Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8 Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Весны гонцы
Глава шестнадцатая. «Заколдованное место»

Алёна, загримированная, стояла за кулисами, обмахивалась тетрадкой из реквизита, слушала зал и сцену.

В такой тропической жаре и духоте, кажется, ещё не приходилось играть. Открытое окно за её спиной не дышало, тёмная портьера чуть вздрагивала, когда по ту сторону сцены распахивалась дверь.

Маленький низкий зальчик кажется набитым доверху: головы зрителей, стоящих на скамьях заднего ряда, едва не упираются в потолок. Дверные проёмы забиты людьми, в распахнутых окнах торчат головы смотрящих с улицы. На улице шумят те, кому не удалось проникнуть в зал, стаскивают пристроившихся в окнах и лезут сами. Стучат оконные рамы, дребезжат стекла. Но самое страшное — орава подвыпивших парней, засевших где-то в дальнем ряду: они громогласно задирают артистов, гогочут, на замечания соседей отвечают матерщиной и злорадным ржанием.

«Не все коту…» и «Предложение» ещё кое-как слушали, а водевиль… Артистов слышно только первым рядам, остальные из-за шума уже потеряли нить действия, потеряли интерес, и дальняя половина зала занята главным образом перепалкой с хулиганьём.

«Для кого играем? — думала Алёна. — Это оскорбительно. Нельзя играть „В добрый час!“».

Эти сцены были особенно дороги всей бригаде. Алёна, Миша, Олег не прощали ни себе, ни друг, другу ни малейшего нажима, вялости, небрежности и, с точностью выполняя все задания, приобрели наконец свободу, легкость, сыгрались, сдружились. «В добрый час!» до сих пор покорял любую аудиторию, но что-то будет здесь?

У Маринки дрожит голос — бедняга вот-вот заплачет. Олежка и Джек, видно, думают только о том, как бы скорее кончить. Жуткое место! А радовались: районный Дом культуры, настоящее театральное помещение, сцена! Нет, играть в такой обстановке «В добрый час!» немыслимо. Что делать?

Алёна сорвалась с места, пробралась за кулисами, спустилась в коридор.

Слепенькая лампочка под потолком освещала группу: Глаша, Зина, Миша и Женя разговаривали с Ольгой Павловной, заведующей Домом культуры.

— Была бы я мужиком, своими бы руками вышвырнула это хулиганьё, — говорила она измученно, то отирая лицо, то обмахиваясь платком. — Ведь их и всего-то трое заводил, а безобразия от них — на весь район. И ведь так каждый раз! Мне бы радоваться надо хорошему мероприятию — к нам редко кто приезжает, — а я, верите ли, ночи не сплю от переживаний. Ну что делать? Родненькие, я же всё, что в моих силах… Уж как-нибудь!

— Но ведь просто нельзя играть!

— А если объявить, что не начнем второго отделения, пока…

— Все уже перепробовано! — с отчаянием перебила Мишу Ольга Павловна. — Ничем их не выкуришь.

Внезапно в коридоре появился Арсений Михайлович, за ним шагал незнакомый плотный человек среднего роста и длинный худой парень, секретарь райкома комсомола Радий Светлов.

С Радием Алёна познакомилась ещё днем.


Верхняя Поляна даже издали показалась унылым, неблагоустроенным посёлком.

Автобус въехал в райцентр по длинной улице, где по одну сторону выстроился ряд старых добротных рубленых изб с резными наличниками, занавесочками, цветами на окнах, но вокруг домов было голо — ни палисадников, ни деревьев. По другую сторону улицы тянулись огороды, картофельные поля.

— Старинный поселок! — сказал Виктор.

Они миновали три широкие улицы, где не было ни одного достроенного дома, хотя во многих уже поселились люди. К недостроенным сборным и рубленым домам лепились кривые, приплюснутые саманные уроды разных размеров и форм, и никак нельзя было уловить признаков планировки, угадать контуры будущего поселка.

Автобус остановился на площади — вернее сказать, на большом пустыре, окружённом постройками. И тоже — ни деревца, ни куста, даже трава дочиста вытоптана, лишь кое-где уцелели грязные зелёные клочья. Сухая земля пылила под ногами пешеходов. За пробегающими машинами вздымались бурые клубы.

В здании исполкома было тихо, ни одна дверь не открывалась на стук. Внезапно с улицы в коридор влетела ярко одетая девушка, накричала на столпившихся студентов за то, что «ввалились стадом в обеденный перерыв». Подчеркнутая корректность Арсения Михайловича несколько охладила её пыл, и она сообщила, что «начальники все по району разъехались, а ей самой о концерте ничего не известно».

Одноэтажный Дом культуры стоял неподалеку от площади. У входа его возвышалась гипсовая девушка с веслом, запылённая, в серых потёках. На постаменте кто-то крупно написал химическим карандашом «дура». Нигде ни афиши, ни объявления, извещавшего о концерте. Видимо, бригаду тут не ждали. Впервые ребята почувствовали себя непрошеными гостями.

