Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8 Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Весны гонцы
Глава тринадцатая

Я не могу любовь определить,

Но это страсть сильнейшая!

М. Лермонтов

Снег, снег, снег… Так и запомнится Москва сквозь снег. То покачиваются медленные хлопья, то вьются мелкие звездочки, то колется крупа. Вчера смотрели университет, а шпиль пропадал, растворялся в белой мути.

Снег вьется на площадях, мчится с ветром за машинами по широким, как реки, улицам. От берега до берега плыть не доплыть, да того гляди попадешь в стремнину — и конец тебе. Всё вокруг торопится, летит.

И вдруг в самом центре — бульвары. Мохнатые деревья с черными подпалинами вязнут в деревенских сугробах. Люди не спешат, просто гуляют. Ребятишки на саночках, с лопатками строят высотные здания, плотины гидростанций и катают снежную бабу, играют в снежки. Говорят: город контрастов.

Говорят, посередине Садового кольца прежде тоже тянулась лента бульваров. Сейчас осталось только название. А наверно, хорошо, чтоб такое длинное кольцо было и в самом деле Садовым.

Как сквозняком подхватывает и несет по спуску снежные ручейки. Сквозь белый ливень строгий серый дом — Центральный Комитет партии. При Ленине тоже он здесь был? В этот подъезд входил Ленин или нет? Надо спросить Сашку. А здесь-то, в Политехническом, «выступал 29 апреля и 28 августа» восемнадцатого года. А что это было? Перед кем выступал? Тоже Сашу спросить. И Маяковский здесь выступал. Эх, сегодня бы сказал он «о дряни», припечатал бы «мурло мещанина», помпадуров, подлиз, ханжей, модников, которым «нельзя без пуговицы, а без головы можно». Вообще всяческие «обывательщины нити». Писал человек злободневные стихи, а они тридцать лет каждый день злободневные. Еще «очень много разных мерзавцев ходят по нашей земле и вокруг», и не нужно столько праздничных стихов. Думать бы больше. А прочтешь в газете совершенно сегодняшние и будто ловко сделанные и ужасно правильные стихи — и ничего не задерживается в башке. Поэт должен быть личностью, а не мелочью.

Долго я буду их ждать? И Глашенька и Сашенька поговорить-то не любят. Пройду до угла — в крайности они меня подождут, не испортятся. Трудно сразу понять большой город. А уж Москву-то… Что там: часовня или памятник? Посмотреть быстренько! Без Сандрика можно и под красным светом.

Крест наверху — часовня. А почему статуя женщины в цепях? К кому прикована? К солдату, что ли? Ага, надпись! У-у, снегом занесло. Не разобрать… Да, еще что-то божественное… «душу свою положит за други своя». А тут? «Гренадеры своим товарищам, павшим…» Плевна — Болгария! Турецкая война! Под снегом эта серая часовня со статуями — красиво! Под снегом все красиво. Пушатся деревья, одни будто сбегают вниз, другие лезут в гору. Этот бульвар не похож на кольцевые — народищу, и все торопятся. Ой! Что это? Показалось? Правда? Нет… Правда!

От глаз к глазам протянулись крепкие нити и сквозь толпу притягивали их друг к другу.

Месяц прошел с того утра? Чужой голос ответил: «Кавторанг Щукин вчера отбыл к месту работы». Закрутился горячечный день. Вечером спектакль «20 лет…». Ребята говорили: «Молодец, Ленка! Выплываешь». А ничего не понимала, что делала.

Ночью, как в бреду, все выложила Сашке.

— Как ты могла? Зачем?

— Должна была.

— Что должна? Почему? Ты знала, что он здесь?

— Нет. Просто чудо.

— Но почему ты звонила?

— Не знаю. Он друг. Самый лучший.

— Он любит тебя!

— Нет. Не знаю. Я виновата перед ним.

— Ничего не понимаю… В чем?

— Не могу объяснить.

— Почему?.. Ты должна. Имею я право?.. Скажи, знала, что он здесь? Знала ведь!

— Оставь.

