Read Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8 Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Весны гонцы
Глава пятнадцатая

Жизнь, как подстреленная птица,

Подняться хочет и не может.

Ф. Тютчев

Перекурим? Потом еще разок… Валерий пристроился на верхней ступеньке лестницы, ведущей в комнату Ларисы, вынул папиросы. Прижатая под мышкой тетрадка с ролью выскользнула, упала на пол. Он спрыгнул, проворно сел на тетрадь. Алена рассмеялась. Не вставая с пола, Валерий закурил.

— Что-то уже не хочу завалиться с ней. — Обнял колени, не спеша выдохнул дым, веселым глазом посмотрел на Алену. — Немного начинает получаться, да? Покажем… нет, только Агнии! Да?

— Пожалуй.

Алена прилегла на длинном кубе-диване в комнате Огудаловых, оперлась на локоть. Совсем уже хорошо себя чувствовала, а последние дни подвел грипп. Валерий сидит против окна, ей хорошо его видно. Поспустил жиру за этот месяц невылазной работы. Но чем-то он не прежний, времен «Трех сестер». И дружба у них другая. Теперь Алена чувствует себя старшей, хотя ему уже двадцать пять. Ровесник Саше. Но и к Саше теперь ей легко относиться, как к младшему.

— Ты сегодня, особенно в конце сцены, понравился мне.

— А ты вообще можешь завтра играть Ларису. Вообще ты какая-то скачкообразная. Последнее время — лирическая… вроде Сикстинской мадонны. Как говорят: божьей милостью. Дуня твоя тоже скоро…

Алена перебила:

— Работает ДОВеВе?

Оба расхохотались. В начале семестра Олег дежурил по спектаклю «20 лет…». На следующий день отчитывался перед Анной Григорьевной, хвалил чуть ли не всех — действительно спектакль шел удачно. Потом все дружно принялись хвалить Олега за выдержку и такт на дежурстве и, главное, за роль «Налево». Вдруг Рудный на полном серьезе сказал: «Друзья! Организуем Добровольное общество взаимного восхваления — ДОВеВе! Я не шучу — поднимают же тонус эти хвалы — чуете? Мы сейчас горы своротить можем».

— Нет же, Ленка, не для поднятия духа я… — Валерий стряхнул пепел на листок бумаги перед собой. — Ты ухватила такое… Не могу определить, но даже в паратовской шкуре мне жутковато. «Где сердце? — Закинуто в омут».

— Есть поговорка: «Горит солома — валит дым, сгорает сердце — кто увидит?»

— О-о-о, Ленка! Это… это сильнее даже Блока. «Сгорает сердце». И совершенно без дыма. Здорово! — Валерий водил пальцем по листку, что-то рисуя пеплом. — Я ночью прочитал еще раз «Бесприданницу». Она совершенно безжалостна с Карандышевым.

— Так ведь… «сгорает сердце». Она даже хочет смерти. Еще в первом акте — помнишь? — у обрыва. Боль такая, что уже нельзя терпеть. Уже ничего, никого человек не видит. Сгорает же сердце. А ты? Почему так жесток с Зишкой?

Валерий вскочил.

— Жесток? Я должен был сказать ей.

— Нельзя бережнее?

— Она же ни черта не понимает! — Он стучал кулаком себе по лбу. — Апеллировала к моим родителям — представляешь? Отец считает ее идеалом жены. Жесток! — Голос задеревенел, пропала бархатистость. — Видеть ее не могу! Она не моя женщина, не манит, не радует меня. В ней нет достоинства человеческого, женского. Не хочу говорить плохого. — Валерий сильно затянулся, дым заволок лицо. Он разогнал его рукой.

Во всем он удивительно податлив, а только зайдет речь о Зинке или об отце… Алена поднялась, села.

— Все эти годы ты не знал, что не любишь ее?

Он отошел, стряхнул пепел на бумагу, еще раз затянулся, потушил папиросу, вернулся к Алене.

— Не хочу говорить плохого. Только… ни разу не сказал ей, что люблю.