Долго не могли попасть в Дом культуры, все двери заперты. Наконец нашли вход в библиотеку, поместившуюся в небольшой комнатке, заваленной книгами, загроможденной стеллажами и от этого полутёмной. От библиотекарши узнали, что заведующая Домом принимает стройматериалы и будет не раньше как через час-полтора. Сама библиотекарша о концерте слышала, но впустить их в Дом культуры без заведующей отказалась.

Несколько обескураженные, остановились обсудить план действий. Алёна влезла на выступ фундамента и заглянула в окно Дома культуры.

— Ой, ребята, какое милое помещение!

Полезли в окна, и начались восторги:

— Какой уютный зальчик!

— А сцена-то! Хоть маленькая, но настоящая!

Их восторги нетерпеливо прервал Виктор:

— Покушать необходимо, граждане!

В душной чайной народу было мало. Официантка подала несвежего вида «свежие щи» и традиционный гуляш с традиционной пшенной кашей. Как выразился Олег, похоже, что всё «щедро приправлено мухами». Действительно, мухи ползали по тарелкам, садились на лицо, руки, лезли в рот.

— Интересно, тут есть санитарный надзор? — возмутилась Глаша.

— Всё могу: не спать ночь, ездить в пыль, в дождь, по жуткой дороге, копать, толкать, лежать под машиной, — сердито ворчал Виктор, — но есть с мухами — это уже свыше… Эх, завернуть бы в Деевский район! Чистота, как в аптеке! А кормят — пальчики оближешь!

Раздражённые, голодные, вывалились из духоты на улицу, постояли, повозмущались и решили купить хлеба и молока — отличная еда! И черт с ним, с обедом!

В продовольственном магазине продавщица оживленно болтала с подружкой. На прилавке под стеклом красовалась вазочка с окаменелыми белыми пряниками, по бокам расставлены были пирамидами коробки с рыбными консервами, перед ними разбросаны пачки чая, спички, соль.

— Нет хлеба. Кончился, — ответила продавщица так, словно хотела сказать: «Пристают тут с глупостями!»

— Пораньше приходить надо, — добавила её подруга. — Я вот с пяти утра тут. А молока и сроду не купите. По домам разве что? Может, кто пойдёт навстречу.

— Поехали в гостиницу, — мрачно сказал Виктор. — Возьмем в работу хозяйку. Да консервов прихватим.

— Район выращивает миллионы пудов зерна, а в лавке хлеба не купишь. Объясните популярно! — Олег с недоумением посмотрел на всех.

— Тут ещё не то повидаете, — буркнул Виктор.

Заведующая гостиницей, беременная женщина, суровая, но миловидная, встретила их неласково.

— Я здесь временно, сама-то я трактористка, — поторопилась она объяснить, явно презирая свою нынешнюю работу. — Муж запретил на тракторе, чтоб вреда не получилось.

Узнав о злоключениях артистов, совершенно равнодушно заметила:

— У нас, кроме приезжих, никто в чайную не ходит. Разве что пьянь.

Показав, где умывальня, будто мимоходом, сказала: «Придётся, видно, выручать», — и ушла.

Не успели умыться, как она вернулась с бидоном холодного молока, выложила на стол поджаристый каравай домашнего пшеничного хлеба, десятка два яиц и горкой — молоденькие огурцы.

Благодарили её аплодисментами.

Хозяйство своё — крошечную гостиничку — Евдокия Ниловна держала в образцовом порядке и чистоте, что-то неустанно мыла, тёрла, прибирала. Джеку спокойно приказала:

— Ноги оботрите. Пыль с воли тащится.

Настроение поднялось — великое дело — добрая снедь и человеческое отношение!

Вообще гостиничка показалась оазисом: аккуратный белый домик стоял немного в стороне от посёлка, среди полянки, покрытой зеленью, — здесь легче дышалось, не висел в воздухе пыльный туман. Домик делился как бы на две квартиры, каждая половина, и мужская и женская, из трех комнат и кухни, и у каждой — отдельный вход с улицы.

— Зачем же такая строгая «изоляция»? — посмеиваясь, спросил Олег.

— У Го́лова справляйтесь, — ответила женщина с присущей ей невозмутимостью.

О Голове — председателе райисполкома — что-то говорил Виктор, Олег потому и обратился к нему.

— При чем тут Голов, или Голый — как его?

Прихлебывая молоко, Виктор ответил:

— Говорят, он этот дом для виду под гостиницу строил, а метил себе и секретарю райкома под квартиры. Потому и вода подведена и вообще все…

— Допустим, метил, а почему не занял?

— Секретаря сменили, дружка-то его смахнули. — Виктор злорадно подмигнул. — Вот и весь кордебалет!

Покончив с едой, мужчины собрались ехать в Дом культуры — готовить сцену для концерта.

— Вечером пешком прогуляетесь, граждане, — хмуро объявил Виктор, усаживаясь за руль. — Тормоза отказывают, смотреть буду.

Девушки остались отдыхать. Маринка повалилась на постель, Зина, Глаша и Алёна вышли на воздух и уселись на траве в тени дома.

