Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Землемер
Глава Х

Сохраняй всегда, при всех испытываемых тобой скорбях и несправедливостях, росу юности в сердце и улыбку истины на устах.

Лонгфелло

Представления были далеко еще не закончены, как вдруг раздался вдали крик: «Подъем! Подъем!», за которым последовало всеобщее движение. Все побежали, обгоняя друг друга, и я сам, отдав несколько приказаний насчет моего помещения, последовал за толпой.

Подъем храма в Америке — важное событие. Исключая, может быть, нескольких отъявленных домоседов, не выходящих никогда за черту города, нет ни одного американца, который не присутствовал бы при таком зрелище. Что касается меня, то я наслаждался этим уже несколько раз. В настоящем случае, все тем более радовались, что бревна строения были сложены очень быстро и чрезвычайно плотно соединялись одно с другим. Товарищ мой, майор, уверял меня, что он никак не мог засунуть острие своего ножа ни в один паз. «И что всего удивительней, милостивый государь, прибавил он (майор, хотя сам служил в милиции, почитал однако ж непочтительным давать мне тот же титул, какой имел сам), так это то, что все здание сложено только сегодня утром, без всякой предварительной пробы! Только здешние плотники умеют строить так быстро и хорошо!»

Видно, что Новый Свет не отличался скромностью и почитал себя во всем выше Старого.

Когда я пришел на место, выбранное для храма, большое количество людей из поселенцев собралось перед главной частью строения в готовности поднять его, между тем как у каждого столба стояли надежные люди, вооруженные ломами, топорами и всеми инструментами, необходимыми для поддержания частей строения, от крепости которых зависела жизнь людей, готовившихся поднять эту тяжелую массу. Опасность была тем более велика, что строение было большое, и поэтому нужно было принять все меры предосторожности. Одного места в особенности, не знаю почему, все старались избежать, как будто предоставляя другому, более способному занять его; это был столб, который нужно было удержать в прямом вертикальном положении. Распорядитель работ просил, чтобы кто-нибудь занял это опасное место, потому что этого только и недоставало, чтобы начать подъем.

Все смотрели друг на друга, ожидая, что кто-нибудь выйдет, как вдруг раздался крик:

«Землемер идет!.. Землемер!.. Его-то и надо!»

Действительно, это был старик Эндрю. Сильный и здоровый, он шел твердым шагом, несмотря на то, что ему уже было семьдесят лет. Мой старый товарищ сохранил от прежнего своего звания только косу и поступь, потому что после восьми лет деятельной службы нельзя за один год потерять военной выправки. Он одет был совершенно как житель лесов. На нем была, как и на мне, охотничья блуза, штиблеты и кожаная шапка без меха. Наряд этот не только не казался странным, напротив, совершенно сочетался с его бодрой старостью.

Эндрю был ростом пяти футов и шести дюймов; он держался еще прямо, как и двадцать лет назад, и время не только не ослабило его здоровье, но, казалось, укрепило. Голова Эндрю была бела как снег, а кожа — такого смуглого цвета, который придают ей непогоды.

Выражение лица его всегда было приятным; доброта и откровенность смягчали мужественный и несколько гордый его вид.

Землемер увидел меня только тогда, когда подошел к строению. Лицо его вдруг преобразилось: на нем выразилось живое удовольствие. Шагая через бревна, как человек, привыкший презирать опасности, он сильно пожал мне руку. Я видел, что он прослезился; кажется, если бы я был родным его сыном, он и тогда не мог бы любить меня сильнее.

— Тысячу раз приветствую вас, любезный Мордаунт! — сказал он. — Вы прибыли сюда потихоньку, как кошка, которая хочет напасть на мышей одновременно, но я узнал о вашем приезде и хотел встретить вас. Я не могу только понять, как и где вы могли проехать.

— Как бы то ни было, мой старый и добрый друг, но поверьте мне, что я очень рад встретиться с вами. Пойдем со мной в гостиницу, там мы поговорим свободнее.

— Погодите минуту, одну минуту, мой любезный.

Здесь я нужен, надо им помочь. Дайте только нам поднять это строение, и я к вашим услугам на неделю, пожалуй, хоть на год.

Я отошел на несколько шагов, а землемер занял почетное место, предоставленное ему, но и самое опасное.

Работа началась. Труд этот не совсем безопасен, особенно в этом случае, когда число рабочих было совершенно не пропорционально тяжести массы, которую нужно было поднять. Женщины толпились у ограды, чтобы взглянуть, как будут работать их мужья и братья. Все были одеты в лучшие платья, хотя и можно было желать больше вкуса и изящества. Несмотря однако на это, в пестрой толпе попадались и хорошенькие личики.

Мне кажется, что я был не хуже большей части молодых людей моих лет и званий, и, конечно, если бы я появился перед подобной толпой в другое время, то удостоился бы, по крайней мере, нескольких взглядов.