— Дело не в словах. — «Я ведь тоже не говорила Саше». — Алена снизу смотрела на Валерия. Бледное, тонкое лицо, глаза умные и разрез особенный (он, кажется, считает, что похож на Блока). — Впустил ее в свою жизнь, как самую близкую. Она заботилась, ухаживала, тащила тебя в работе. Человеческое достоинство! А у тебя-то? Говоришь: «Отец эксплуатировал чувства: уважение учеников, влюбленность аспирантки». А ты лучше?

Валерий отступил на шаг, бледное лицо медленно краснело.

— У всех у вас только самолюбие. Разве Карандышев любит? Распухшее самолюбие. Вас всех перекосило от него!

— Что ты, Ленка?

— Не люди вы! Ни достоинства, ни человечности…

— Кто «мы»? Не понимаю.

— Агеша, помнишь, сказала: «Поддашься больному самолюбию — потеряешь человеческое достоинство». Зачем унижаешь Зинку? Ради чего замучил? Отца оскорбил. Ради высокой морали? Человеческое достоинство — это не только для себя.

— А ты их уважаешь?

— Больше, чем тебя. — «Валерий багровый, сощуренный, злой — опять оттолкнуть его?.. И что я его учу?» — Я, может, хуже тебя. Но я поняла, и ты пойми: нельзя каменеть от боли, нельзя, чтоб честность была бесчеловечной… Виним других, когда сами бог знает что делаем. Не любишь. Ей уже от этого дышать нечем, а еще так грубо…

— Она же не понимает!

— Виноват-то ты! Тебя бы и… Ох, Хорька, знаю, как все путается! Но если у другого… ну, вот у Зишки, «сгорает сердце»… Неужели не жалко?

В дверь всунулась голова Роговина.

— Ф-фу! Насилу нашел! Леночка, тебя какая-то старушка ждет.

— Ох, опять хозяйка. За ключами. Вечно свои забудет… Я сейчас, Хорь…

Алена спускалась по лестнице рядом с Роговиным — бывший «шпион» стал открытым другом курса, — положила руку на его плечо. Может быть, прав Валерий — жалость бывает хуже безжалостности? Зачем опять? Решила, и не надо уже. Не надо! Сын должен быть счастливым. Надо сказать Саше. Он стал заботливый, ровный. Что думает он? Почему не ругает ни за что, не требует ничего и ласков, как с ребенком? Что будет, когда он узнает про сына? Никак не сказать почему-то… Хотя живут они теперь дружно — вернее, мирно. Ссор нет.

Роговин несет ее руку смущенно, бережно, боится плечом шевельнуть — смешной и трогательный мальчишка.

— Жизнь в порядке, Славка?

— Ничего жизнь… Я, знаешь… Не знаю, как… не знаю, с кем. Хочу, знаешь…

— Знаю. На будущий год — к нам в театр?

— Откуда ты? — Тощенькое курносое лицо на тонкой шее повернулось к Алене.

— Страх как трудно догадаться! — «Хороший парнишка и способный, только учат их черт знает как». — А что ты хочешь играть в наших пьесах? И не в наших — какая роль светит?

— Светит? — Роговин опустил голову, искоса опасливо посмотрел на Алену. — Король Лир. Нахально?

— Почему? Хорошо. Молодец! Приходи — мы ведь решаем всем курсом, — приходи, поговорим.

— Приду.

— А я тебе очень советую… Анна Григорьевна после нас примет новый курс — сколько успеешь, ходи к ней на уроки.

— Уже запланировано. Эх, вам повезло! Я ее даже во сне вижу.

Алена с лестницы оглядывала вестибюль, не находила приметной, крупной фигуры хозяйки. Роговин сказал:

— Я ее в «колонный» провел. Ну, пока!

Алена остановилась в широком проеме всегда открытой двери из вестибюля в проходной зальчик, разделенный как бы на два коридора массивными белыми колоннами. Хозяйки не было и здесь.

В затененном углу на банкетке кто-то маленький, круглый.

— Леночка, это вы?