У колодца стоял ветряк, качавший воду для гостиницы, справа от него начинались задворки улицы, по которой въехали в Верхнюю Поляну. Вдали желтели недостроенные сборные домики.

— До чего уныло, голо, серо, — недоуменно сказала Зина. — Какое-то неживое место.

На крыльцо опять вышла хозяйка с бадейкой в руках, принялась подмывать ступени. Несмотря на беременность, движения её были проворны и даже красивы.

— Давайте-ка лучше я, — предложила Алёна.

— Оюшки — лучше! — насмешливо передразнила женщина, выпрямилась, отвела плечом с румяной щеки прядь волос, выбившихся из тяжёлого узла, оценивающе оглядела Алёну: — Сломаешься. Поди, и тряпку-то в руках не держала.

— Ого! — Алёна завладела тряпкой.

Единственная из домашних работ, которую она любила, — мытье полов, и даже мать признавала, что в этом деле ей за Алёной не угнаться. Недоверчивый, критический взгляд хозяйки и подмигивания подруг раззадорили Алёну, а уж «на подзадор» она всегда работала быстро и ловко. Когда подтёрла насухо последнюю ступеньку, сказала:

— Принимай работу, товарищ начальник!

— Ну что ж, — сдержанно начала хозяйка. — Коли гоже, так гоже, — и вдруг улыбнулась. Ямочки на щеках сделали её совсем юной.

— Слушайте, чудачка какая! Вам всегда улыбаться надо. Вы же просто красавица! — поразилась Алёна и подумала с ревнивой грустью: «Вот бы такую Тимофею!»

Через несколько минут неприступная Евдокия Ниловна присела на чистом крылечке «маленько язык почесать».

— Вы давно здесь? — спросила Глаша.

— Здешняя я, природная, неструганая.

— Отчего же у вас так плохо все? — не утерпела Алёна.

Дуся нахмурилась.

— Почему плохо? Урожай в прошлом годе собрали лучше лучшего, заработали и денег и хлеба. Почему плохо? Конечно, мне тут в привычку…

Она вдруг прислушалась и оглянулась на звук приближающегося мотоцикла, позади которого так и клубилась дорога. Мотоцикл стремительно подлетел и резко остановился в нескольких шагах от крыльца. Молоденький плечистый парень, весь в пыли, в кепке, надетой назад козырьком, опустив ноги на землю, в изнеможении откинул голову и закрыл глаза.

— Гошка! — вмиг подскочила к нему Дуся. — Опять напился, опять прогул делаешь! Оюшки, голова дремучая, сознания в тебе нет!

— Пить подай, Дуська, — как бы не слыша её, хрипло попросил парень и облизал темные губы.

— Вот я те подам! — Хлопнув его по спине, Дуся приказала строго: — А ну иди в избу, проспись!

— Не-е, — капризно протянул парень, приоткрывая мутные глаза. — Пить подай!

— Да не пущу я тебя такого — убьешься, пустоголовый, на своем «коне». Иди проспись!

Парень ударил ногой по педали, рванул застрекотавший мотоцикл и, круто повернув, выехал на дорогу.

— Гошка, стой! — закричала Дуся. — Паршивец!..

Но только пыль взлетела по дороге. Глаза женщины наполнились тревогой.

— Ну, вовсе бросовый стал парень!

— Брат? — участливо спросила Зина.

— Мужнин братишка. — Дуся отёрла разгорячённое лицо рукавом и глубоко вздохнула. — Как прошлый год работал! А нынче? С зимы, правда, уж говорили, с дружками схлестнулся — выпивать начал. А сейчас, глядите-ка, середь рабочего дня…

— Это с какой же радости? — спросила Алёна.

— С какой? Денег много, вот и загулял. Прошлый год, глядите-ко, сколь у нас заработали! Гошка — на тракторе сколь деньгами получил, да боле полутораста пудов хлеба зерном. Вот и «случилось», — закончила она сердито.

— Разве от достатка обязательно запивают? Ерунда! — раздраженно возразила Алёна.

Дуся горько усмехнулась.

— Который человек самостоятельный — конечно, худого не будет. Муж у меня, комбайнёр, поболе Гошки-то заработал, — сказала она, — и я немало на тракторе. Батя мой работает дай боже! Вот мотоцикл купили, одёжу справили, гардероб, приемник, дом починили. А этот — как уборку прошлый год кончили, совсем смурной сделался. «Скучно, — говорит, — место здесь неславное». Просто несамостоятельный человек. Коля, муж мой, — он и книжки читает, и в шахматы… Теперь вот в заочный поступать надумал, учебники привез, и буфет сам делает — не нравятся ему магазинные… — И, спохватившись, что слишком уж много наговорила о муже, нахмурилась: — Что за скука, если человек самостоятельный? — И, опять поглядев на дорогу, подумала вслух: — Прямо расстроилась вся… Не убился бы! Надо бы его в нашу эмтээс — при братних-то глазах всё лучше.