Но в эту минуту никто не обратил на меня внимания.

Глаза всех были устремлены на работников, да и сам я, признаюсь, разделял общее участие. По данному знаку мужчины общим усилием подняли верхнюю часть строения. Мальчики, державшие в руках подпорки, поспешили их подставить, и поэтому работавшие смогли минуту отдохнуть. Мне было стыдно, что я ничего не делал в подобном случае; но боясь помешать, вместо того, чтобы быть полезным, я остался в стороне простым зрителем.

— Теперь, друзья, еще одно усилие, — сказал распорядитель, который разместился так, что легко мог управлять работой. — Поднимем дружнее, тогда работа продвинется вперед. Готовы ли?.. Ну!

Каждый принялся за дело с таким жаром и ловкостью, что вся тяжесть на этот раз была поднята выше головы и остановилась, поддержанная новыми подпорками.

— Ну, теперь решительная минута, господа, — закричал распорядитель. — Каждый к своему столбу! Господин землемер, будьте внимательны! Ваш столб поддерживает все здание; если он пошатнется, мы погибли…

Ну, разом!.. Смелее!.. Идет!.. Живее, ребята, подставляйте подпорки… Хорошо! Теперь можем отдохнуть.

Действительно, надо было отдохнуть, потому что никто не берег себя и минутный отдых был необходим для восстановления сил. Часть строения, которую подняли тогда, достигла такой высоты, что уже нельзя было действовать руками, нужно было прибегнуть к помощи шестов с заостренными железными наконечниками; это была одна из самых трудных частей работы. До тех пор все шло хорошо, и одно только могло ослабить бодрость работавших, — это страх, что соединенные усилия их будут недостаточны, чтобы окончательно поднять такую тяжелую массу; а между тем, помочь этому было невозможно, потому что каждый из присутствовавших, включая меня, занимал определенное место. Молодой человек с приятным лицом, в наряде, который был чем-то средним между городским и лесным, вышел из толпы женщин и тоже вооружился шестом. Должен предупредить читателя, мало знакомого с операцией подъема, что поднимающие здание по необходимости находятся под ним, и если оно упадет, они непременно будут раздавлены. Несмотря на опасность, шутки шли своим чередом.

— Послушайте, милостивый государь, — сказал майор, — так как мы теперь удерживаем строение своими плечами, то я думаю, что это здание может иногда служить местом собрания и для нас, диссидентов?

— Никто, я думаю, не предполагает, чтобы свобода вероисповеданий не существовала в этом поселении, — отвечал умеренный. — Без сомнения, другие секты могут пользоваться этим зданием каждый раз, когда законные его владельцы не будут его занимать.

Выражение это было неудачным. Никто однако не хотел оставить работу. Только некоторые из диссидентов позволили себе сказать несколько двусмысленностей на счет умеренного. Боясь, чтобы вся эта болтовня не закончилась плохо, распорядитель работ нашел нужным поторопить и приняться снова за дело.

— По местам, господа! Потрудитесь немного, конец близок. Видите ли там эту подпорку, у которой стоит Тим Триммер? Поднимете строение так, чтобы подпорка подошла под него, и тогда мы спасены. Осмотри хорошенько подпорку, Тим. Твердо ли она стоит?

Тим ответил утвердительно; но так как он был еще слишком молод, то двое или трое мужчин пошли осмотреть подпорку и подтвердили, что бояться нечего.

— Ну же, друзья! — вскричал распорядитель. — Разом!..

Вооруженные длинными шестами, мужчины прикладывали страшные усилия, но мне казалось, что здание не движется с места. Уступая необоримому чувству и стыдясь, что оставался так долго в бездействии, я бросился в середину работавших, к самому опасному месту и, схватив шест, стал напирать изо всех сил.

— Ура! — закричал распорядитель. — Вот и наш молодой хозяин с нами. Смелее!.. Разом!

Работавшие удвоили усилия. Здание было поднято на несколько футов, но недоставало еще нескольких дюймов для того, чтобы оно могло быть опущено на новые подставки. Двадцать голосов кричали одновременно, чтобы держали крепче, потому что все чувствовали, что малейшая уступка в силе будет пагубна. Распорядитель работ подбежал к нам на помощь, а Тим, воображая, что подпорка будет держаться и без него, оставил ее, схватил один из длинных шестов и начал работать вместе с другими. Подпорка, никем не поддерживаемая, пошатнулась и наклонилась в сторону, так как сделалась решительно бесполезной. Я видел всю опасность и в то же время чувствовал, что тяжесть, которую я поддерживал, с каждой секундой увеличивалась все больше и больше.

— Поднимайте, друзья! Поднимайте! — кричал распорядитель отчаянным голосом, потому что спасение всех зависело от этого последнего усилия.