Алена увидела нечеловеческое страдание в цыганских глазах и не ощутила в себе никакого отклика.

Она уже не гнала ни мыслей о Глебе, ни снов. Даже рассказала Агнии о телефонном звонке, жадно вспоминала все, что связано с Глебом.

— Такого друга у меня не было и не будет. А я предала…

— Ты же полюбила Сашу? — возразила Агния, растерянная.

— Ну и что? Ты любишь Арпада, со всеми дружишь. А я? Непременно напишу ему, что виновата и что он…

— Не надо, Аленка.

— Чего ты испугалась? Я еще и адреса не узнала.

И вот он перед ней. Широко раскрыты глаза с солнечной искрой, мягкие губы чуть вздрагивают, резкие чужие морщины у рта — такое родное лицо. Не отвести глаз, не отнять рук от его мягких, горячих даже на морозе. Сколько времени они стоят так?

— Ты в Москве… почему?

— А ты?.. Надолго?

— Сегодня улечу.

— Когда?

— Семь двадцать.

— Ой!.. А сейчас?

— В министерство.

— Я провожу тебя. Недалеко? Пойдем пешком… Не очень далеко?

Его рука греет сквозь пальто, идти легко, будто ничего не весишь. Только не зареветь!

— Опять на Тихий океан? Надолго?

— Трудно сказать. А ты? Как ваш театр?

— Тебе хорошо там? Ты так и не объяснил мне, что это за локаторы, локации… А знаешь, я тебе звонила, и ты ответил…

— Да? Был испорчен автомат? Помню. Я ждал.

— Знал, что я?.. Откуда? Автомат не был испорчен. Просто я… Дура! Позвонила только утром.

— А ты-то знала, что я?..

— Нет. Чудо. — Алена засмеялась. — Я ведь завалила Дуню. Отчаянно завалила. Повеситься хотелось. Ты сказал: «Вас слушают», — а я…

— Почему же не отозвалась? Почему?

— Не знаю!

— Эх, ты! Что же с Дуней?

— Немножко выправляется. В общем плохо. А ты…

— Ты в Москве… — Он хотел спросить: «одна», а спросил: — по делам государственной важности или на каникулы?

— Мы приехали… Ой! — Алена остановилась.

— Что?

Должна ведь ждать у подъезда главка. Будут искать… Уже два раза «терялась» за эти дни — всыплют! А, пусть!..

— Ничего. Идем.

— Ты куда-то шла?

— Ничего! Никуда. — Алена засмеялась. — Просто памятник смотрела, — сквозь смех говорила. — Разве не чудо — вдруг в Москве?.. И снег опять… Чудеса у нас… — «Разве Сашка поверит?» — Мы приехали добирать здесь выпускников для нашего театра.

— Получается, значит?

— Еще бы!

Чуть не сорвалась: «Уж Огнев возьмется — держись!»

— А как твои друзья живут? Родители, братишки? Как Саша?

— Хорошо. В общем хорошо. Мы к Глашиной тете ввалились, как из «Доброго часа» ребята. Только тетка — золото и муж… Спим вповалку на полу. А бед на курсе — ужас! Джек полюбил девчонку — милая в общем, а сдуру насплетничала, вроде как предала… — «Предала», повторила себе Алена. Жадно разглядывала лицо Глеба: «Похудел, морщины, а загорелый, будто лето». — Отец Майку заставил написать правду. Все равно влепили «строгача». Больше за хамеж в райкоме, конечно. А Сычев — хоть бы что: ябеда, подлец процветает. Агнюша выходит за Арпада. Валерий отбился от курса. Сами виноваты. Смешные тут названия — тетя Глашина живет на Палихе. Палиха — чудно! И улица — коротышка, домишки, наверное, тысяча восемьсот какого-нибудь года… А я отсюда домой на остаток дней… — Перескакивала без связи с одного на другое, то о целине и «Цветочном», то о провале с Дуней, о художнике и умирающем строителе и опять про Агнию и Арпада, про свой кружок, Соколову… Куда идет, по каким улицам — ничего не видела, шла за широко раскрытыми глазами, подчинялась его руке. — Разлуку, говорят, перебрасывают? А зачем? Чушь! Взяли у нас Корнева — новый влип в нашу кашу, растерялся… — «Почему сузились, тускнеют его глаза, рот сжался?» — Ты что?