— Он комсомолец? — спросила Глаша.

— Оюшки, важность! — почему-то опять рассердилась Дуся. — У нас здесь и комсомолы и некомсомолы — все враздробь.

— Девушку бы хорошую вашему Гошке! — налетела Алёна. — Если человек хорошо зарабатывает, ничего ему больше и не надо — так по-вашему? Мужа в пример поставила! Во-первых, у мужа твоего семья. Во-вторых, говоришь, он человек самостоятельный. А что делать в вашем райцентре несамостоятельным? И правда, место здесь неславное: пылища чертова, ни садика, ни кустика, в магазине пустота, какой-то Голый командует, себе квартиры строит. И все враздробь!

Не желая слушать Дусиных возражений, Алёна махнула рукой: знаю, мол, всё, что скажете! — и, чувствуя, что её волнение вроде как бы и неуместно, вдруг встала и пошла к дороге.

— Ты куда, Алёнка? — крикнула Зина.

— К нашим, в Дом культуры! — Куда ещё было идти в этом чужом, неприглядном поселке?

Дорога курилась под ногами. Алёна сошла на обочину, где земля потвёрже, и повернула на широкую серую улицу, упиравшуюся в площадь, а там и Дом культуры. Дорога жалась к домам с подветренной стороны: по ней то и дело проносились грузовики, выбрасывая из-под колес фонтаны пыли. Действительно, такого неприглядного места ещё не попадалось в их путешествии. Такое неустроенное, неуютное, будто здесь никто всерьез не собирался надолго обживаться! И солнце, от которого иссохла, растрескалась земля, казалось здесь яростным и враждебным. Странно: в таких поселках они были не раз. Но там чувствовалась жизнь. Не идиллическая, не безоблачно прекрасная, но естественная, а тут… Резкий порыв ветра швырнул в лицо пригоршню колкого мусора и пыли, Алёна повернулась спиной — переждать, пока уляжется, и остановилась возле небольшого бревенчатого дома с вывеской: «Верхнеполянский районный комитет ВЛКСМ».

Зачем Алёна зашла в этот дом, она не очень ясно понимала. Но ведь отвечает же кто-то за таких, как Гошка? Должен же кто-то обратить на него внимание, если родным и горя мало? И вообще, как можно жить в таком безобразии! И — «все враздробь»?

Через темные сенцы она вошла в узкую комнатку, где у затянутого марлей окна за столом сидела загорелая девочка лет шестнадцати, в ситцевом платье, с аккуратным белым воротничком, широконосенькая, большеротая, с яркими зелёными глазами и светлыми толстыми косами, заплетенными над ушами. Она грызла хрустящий огурец и с унылой покорностью слушала парня в облезлом комбинезоне и засаленной кепке, который стоял посреди комнаты и на вошедшую Алёну не оглянулся.

— …в нужный момент естественной надобности приходится бегать, кто куда… и разбрасывать антисанитарное состояние. Создайте культурный очаг и бытовые условия, — требовал он, с усилием выговаривая слова.

— Когда придёте в трезвом виде, товарищ Светлов вас примет, — раздельно сказала ему девушка и, обрадованная появлением Алёны, спросила: — Вы к товарищу Светлову?

Алёна увидела на двери напротив табличку «Первый секретарь тов. Светлов Р. П.» и ответила:

— Да. К нему.

— Посидите минуточку, сейчас от него выйдут, — с интересом разглядывая её, улыбнулась девушка и сердито напустилась на парня: — Двадцать раз вам повторю: приходите в трезвом состоянии.

Парень шагнул к столу и, навалясь на него, с ещё большим усилием выговорил:

— Радиоточки нет — так? Политмассовая работа не организована — так? Читка газет не проводится — так? Значит, я лишен просветительской, агитационной возможности — так?

— Я не могу сейчас с вами разговаривать, — пробовала остановить его девушка.

Парень с хмельным упорством выдавливал слова:

— А увольнение неправильное. По злости. За критику.

— Вы систематически пьянствуете, прогуливаете — как же это по злости? — Девушка посмотрела на Алёну, ища поддержки.

Парень только сейчас воспринял нового человека и повернулся к Алёне.

— Вот посторонняя гражданочка скажет: ежели начальник автобазы даже не признаёт своих рабочих за класс и смотрит на них с противоположной стороны? Ежели мы живём как дикари восемнадцатого века, вот и получается в душе полное обострение…

Этот здоровый, молодой парень, еле ворочавший языком, вызывал одновременно и жалость и отвращение. От него и тянулась ниточка к таким, как Гошка, и другим «несамостоятельным».

— Убирайтесь отсюда, пьяное чучело! — крикнула Алёна.

Парень вздрогнул, шатаясь, отступил к выходу, изобразив на лице глубочайшеё презрение, отмахнулся от Алёны, пробормотал: «Орут на человека дикобразным голосом», — и не вышел, а словно вывалился за дверь. В ту же минуту у стола девушки раздался прерывистый звонок, и она, с веселым испугом глянув на Алёну, влетела в кабинет первого секретаря.