Один только ребенок оставил свое место, тогда как двадцать человек работали; и все строение могло упасть на нас. Говорите после этого об опасностях на приступах и при взятии батарей! Что все это в сравнении с тем положением, в котором мы оказались? Отойди один из нас или ослабей на минуту, мы все погибли бы. Прошло двадцать ужасных секунд, я терял уже надежду, как вдруг какая-то молодая девушка выбежала из середины смущенной толпы и, схватив подставку, поставила ее в правильное положение.

Оставалось поднять строение на один дюйм. Я закричал утомленным работникам, чтобы они поднимали все вместе, мне повиновались, и я видел, как молодая девушка точно и твердой рукой поставила подпорку.

Работавшие с нашей стороны освободились, и мы побежали помогать тем, которые находились с другой стороны. Постепенно подпорки были подставлены, и все, освободясь от работы, могли в мрачном молчании подумать об опасности, которой избежали.

Этот случай произвел на меня глубокое впечатление.

Я мельком видел девушку, догадливость и присутствие духа которой так сильно помогли нам. Но мне казалось, что я за всю свою жизнь не видел никого прелестнее.

Формы ее были изящны, в ней не было ни болезненной худобы, которая рождает мысль о страдании, ни излишней полноты, а что-то среднее между тем и другим. Часть ее лица, почти совершенно закрытого локонами прекрасных белокурых волос, которую я заметил, полностью согласовалась в ней со всем остальным. И в самом настоящем поступке ее не было ничего противоречащего природной ее ловкости. В этом случае требовалась не сила, а одно хладнокровие и смелость.

Может быть, чувство опасности, испытанной нами, усилило действие, произведенное на меня появлением этой девушки, которую, как я воображал, само небо послало для нашего спасения.

Утомленный непривычными усилиями, едва дышащий, я не переставал, однако, думать о той, которую отуманенный взор мой больше не находил. Ее стройная талия, легкая походка, живые движения и прелестные волосы увеличивали в моем воображении цену ее удивительного поступка. Немного успокоившись, я повернулся, но девушки уже не было. Женщины жались одна к другой, как испуганные цыплята. Они поднимали руки к небу с громкими восклицаниями, но ни одна из них не напоминала собой образа, начертанного в моем сердце.

Видение исчезло так же быстро, как и появилось.

Землемер принял начальство над работами, безропотно переданное ему распорядителем. Он был, как мне показалось, в сильном волнении, хотя вполне сохранил над собой власть. С этой минуты он уже распоряжался работами и успел так искусно распределить силы, что каждый делал гораздо больше, не чувствуя усталости.

Здание, наконец, было полностью поднято. Главное было сделано, остальные части строения были не так тяжелы.

— Наконец, конгрегационисты имеют помещение! — сказал старый майор слегка насмешливым тоном. — Они обязаны этим землемеру да еще кое-кому, кого я не хочу назвать. Но подождем! Придет и наша очередь, потому что Равенснест быстро увеличивается и одного вероисповедания для него будет недостаточно.

— Без сомнения! — ответил землемер, который, казалось, собирался уйти. — Со временем здесь будет столько же вероисповеданий, сколько недовольных, и мы увидим много подобных зданий, а еще больше пасторов.

— Вы, кажется, хотите оставить нас, господин землемер! А ведь нужно поднять еще многие части строения и поставить несколько столбов.

— Главное сделано, а остальное вы легко закончите.

Мне нужно поговорить еще с нашим молодым хозяином.

Ну, за работу, друзья! Помните, что вы будете поклоняться в этом здании существу, не принадлежащему ни к конгрегационистам, ни к пресвитерианам, одним словом, ни к одной из ваших сект.

Меня удивило хладнокровие, с каким мой старый друг выражал свои чувства, который не мог найти отголоска в подобном собрании, а еще больше то, что его снисходительно слушали. Но Эндрю, с репутацией честного и прямого человека, приобрел всеобщее уважение; мнение его имело большой вес, потому что он никогда не говорил «сделайте», а всегда «сделаем». Присоединяя действия к словам, он всегда первый подавал пример.

Если человек с таким характером следует природному влечению, умеряемому благоразумием и рассудком, то всегда имеет большое влияние на людей, с которыми находится в отношениях.

— Пойдемте, любезный Мордаунт, — сказал он мне, когда мы вышли из толпы, — я буду вашим провожатым к дому, каким вы можете распоряжаться, как полный хозяин.

— К какому дому?

— Разумеется, к вашему, а не к другому. Он, подобно нам, старым воинам, обветшал, но мы, по возможности, поправили его для вас, и по крайней мере вы найдете там все в хорошем состоянии. Мебель вашего дедушки, там еще Франк Мальбон; Урсула и я учредили там нашу главную квартиру, с тех пор, как живем в этой стороне.