— Вот… Министерство.

Алена вскрикнула:

— Уже?

Глеб, как прежде, взял за руки, как прежде, смотрел глубоко, глубже глаз. Только бы не отрываться.

— Если тебе захочется… или нужно что-нибудь… Записать адрес? Зайдем в подъезд — снег…

В углу у двери Алена стала спиной к свету. Глеб, хмурясь, будто с трудом, вытащил из-за борта шинели синюю книжечку, начал писать.

Сейчас он уйдет — и всё. Больше чуда не будет. Уйдет — и всё. Надо сказать… Книжечка перекосилась, расплылась рука с карандашом — надо молчать.

Глеб вырвал страничку. Алена взяла, старательно сложила. Он взглянул на часы.

— Провожу я тебя. Успею. Ты же не знаешь Москву. Тебе куда?

Алена мотала головой — не надо!

— Нет, не могу. Я еще не сказал тебе…

— И я!

— А если… Подожди меня — ты можешь? Не спешишь?

Она кивнула. Глеб так хорошо засмеялся:

— Я недолго. Посиди здесь. Ну, что, как наказанная, в углу!

* * *

Так много нужно сказать! А как? Говорится все не то. Алена вслушивалась в слова незнакомой песни — голосов нет, а очень музыкальные дядьки — и вдруг, как в сон, провалилась в свое мученье.

Весело торопились к стоянке такси, весело садились в машину. Захотелось прислониться к плечу, спросить: «О чем же ты еще не сказал?» И Глеб чуть двинулся к ней. Вдруг ударила и сковала мысль: «А Сашка?» И Глеб откинулся на спинку. Тоже подумал о Сашке? Или… Нет. Он никого не любил, кроме Надюши, и… А ее, Алену, любил или просто друг? Спросить: «О чем думаешь?» — услышать: «О тебе». — «А что?» — «Люблю». Нельзя. Ужасно! Сама предала и вообще… А если б услышать? А вдруг ответит: «Так, ни о чем». Или: «О своих радарах». Или… О-ох!

— Посмотри: деревянный дом — в нем жил дядя Пушкина. И Пушкин сюда приехал из ссылки, — точно бодрый экскурсовод, сказал Глеб. — А с этой стороны, угловой — видишь? — восемнадцатый век… Тебе неинтересно?

— Очень, — сообразила, что ответила глупо, добавила: — Интересно.

Так и ехали:

— Это памятник Бауману. Мост через Яузу. Там, видишь, на площади — театр…

Ему не больно. Так это хорошо? Но он не чувствует, что ей… Друг?

Почему теперь поют, стоя со стаканами?.. «За седых матерей… За солнце и звезды…» — заздравная!

Обед заказывал, как бывало прежде, весело, острил, шутил с официанткой. Друг? Почему так верила? Тенор слабенький, а как точно ведет. Вступают вторые, изредка бас. Аккордеон так мягко, бережно поддерживает. И барабан — четко, легко.

За то, чтоб хранили мы верность и честь,

Чтоб вечно друзья, как сейчас, были вместе…

Вечно… вместе.

Пожилая официантка принесла бифштексы.

— Вы не против, что тишину не соблюдают? — Она восхищенно смотрела на мужскую компанию за двумя сдвинутыми столиками. — Тарелочки можно убрать? Если обижаетесь — попросим поаккуратнее. Они не пьяные, не думайте. Водки нисколько не заказывали. Вот сухое, как и вы. Пять бутылок — разве что? — мужчины ведь. Кофей подать с лимончиком? Проводы у них. Вот те двое: черный с барабаном Гуран, сам с Кавказа и худющий этот запевала — прическа Тарзана — на Белое море едут, чего-то строить.