Алёна вдруг, будто со стороны, представила свою атаку и поспешное отступление жалкого противника — стало не по себе. Потому что во многом этот парнишка был прав. Природа не терпит пустоты, а «со скуки можно и в церковь ходить, а можно и пакостить», — говорила Лиля. Взволнованный женский голос донесся из-за неплотно прикрытой двери.

— Ну, как ещё тебе втолковать! Ведь смысла-то никакого! Хоть лопни тут — все только ругают!..

— Прости, — мягко перебил её мужской голос. — Люба, что там у вас?

— Это опять тот выпивоха с автобазы.

— Зачем же на него так кричать?

— Это не я… Там к вам пришли… Приезжая, по-моему.

— Ну, пусть подождёт. И, пожалуйста, потише. Нехорошо.

— …целые дни голосую на дорогах, глотаю пыль, бегаю по десяти километров в час — все ноги сбила. Как ишак, таскаю на горбу газеты, ругаюсь с директором кирпичного завода, как извозчик. Всю женственность порастеряла. Хожу грязная, голодная, сплю где придётся! А ради чего? — отчаяньем звенел высокий девичий голос.

Люба вышла и плотно притворила за собою дверь.

— Вот ещё случай, — видимо прочитав на лице Алёны недоумение и вопрос, Люба вздохнула: — Такая девушка славная… Инструктор… Третий раз приходит. А что Радий может?

— А чего она хочет?

— Чего, чего? Удрать хочет. — Вдруг спохватившись, Люба спросила: — Вы к нам на работу приехали?

— С концертной бригадой.

— Артистка? — Девушка с радостным любопытством уставилась на Алёну.

— Студентка театрального института. — Говорить о себе Алёне вовсе не хотелось. — А вы здесь давно?

— Папа — с февраля, он директор совхоза. А мы только третью неделю. После окончания учебного года приехали: мама — учительница литературы. Как вы этого пьяного турнули отсюда! — вдруг засмеялась Люба. — Хотите? — Она вынула из ящика два нежно-зеленых огурца и протянула Алёне. — Прямо с грядки, молоденькие, свежие, как пахнут!

— Весной пахнут, — откусив кончик хрупкого огурчика, сказала Алёна. — А ты школу-то кончила?

— …В десятый перешла. Здесь, — Люба хлопнула по столу загорелой ладошкой, — только на лето. Это Лиза, жена Радия, меня в райком приспособила. Она тоже учительница. Институт нынче кончила. Они сами здесь всего три недели как. В тихой тоске от «прекрасных» здешних мест.

— Так ведь здесь жуть!

Люба расхохоталась:

— Мама говорит: концентрат, достойный пера Гоголя и Салтыкова-Щедрина. И такая текучесть кадров, — вдруг тоном бывалого комсомольского активиста заговорила она. — В прошлом году приехали в район восемьсот тридцать шесть комсомольцев, а осталось всего двести восемь. Остальные удрали. И, думаете, по домам разбежались? Ничего подобного. Большинство в соседних районах осело. Вот как. Неправильно, конечно, а с другой стороны, перетерпеть можно, когда есть перспектива. Только о какой перспективе разговор, когда Голов так прямо и объясняет: за зерно башку снимут, а за неблагоустройство можно отделаться выговором.

Любу прервал телефонный звонок.

— Вас слушают, — деловито начала девушка и вдруг обрадованно улыбнулась: — А-а! Здрасьте, Иван Михалыч! Сейчас узнаю, Иван Михалыч, минуточку… — И опять зашла к секретарю.

— …бессмыслица! Ради твоих прекрасных глаз… — опять вырвался из полуоткрытой двери напряженный голос. — К черту! — Крик сорвался на слезы.

Люба вернулась хмурая, взяла трубку.

— Иван Михалыч! По нашим сведениям — только четыреста, а остальные, как у чеховской барыни, неизвестно куда! — Она невесело усмехнулась. — Да. До вечера, Иван Михалыч. Завотделом пропаганды из райкома партии, — положив трубку, сказала Люба, — тоже недавно здесь. Понимаете, на культурно-бытовое строительство крайисполком отпустил району два миллиона рублей, а истратили по назначению всего четыреста тысяч, да и то на ерунду! Видали, около Дома культуры «произведение искусства» — девушку с веслом? Сколько денег, да перевозка, да установка, а зачем? Пропаганда водного спорта, а вода пока только в колодцах. Лучше бы радио установили на полевых станах! — Люба только махнула рукой. — Ай, да всего и не расскажешь! Культурной работы никакой, бытовые условия — не позавидуешь! Этот парень, конечно, для своего оправдания, а ведь верно говорил…

— Так в чем же дело-то? — взорвалась Алёна.

— Районное руководство, — немного обиженно объяснила Люба. — Предисполкома Голов и компания.

— Ну и что? Сильнее кошки зверя нет?

Люба дернула плечами.

— Пока, выходит, нет! У него здесь кругом дружки да свояки.

— А райком?

— Секретарь болен.