Свежий, нежный голос Алена узнала сразу: «С Глебом что-нибудь!» — и бросилась навстречу.

Сгорбленная, в широком темном пальто, глубокой шапочке, повязанной платком, бабушка встала, опираясь на толстую палку. Алена взяла ее под локти, усадила.

— Вы… почему?..

— Глаза-то старые. Издали не разгляжу, — застенчиво усмехнулась старушка. — У вас есть минуточка? Я не задержу — понимаю же: занятия.

— Нет, пожалуйста! — Алена всматривалась в доброе, ясное лицо, уже понимала, что не с плохой вестью пришла бабушка, но все-таки спросила: — Глеб… как?

— А он о вас беспокоится! Здорова ли? Похудела будто?

— Здорова. — Трепыхается сердце у самого горла, все вокруг плывет, — грипп проклятый! Щемящая нежность к бабушке сбивает мысли: — А Глеб что?.. Как Глеб?

— Написал: если здорова, отошли. — Бабушка копалась в глубокой потертой сумочке. — А я подумала: передам сама — скорее же. Вот. — Она подала Алене запечатанный конверт. — А я пойду. Отдохнула и могу в обратный путь.

— Нет, пожалуйста, нет! Я провожу… Прочту и провожу. Пожалуйста!

Знакомо четкие буквы с трудом соединялись в слова, слова, как на чужом языке, не сразу приобретали смысл. Она прочитала письмо снова:

«Леночка!

Обещала написать, и ни звука. Не больна ли? У меня все складывается хорошо. Мои „локаторы-локации“, как ты называла, не легкие, но очень интересные спутники. Люди со мной превосходные, живем дружно, не скучно. Желаю, чтоб твоя жизнь и работа была яркой и чистой, как сама ты. И я тебе друг на вечность.

Г л е б».

Оглушительно резкий звонок над головой, как удар. Все, что строила целый месяц, разлетелось. Любит…

Сухонькая рука быстро гладит Аленины руки:

— Ну, пойду я, милая. Тебе же некогда.

— Я провожу.

«Я тебе друг на вечность». Любит… Так как же?..

Из аудитории распахнулись двери. Шумно, людно, в ушах гудит, собственный голос звучит далеко, будто у пьяной:

— Я провожу. Оденусь и провожу. — Алена ведет старушку к выходу, оберегает от сумбурной толчеи перемены. — Сейчас оденусь и догоню. — «Чтоб твоя жизнь и работа». — Любит!

Алена сбегает в раздевалку, на ходу надевая пальто, выбегает на улицу. Сгорбленная фигурка опирается, припадает на толстую палку, шаги мелкие, торопливые — как только она добралась: скользко, снежно… Его бабушка! Алена крепко подхватила ее локоть. Его бабушка бочком глянула на нее из-под глубокой шапочки:

— Ну, вот и Глеб всегда — либо на машине, либо так провожает, встречает. Я даже сержусь на него. Лишний раз, бывало, и не поеду к нему. Знаю, как времени у всех теперь не хватает. А ведь прекрасно хожу сама. Зачем еще со мной нянчиться? Прекрасно ведь хожу.

— Я вижу. Просто хотела еще с вами…

— Так приходи ко мне. Приходи.

Вдруг на «ты», как хорошо! Голос молодой, а восемьдесят два. Бабушка. Волшебница.

— Я ведь совсем теперь одна. С кошкой квартиру стережем. Ириша с детьми на всю зиму к мужу в Якутск уехала. Глеба теперь скоро не жди. Такая у него работа. Товарищ его жил у меня месяца полтора — все веселее было. Приходи. — Бабушка чуть задохнулась и замолчала.

— Приду. Как только время — приду. Сегодня у нас… Не позже воскресенья приду. — «Почему: „Скоро не жди“?»

— У меня ведь и заночевать можно. В трех комнатах — мы с кошкой двое. — Бабушка пытливо глянула на Алену, поправила рукой шапочку: — Совсем на нос сползает. Хожу-то я вниз головой, — засмеялась, опять засеменила, быстро переставляя палку. — И зачем провожаешь — тебе же некогда.