Алена подобралась, глянула на самого невзрачного из компании, аккордеониста, улыбнулась:

— А остальные?

— С аккордеоном который и тот рыженький курносенький — наши постоянные клиенты, с завода «Компрессор». На каток к нам в парк ходят — спортсмены. Очень самостоятельные. А еще трое — не знаю, товарищи ихние. — Женщина легонько толкнула Алену в плечо. — Глядите-ка, глядите!

Повыше подняв стаканы, мужчины повернулись к их столику, поют ей:

За девушек, нежных, как в небе луна…

Алена растерялась. Глеб сказал быстро:

— Выпей с ними. Хорошие ребята — не обижай.

Алена подняла свою рюмку. Делегатом от друзей подошел Гуран, чокнулся с ней и с Глебом.

— «За девушек нежных!» — потом дружески тепло попросил: — Верить нам надо, девушка. Подругам скажите. Что мы хотим? Ничего не хотим. Милая рядом — уже хорошо! Как хорошо! Да, капитан?

Глеб чуть-чуть не сразу ответил:

— Да, — и, чуть-чуть торопясь, налил вина Алене, Гурану, себе.

— За любовь. Да? — Гуран поднял стакан. — Остальное легче дается. Да, капитан?

— Да.

Через минуту хорошие ребята отодвинули свободные столики, освободили середину зальчика. Под неистовую лезгинку, раскинув руки, поплыл Гуран. Тело налито музыкой; будто боясь расплескать ее, он обходит круг за кругом.

Вспыхнула люстра — празднично осветился зальчик. В дверях за стойкой столпились официантки, судомойки, повара. Все быстрее музыка, быстрее ход, хлопают ладоши — «…Ташшь-ташшь, ташшь-ташшь». Стройное тело напряжено, переполнено силой, словно хищник крадется к добыче. Вдруг как взрыв подбросил его: прыжки, падения, развороты — пляшет каждый мускул. И опять плывет замершее тело и снова взлетает, играет, отчаянно хвастает ловкостью.

Горят у Алены ладони, бешеный ритм, как вино, вливается ощущением избытка сил, жизни. Только Глеб нужен ей. Он, прежний, дорогой, нагнулся над столом:

— Так и подмывает — да? Хорошие ребята!

Только не потерять — близко смотреть в глаза, чувствовать дыхание, ловить запах моря с гвоздикой. И пусть мчит лезгинка, пусть что угодно, только рядом!

— Ты — мое счастье, — вдруг сказала Алена.

Почему нельзя вернуть слова?

Глаза Глеба сузились, заледенели. Он выпрямился, внимательно, не спеша налил полно до краев вина, медленно глотками пил.

Кончилась лезгинка. Глеб аплодировал, улыбался Гурану, глаза оставались узкими. Не глядя на Алену, спросил:

— Хочешь еще что-нибудь? — Подозвал официантку: — Пожалуйста, кофе и получите. Нам пора.

Снег перестал. В белых аллеях вполнакала горели фонарики.

Если б вернуть слова! Разве он может поверить ей? Трясет — даже зубы лязгают. Прижаться бы: «Мне холодно, пробежимся», — нельзя! С Сергеем, Олегом, Женей, с любым из мальчишек можно. Идет рядом, но не с ней. Что теперь? Разве поверит? Что ни скажи: «Я последняя дрянь. Нет, мне просто очень плохо». — «Почему? Полюбила, ушла, что теперь тебе плохо?» — «Не могу потерять тебя». — «Успокойся, — ответит он твердым голосом. — Если тебе нужна дружеская помощь, я всегда друг тебе».

Алена поскользнулась. Глеб поддержал ее и отпустил. Не хочет или правда не заметил, как она дрожит? Друг или не друг? Потеряла. Предала. Потеряла.

Вышли из ворот парка. Вдали светилась зеленая точка.

— Удачно. Если не перехватят. — Голос добрый, но чужой.

— Да. — «Заглянуть бы в глаза!»

— Тебе куда сейчас?