— А до болезни?

— Так он же тоже новый. Всего полтора месяца и побыл. Сейчас в больнице лежит, а потом должен лечиться ехать. Голов и распустился.

— Заколдованное место, значит! Ну, краевое-то руководство что-нибудь думает?

— Лично мне не сообщали, — не без ехидства ответила Люба. — Но не случайно сюда новых людей направляют.

Алёна не знала, что и сказать. Через минуту Люба заговорила сама:

— Все возмущаются: снять, снять! А не так-то просто, — заявила она авторитетно. — Папа говорит, он опытный, знающий агроном, дядька ловкий. Что показать, что спрятать — не перепутает. Языком владеет: умеет и маслом по сердцу смазать, и слезу вышибить погорше да посолонее, где надо. И вообще отец говорит — «деляга».

Люба озабоченно посмотрела на часы, потом на Алёну и вздохнула:

— Что-то долго вам приходится ждать, — сказала она сочувственно, потом, словно решившись на что-то, вошла в кабинет, на сей раз плотно прикрыв за собой дверь.

Алёна вдруг представила, как войдет к секретарю. Что ему скажет? Почему Гошка пьет? Почему молодого шофера уволили? Почему в чайной беспорядок?.. Глупо… Вот всегда сгоряча кажется одно, а разберёшься… Уйти, что ли?

— Пожалуйста, пройдите к Радию Петровичу, — со смешной официальностью сказала Люба.

В кабинете у окна, почти уткнувшись лицом в натянутую марлю, сидела девушка — маленькая, худенькая, в таких же спортивных шароварах, как и Алёна, в серенькой блузке и туго повязанной, побуревшей от солнца косынке. Оглянувшись, ответила: «Здравствуйте», — и Алёна увидела край смуглой щеки над тонкой шеей и маленькие тёмные руки, устало брошенные на колени.

Радий Петрович курил посреди кабинета — высокий, худой, в тёмно-синей рубашке с засученными рукавами, в военных брюках и сапогах. Мускулистые руки и узкое лицо его были обожжены солнцем, светлые волосы выгоревшими прядями спадали на лоб, глубокие серые глаза встретили Алёну чуть насмешливым, внимательным взглядом.

— Садитесь, — коротко пожав ей руку, он ушел за стол. — Вы из концертной бригады? Очень приятно, что приехали. Давненько у нас артистов не видали. Что хорошего скажете? — Он едва заметно усмехнулся. — Или плохого?

Алёна почувствовала скрытую за дружелюбным тоном насторожённость. ещё бы, «орала дикобразным голосом», и мысли её запрыгали в полном беспорядке.

— Ничего хорошего… — От волнения голос зазвучал нетвердо. Алёна разозлилась на своё дурацкое смущение, а заодно и на собеседника. — Что у вас творится? — напала она на него. — Самое злобное воображение не придумает: дороги — хуже нету, пылища чертова, ни садика, ни травинки, в чайной мухами кормят, нет ни хлеба в лавке, ни молока. Вообще где забота о людях? На автобазе, на полевых станах даже радиоточек нет. Молодежь напивается, какой-то Голый себе квартиры строит, а райком комсомола куда смотрит?.. И почему молодёжь у вас вся… «враздробь»?

Не улыбнулись ни девушка, повернувшая к Алёне заплаканное лицо с чёрными, как жуки, блестящими глазами, ни Радий Петрович. Он сидел, опершись локтем о стол и, казалось, рассматривал острие хорошо заточенного карандаша, только пушистые светлые брови беспокойно сходились и расходились.

— Информация ваша неполная, — с мрачной иронией заговорил он. — Не только радио, в иных полевых станах коек не хватает, даже уборных, извините, нет. Под контору автобазы заняли баню, а до ближайшей бани — три километра. Со строительством жилья туго…

— На кирпичном заводе нет ни магазина, ни столовой, — перебила девушка, и глаза-жуки заблестели сильнее, — в общежитии спят вповалку… И удивляемся, что к чёрту летит план! Кино показать не всегда удаётся. Только организуешь, так с кинопередвижкой авария на проклятых этих дорогах! А виновата я! В Павловске библиотеку в прошлом году заняли под зерно — книги погибли под снегом. Да что говорить!.. Вот и остаётся тут «накипь», безобразничает, ничего не желает делать, никого не слушает… — Голос зазвенел слезами. — А молодёжный вожак, — она гневно глянула на Радия, — думает — здесь можно командовать, как в армии… Или бодро-весело отделаться шуточками…

— А по-твоему — облить всё керосинчиком и поджечь? Танечка, Танечка, — тоже иронически, но с неожиданной теплотой сказал Радий, — где твой замечательный юмор, где твоя…

— Знаешь, — вскинулась Танечка, — иногда юмор неуместен.

Сначала Алёна была вроде на стороне Танечки и, казалось, на её месте вела бы себя так же, но вдруг что-то в лице и голосе Радия остановило её.

— Почему юмор неуместен? — с усмешкой спросил он. — Работать-то надо? А работать лучше с шуткой, чем со слезами.