— Не торопитесь, успею я. Мне хорошо с вами. Вот и остановка видна. — «Почему: „Скоро не жди“?» — Они перешли улицу. — Вот и все. Бабушка…

— Иди, ради Христа, иди. Незачем со мной нянчиться. Автобус сейчас прикатит. Ребята говорят: «Бабушка везучая» — никогда не жду. Ну, видала? — Бабушка засмеялась, из-за угла показался автобус. — Приходи. Буду ждать.

— Не позже воскресенья. — Алена уже подсаживала старушку в автобус. — Почему вы сказали, бабушка: «Скоро не жди»?..

— Не слышу. Что?..

Дверь захлопнулась. Автобус ушел. «Глеб, Глеб! Неужели я могу отказаться от тебя?» «До тебя мне дойти не легко…» Откуда это? А почему: «Скоро не жди»? Нет, а как же?.. Алена перешла на другую сторону, уличные часы попались на глаза. «Ведь опаздываю…» Она побежала по тихой улице, остановилась. «Ну и пусть… — Пошла медленно. — Почему вдруг все равно — опоздаю, не опоздаю? Не распутаться мне. Не распутаться! Умереть бы! Дура! А сын? Мальчишка! Какой ты будешь? С цыганскими глазами? Почему я все вижу тебя сероглазого? Что же нам с тобой делать, сын? С чего этот дядька так смотрит? Фу, разулыбалась вовсю! Что же нам делать, сын? Нам нельзя без Глеба — понимаешь?..»

Из ворот напротив паренек лет девяти еле тащит на улицу санки. На них лежат, держась друг за друга, еще двое мальчишек, покрикивают: «А ну! Давай!» Упряжной, красный от натуги, в азарте нагибается вперед, перебирает ногами, скользит, упрямо отталкивается, и вдруг санки поехали, на середине улицы настигли его, подбили, перевернулись. Трое мальчишек лежат в снегу, как медвежата, и хохочут. Дурные! Развалились на самой… Ох!

— Машина! — кричит Алена. Грузовик мчится как раз посередине улицы. — Мальчики! — Не слышат, один в стороне, а двое хохочут! — Мальчики!

Алена летит, захватывает двоих, рывком поднимает и вместе с ними падает навзничь. Мотор тарахтит уже рядом. Не подняться. Лилька! А сын?..

— Леночка!

Откуда голос Рудного? Грузовик, тарахтя, проезжает мимо, мордастый парень из кабины орет нехорошие слова.

— Ушиблись, Лена? — Рудный помогает ей встать.

— И чего вы, тетя?..

— Объехал же, — укоряют ее мальчишки.

— Марш отсюда! Нашли место кататься, безголовые! Вы как?.. Постойте, подождите меня. Дураков этих надо пугнуть.

Алена стоит на ступеньках, прислонясь к двери, и смеется: «Героическое спасение непогибающих! Вот уж глупо! Ага, не успели смыться, настиг их Рудный, взгреет. И что за родители! Как не сообразила, что машина пройдет стороной? Затмение. Попросить Рудного не рассказывать — уж больно глупо. Почему со мной всегда „слуцаеца“? Локоть ушибла, в голове еще дым, но в общем самочувствие нормальное. Однако лучше прийти с Рудным, когда опаздываешь. Если бы Глеб… Почему: „Не скоро жди“?»

* * *

Воздух холодный и нежный. Тихо. В домах уже гаснут окна. Рыхлится снег под ногами. Кончается зима, а дворникам опять работы подсыпало. Голова какая-то дымная. Надо было с гриппом полежать дня два, да некогда и невозможно без дела одной. Еще дурацкий «подвиг» отзывается. Сразу — ничего, а сейчас все мышцы болят, шею не повернуть, в спине кол.

Саша мягко берет Алену под руку.

— Ты сегодня здорово репетировала…

— А с чего? Ужасно грустно вводить Зишку вместо Агнии. И в голове муть…

— Почему все-таки ты опоздала? Тайна? — шутливо спрашивает Саша.

