о подробностях его детства и затем является в эту семью под видом самого летчика. Прием довольно избитый, но выгодный. Можно жить сколько угодно на дармовщину и в то же время заниматься каким-нибудь отхожим промыслом; например, грабить магазины. Кстати, накануне нашего отъезда ограблено подряд два магазина. Мать, как услышала про магазины, так чуть в обморок не повалилась.

– Мой родной брат – грабитель?

– Да не брат, а этот проходимец.

– Как ты смеешь?

– Смею. Надоел он мне, как горькая редька.

Отец был очень доволен, что Авес исчез, и даже ничуть не жалел о пропавшем чемодане.

Из-за дяди Авеса родители ругались два дня. На третий день вечером поезд стал тормозить. Мы подъезжали к сказочной стране под названием «Утиное».

* * *

Итак, мы лежали на куче соломы, вымазанные с ног до головы колесной мазью, и смотрели в утиновское небо. Всю ночь мы ехали на двух подводах со станции, и от перемены мест, от всяких дум на теле у нас с Вадом появилась сыпь. У нас всегда появлялась сыпь, когда мы волновались, но отец не знал этой особенности наших организмов и принял сыпь за чесотку. Наше сопротивление привело лишь к тому, что он обмазал нас колесной мазью больше, чем следовало, а Вада, как известно, отстегал кнутом.

Мы лежали голые, обмазанные вонючей колесной мазью, жалкие рабы, которым с завтрашнего дня предстояло идти на принудительные работы. Беспросветная жизнь ждала нас впереди. Работа – школа, работа – школа. Больше не будет ни картофельного поля, ни Дылды, ни могилы фрица. Не будет даже дяди Авеса. До прихода отца у нас было много приключений, солнца, радости, вкусных запахов. Он потушил солнце, уничтожил запахи.

Мы лежали на соломе, голые, обмазанные вонючей гадостью и думали свою горькую думу… Мы еще не знали тогда, как близка к нам свобода.


Читать далее

Евгений Пантелеевич Дубровин. В ожидании козы
1 - 1 13.04.13
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. РАБСТВО 13.04.13
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. СВОБОДА 13.04.13
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. РАБСТВО

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. Правила и причины удаления

закрыть