— Вот и работай! — уже не сдерживая слез, воскликнула девушка. — Только никогда одна ласточка не сделает весны…

— Таня! — мягко остановил её Радий. — Ты разве одна? Нас тут уже несколько «ласточек». Что ты? Я тебя ещё со школы помню! Никогда ты не бегала с поля боя…

— Это вонючее болото, а не поле боя.

— И болота осушают.

— Осушай своими руками, пока тебя Голов, как других, не сожрет!

Алёна все искала возможности вмешаться в разговор, но как она могла уговаривать Таню остаться, когда сама здесь, можно сказать, в гостях. А вот уже не первое упоминание о Голове, которого она пока не видела, вызвало в ней ещё большую неприязнь к нему.

— Да что это за Голый такой? — нарочно искажая фамилию, спросила она Радия. — Диво дивное, с которым никто справиться не может? И почему, действительно, молодёжь-то «враздробь»?

— А вы её спросите, — скрывая накипавшее раздражение, ответил он. — Я считаю: молодежь можно сплотить. А Татьяна сама, видите ли, дезертировать нацелилась.

— Брось демагогию! — отчаянно выкрикнула девушка. — Сам не веришь, не знаешь, за что хвататься…

— Знаю, — вдруг как отрезал Радий. — За людей хватаюсь. А они, как ужи, выскальзывают. Ведь разные Головы тем и сильны, что собирают «своих» людей, создают себе окружение. И я, конечно, не хочу остаться один. Одного легко оболгать и даже сожрать…

— Радий Петрович, за вами машина, — просунув голову в приоткрытую дверь, сообщила Люба.

— Простите, — сказал Алёне Радий. — Вечером на концерте увидимся. А тебя, Таня, прошу поехать со мной.


В полутемный коридор Дома культуры вошли Арсений Михайлович, Радий и незнакомый плотный человек.

— Добрый вечер. Будем знакомы, товарищи артисты! — заговорил незнакомый человек. — Чалых Иван Михайлович. Зав. отделом агитации и пропаганды райкома партии. Извините, не успел с вами днем повидаться.

Лицо Чалых было плохо видно — тусклый свет падал сверху на волнистые, тёмные, с проседью волосы, но голос, чуть сиплый, добрый, сразу располагал. Никто не успел ответить: из зала донеслись громкие аплодисменты, возгласы, стук — похоже, кончилось многострадальное первое отделение. Шум в зале не смолкал, то чуть спадал, то снова разрастался.

— Доволен народ-то, — сказал Радий.

— Мамочки мои, конечно же, доволен! — подхватила Ольга Павловна. — Кино любое с успехом проходит, а тут живые артисты!

— Но играть в таких условиях невозможно, — не очень уверенно заговорила Зина.

— За всю поездку с нами такого не было! — вырвалось у Алёны.

Со сцены, грохоча по ступенькам, сбежали Маринка и Олег.

— К свиньям! Пусть мои враги второе отделение играют! — Олег в ярости взмахнул париком.

— Играть ты обязан, — оборвала его Глаша.

— Ужас! — всхлипнула Маринка. — Ужас, ужас! Такое хулиганьё в зале!

Обежав глазами актёров, Чалых спросил:

— Так что же станем делать, молодые-красивые?

— Конечно, доигрывать надо… — оглядывая товарищей, нерешительно начала Зина.

— Ничего другого уж тут не придумаешь, — добавила заведующая Домом.

— Подождите, Ольга Павловна, послушаем наших гостей, — остановил её Чалых.

— Надо бы объявить, чтобы перед вторым отделением все покинули зал, а потом запустить всех по одному, только дебоширов оставить за дверью, — сказал Миша. — Но вот Ольга Павловна возражает.

— Это действительно не выход, — вмешался Арсений Михайлович. — Никто не покинет зал. Каждый держится за свое место. Ведь на улице толпа жаждущих попасть сюда.

— А зачем пускали пьяных? — вдруг изрек Женя.

— Так я же объяснила: они контроль смяли, комсомольский патруль опоздал к началу, — зачастила Ольга Павловна. — Не милицию же вызывать на каждое мероприятие.

— Значит, терпеть, чтобы хулиганы брали верх?

Умоляюще глядя на Ивана Михайловича, Ольга Павловна сказала:

— Ну, сейчас к ним не пробиться. Они ж нарочно в угол забились… Зал — что бочка с селёдками. Поди-ка их выкури!

Но Чалых волнения не выказывал.

— К началу второго отделения готовы? — вдруг спросил Миша. — Елена, Олег, через пятнадцать минут начинаем.

Олег, зло хлестнув себя париком по колену, пошёл к гримировочной. Гримируясь, он швырял растушевки, карандаши и без умолку возмущался.

— Видите ли, комсомольский пост опоздал! Ну и дисциплинка! Разогнать бы всех к чёртовой бабушке! В такой обстановке, где тебе в душу плюют, имеем полное право не играть дальше.