— Куда? — «Так и не позвонила Глашиной тете — ох!.. Ну и пусть, ну и ладно! Значит — всё? Не жди больше чуда, Елена, говори: „Я провожу тебя“. А если он не один?» — Куда? На Палиху.

Вот опять он близко, рядом. Надо… Что сказать? Не поверит. Эта Палиха далеко или нет? Подольше бы стоять у светофоров. Все равно остались минуты. Спросить: «О чем думаешь?» Пусть скажет: «о локаторах» или «ни о чем». Или — ведь это может быть — «о жене». Почему была так уверена? Что ж, по крайней мере знать.

— Как ты живешь? Не рассказал ничего.

— Нечего рассказывать, Леночка.

Не хочет. И зачем он станет ей?..

— Ты что-то хотел сказать?

— Да.

И опять молчит. Ну, почему же? Запищали тормоза. Алену бросило вперед и к Глебу. Она увидела широко раскрытые глаза, удивление в них, растерянность. Не отстраняясь, спросила:

— О чем ты думаешь?

— О тебе.

Спросить «что?» не посмела. Ждала. Глеб взял ее за руки, как всегда, горячими, мягкими:

— Я… ты… — откашлялся, усмехнулся. — С чего-то голос сел. Ты дорога мне, — и опять откашлялся, — по-прежнему. Если ты хочешь что-нибудь рассказать… Если я могу, если тебе нужно что-нибудь…

Алена ткнулась лбом в его плечо, оцарапалась о погон, но не отодвинулась, сжимая его руки изо всех сил.

«Ты — мой дом. Ты — мое счастье. Это правда. Виновата, так сама виновата! О-ох! Не знаю, как случилось. Люблю, люблю, люблю! Не могу больше без тебя. Что мне делать? Что сделать для тебя? Хочешь — улечу с тобой сейчас на Тихий океан? Не могу так больше».

Вместо всего этого она сказала:

— Я напишу тебе.

— Какой дому-то вашему номер на Палихе?

— Номер? — «Уже. Нельзя к самому дому… подальше…» — Первый номер.

Не отпуская Алениной руки, Глеб вышел из машины и помог ей:

— Подождите. Сейчас в гостиницу и в аэропорт.

Не отпуская Глеба, Алена вошла в незнакомые ворота.

— Я напишу тебе.

Он взял ее голову обеими руками. Когда его губы отрывались от ее лица, она тянулась к нему снова. Никогда, никому не хотела подчиняться, кроме него. Никто не был так близок, дорог, нужен.

— Я все напишу.

— Хочу тебе счастья. Это главное. Строй жизнь как тебе лучше. Работай свободно, будь счастлива — это главное. Все, что тебе нужно, я… Ты дорога мне. Дороже всех. — Он быстро пошел в ворота.

— Глеб! — рванулась, остановилась в нескольких шагах от него. — Только тебя люблю. Поверь. Никого, никогда, кроме тебя. Я напишу.

Сколько раз прошла эту Палиху туда-назад, туда-назад? Уже семь двадцать. Глеб улетает. Улетел.

Надо идти. «Жива-целехонька и даже не позвонила! Куда ты делась? Эгоистка. Ни о ком не думаешь, хуже малого ребенка! Возмутительное легкомыслие. Как только не стыдно — кошмар!» Все надо выслушать, выдержать — все правда. Позвонить из автомата? Принять первую бомбежку по телефону? А!.. Все равно!

Саша не гремел — у чужих ведь! — только обжигал взглядом. Зато развернулась Глафира, выдала беспощадную мораль. Даже тетя вмешалась:

— Хватит разоряться! Человек устал — лица нет. Голодная, поди?

Тогда Алена сказала:

— Нет, спасибо. Простите — я очень виновата.

И тут ее вплотную спросили:

— Где же ты болталась целый день?

И она ответила будничным голосом, будто это могло случиться каждый день:

— Глеба встретила. С ним обедала, гуляли в парке. Он улетел к себе на Тихий океан.

Читать далее

Комментарии:
комментарий

Комментарии

Добавить комментарий