— Приходила бабушка Глеба. — Сашина рука твердеет. — Я обещала ему написать и не написала — он беспокоится. Бабушке восемьдесят два, я провожала ее до автобуса. — Рука опять стала мягкой.

Правду сказала? — Правду. А вернее, неправду? — Неправду. По правде надо сказать: «Саша, ты очень, очень хороший. Я хотела остаться с тобой. Я старалась… Я хотела не отнимать у тебя сына, а у сына — тебя. Я не писала Глебу, хотела заглушить… А сейчас… даже не понимаю, как могла хотеть. Я все равно не могу с тобой… Я знаю — это ужасно! Знаю. Всё равно не могу без Глеба».

Сколько хожено по этой дороге! Сколько споров, сколько смеха на этом мосту, беготни, снежков в аллеях сада! Сколько ссор и поцелуев обязательно под фонарем! И вот уже месяц они ходят чинно, деловито обсуждают прошедший день, институтские события, будущий театр. И не спорят — Саша теперь так непривычно покладист. Догадался?.. Наверное.

«Что ты думаешь, Сашка? Что все прошло? Или я испугалась, что пропаду без тебя? Или решила подождать? Нет, ты думаешь что-то свое. Как мы плохо понимаем друг друга!..»

— А чем ты девчонок насмешила?

— Позорный факт в моей биографии. Потом расскажу…

Саша усмехается:

— Пожалуйста! Могу терпеть…

«Ты стал такой добрый ко мне. Если б ты знал, как от этого трудно мне».

— Как ваша «Бесприданница»?

— Что-то зацепили. Главное, Валерий втянулся. И мы даже «за жизнь» разговариваем.

— А с Зинкой он? Безнадежно, по-твоему?

— Она впуталась в его отношения с отцом. Эта Мессалина у него — только из протеста, я уверена. А теперь Зинка надеется, что папа заставит его…

— Что бы там ни было, отвечает он за нее?

— Отвечает. Четыре года позволял себя нянчить, а теперь грубо, обидно, напоказ…

— Да нет, почему, собственно? Что произошло?

— Ну… если не любит? Если она стала даже неприятна ему?

— Говорят, такие периоды… бывают… проходят… — очень уж безразличным тоном сказал Саша и сразу спросил: — Ты знаешь про скандал у «недовывихнутых»?

— Что-то мельком. У них вообще разброд, «процесс расслоения», как выразился Женька, — подхватила Алена. — Славка окончательно прибился к нам, Майка даже демонстративно дружит с Джеком.

— Да, Джеку эта история на пользу в общем, а трон Недова расшатала. Пожалуй, начинается переоценка по гамбургскому счету.

До самого дома они взволнованно говорили о недовском курсе, о возможных переменах в руководстве института, хотя сегодня это было вовсе не самым неотступным и важным для них.

Саша ушел в кухню поставить чайник. Алена остановилась между кроватями. Сесть рядом, обнять, как брата, как сына: «Не думай, что мне легко, но никак иначе…» Какая-то идиотская слабость, голова стынет, ноги трясутся. Алена села на кровать. Услышала Сашины шаги. «Умоюсь, может, станет лучше… Нельзя уже откладывать, не могу терпеть. Незачем».

Вошел Саша. Алена с усилием встала.

— Умоюсь только… Нам надо поговорить. — «Отчего так больно в спине и горячо?» И чуть не крикнула от страха.

Саша рванулся к ней:

— Что ты? Ты что?

Она с трудом ответила:

— Плохо. Кажется… — «Откуда он знает?»

Он стиснул кулаками скулы, гримаса скорежила лицо, дико смотрели куда-то съехавшие глаза.

— Ты нарочно!

Алена сжалась: «Лучше бы ударил».

— Не то, Лешка! Не то! Очумел. Не сердись. Что сделать, скажи. Негодяй дремучий! Прости… Скажи… Лешенька… — Его руки, чуть касаясь, охватывали ее.

Алена сказала:

— Вызови «Скорую помощь».

Читать далее

Комментарии:
Написать комментарий

Комментарии

Добавить комментарий