Алёна молча поправила грим, молча начала одеваться. Впервые почувствовала такую тяжесть, такое нежелание выходить на сцену, что даже передать трудно.

В гримировочную вошел Женя.

— Ну, и что вы там «изобрели»? — спросил Олег сердито.

— Первый звонок, — ответил Женя.

— Кому мы тут нужны? — всё возмущался Олег. — Ну как играть? Чем увлечь человека, дошедшего до невменяемости? Такое подлое чувство бессилия…

Оно-то и гнетёт. Если бессилен — значит, не нужен. Но до сих пор везде были нужны?

— Женька, сочини ядовитую частушку.

Женя оторопело посмотрел на него.

— Ну да! Надо бы Мишку спросить.

— У, трус! — вслед ему бросила Алёна, хотя слышала, что ровное гудение антракта действительно затихло, на сцене кто-то заговорил.

— Кажется, этот… Чалых, — Алёна торопливо завязала пояс на платье и вышла в коридор.

— …так неужели несколько подвыпивших безобразников помешают нам послушать выступления артистов? Неужели же они сильнее всех нас? Друзья!

В зале возникло какое-то движение, громкий говор, выкрики: «Правильно! Давно бы так! Подсобляй, Лёнька!», раздался одобрительный хохот. Алёна первая вбежала по лесенке на сцену и, прильнув к дырочке в занавесе, увидела, что весь зал стоит, отвернувшись назад, увидела, как в дальнем окне мелькнули, уплывая в темноту, раскоряченные ноги в сапогах. А несколько парней, и среди них Радий, подняли какое-то брыкающееся тело и вытолкнули его в окно. Неумолкающий хохот внезапно превратился в бурю. На подоконник вскочил третий дебошир. Несколько секунд он пошатывался в проеме окна спиной к залу, затем съехал с подоконника прямо на улицу.

«Ага! — подумала Алёна. — Третий „эвакуировался“ добровольно».

Но вдруг она увидела, как Радий и следом четыре парня, один за другим, поспешно выскочили в окно. ещё несколько человек последовали за ними. С улицы донесся разбойничий посвист, громкие крики, среди которых хлестнул в уши истошный женский: «Батюшки-и! Убивают, убивают, убива-а-ю-ут!»

Часть зрителей кинулась к окнам, другие сгрудились в дверях.

— Спокойно, товарищи! — Чалых старался унять клокотавший зал. — Спокойно! Концерт будет продолжаться.

— Осторожно — нож! — крикнул кто-то на улице.

Алёне показалось, голос Радия. Она бросилась к завешенному окну позади кулисы, нырнула за портьеру и высунулась на улицу.

В черноте слышались глухие удары, покрякивание, хриплая бешеная брань, женские взвизги, выкрики: «Вяжи!», «Убью!», «Кусается, гадина!» ещё трое парней выскочили из окон зала, мелькнули в полосе света, падавшего из Дома культуры, и пропали в черноте. Алёна с трудом различала в ней метавшиеся светлые пятна. Что там? Где там свои? Живы ли?

— Какой ужас, какой ужас, какой ужас! — повторяла Зина, прижимаясь к ней.

Алёна крепко стиснула Зинину руку и вслушивалась в каждый звук.

— Чалых с трудом наших мальчишек удержал. Олег с Женькой в гриме рвались на помощь, дураки, — зашептала Зина.

— Господи, что теперь будет! — тихо запричитала Ольга Павловна. — Я же просила: не надо! ещё убьют кого… Ведь снимут с работы, скажут: плохо организовано мероприятие. А я что — виновата?

Алёна с напряжением вслушивалась и вглядывалась в темноту. Шум за окнами наконец начал спадать. Потом послышался голос Радия:

— Всех в милицию!

— Товарищ Светлов, я ж за вас бился! — подхалимски прогнусавил кто-то.

— Завтра разберёмся, — как отрезал Радий и спросил встревоженно: — Николай, ты дойдёшь?

— Мы проводим, — отозвались девичьи голоса.

— Я с ним, — это сказал Арсений Михайлович.

«Живы», — с облегчением подумала Алёна.

Миша стоял посреди гримировочной.

— Все в сборе? Товарищи, второе отделение должно идти с блеском. Понятно? На «шесть». Максимум внимания, — строго повторил Миша. — Через десять минут начинаем.

Алёна взглянула на часы и невольно приложила их к уху. «Идут! Значит, драка длилась шесть-семь минут, а показалось-то…» Она поправила грим, растрепавшиеся волосы, постаралась сосредоточиться. Ощущение бессилия перед враждебной силой ушло, но остался горький осадок от дикости, до которой может опуститься человек.

Начали «В добрый час!» собранно, сдержанно и немного напряженно. Зрители, казалось, не дышали, слушали чутко, отзывались благодарно, играть становилось легче, отрывок пошел лучше и лучше.

Выходя на аплодисменты, Алёна не ощущала ни усталости, ни горечи. Она, как и её товарищи, готова была отдать всё, чем богата.

Читать далее

Комментарии:
комментарий

Комментарии

Добавить комментарий