Вы ведь сами поручили мне это.

— Да, помню, помню. Разве не все, что я имею, принадлежит вам? Но я думал, что вы, кроме того, построили себе хижину в мусриджском лесу.

— И это сделано; мы переходим с одного места на Другое. Негры мои живут в хижинах, а Франк, Урсула и я пришли сюда встретить вас.

— У меня здесь есть экипаж, я зайду в гостиницу и прикажу заложить его.

— Для чего это? Разве мы оба не привыкли ходить пешком? Экипаж годится только для поклажи. Истинный солдат всегда ходит пешком.

— Я согласен! Так вперед, старый товарищ. Я не отстану от вас. Позвольте мне только предупредить моего слугу, чтобы он приготовился и следовал за нами с поклажей.

Джеп и землемер, часто бывавшие раньше вместе, узнали друг друга. Джеп во время войны следовал за полком и выполнял иногда должность слуги, иногда обязанности солдата, или заведовал лошадьми; но с тех пор, как он состарился, я сделал его неотлучным лицом при себе.

— Еще одно слово, Эндрю. Я встретился с индейцем, которого вы, бывало, в лесах называли Бесследным, и хотел пригласить его идти с нами.

— Он отправился вперед, чтобы известить домашних о вашем приходе. Я видел, как он быстрым шагом шел по дороге с час тому назад. Он, наверное, уже давно пришел.

Мы пустились в путь, оставив поселенцев, деятельно занятых установкой остальных частей строения. Я заметил, что прибытие мое в поселение не произвело того впечатления, какое сделало бы оно, если бы общее внимание не разделялось между подъемом здания и мной.

Многие из жителей Равенснеста, моложе двадцати пяти лет, хотя рождены в христианской стране и воспитаны в христианской религии, никогда не видели здания, посвященного богослужению. Храмы были редкими в 1784 году, даже в штате Нью-Йорк.

В Олбани было только два прихода. Поэтому я заметил, что молодые девушки, с нетерпением желавшие увидеть какой-нибудь храм, едва удостаивали взглядом новоприбывшего.

— Вот мы опять идем вместе, друг мой, — сказал я Эндрю, когда мы отправились, — но теперь мы идем не на врагов.

— Этого ждать недолго, — ответил хладнокровно Эндрю, — хоть и не все то золото, что блестит. Мы славно бились с вами, майор, и надеюсь, что и впереди будет не хуже.

Меня удивило это замечание, но Эндрю никогда не обманывался. Как истинный голландец, он с неудовольствием смотрел на прибытие эмигрантов из восточных штатов и не ждал от этого ничего хорошего.

— Погодите, — сказал я ему, — мы со временем соберем плоды наших трудов. Как идут дела в Мусридже, кто у вас там межевщик?

— Дела там идут довольно хорошо, Мордаунт, пока еще некому мешать нам. Мы сняли для вас на карту десять тысяч акров земли, разделенных на мелкие участки, в сто акров каждый; за верность измерения ручаюсь вам.

— Кто же вам помогает?

— Франк Мальбон, брат Урсулы. Это был первый его опыт, но будьте спокойны, он всегда мерил верно.

— Так должно было бы всегда быть, где нет недостатка в земле. Впоследствии легче будет составлять межевые акты, и мы сможем избежать при помощи этого многих хлопот.

— И многих тяжб, — прибавил землемер, качая головой. — По правде сказать, Мордаунт, я бы лучше согласился взять на себя такой труд в каком-нибудь голландском поселении, за полцены, чем провести границу между владениями двух янки, за двойную цену.

Голландец набьет себе трубку и курит, пока идет работа; а янки беспрестанно хлопочет о том, как бы отмерить лишний кусок земли в том или другом месте, так что нужно обеими руками держать совесть, чтобы цепь не уклонилась в ту или другую сторону.

Я знал предубеждения Эндрю против янки и поэтому переменил разговор, а начал говорить о любимом его предмете — о политике. Таким образом прошло около часа в разговорах, и я незаметно очутился у своего дома.

Вблизи дом казался немного лучше; огороды и луга, окружавшие его, были хорошо обработаны, на земле не было ни пней, ни корней. Здание походило, однако ж, немного на тюрьму, потому что снаружи совсем не было окон, а только одна дверь.

Мы остановились на минуту перед входом, чтобы взглянуть на окрестности. Кто-то вышел из дома, и возле меня вдруг очутился Сускезус. В то же время раздался полный и мелодичный голос, который я уже однажды слышал в маленьком сосновом лесу; он пел индейские слова, но мелодия, очевидно, была произведением какой-нибудь образованной страны. Я вдруг забыл и луга, и огороды, и Сускезуса, и землемера; думал только об этой чудной индианке, которая так хорошо знала европейскую музыку. Сускезус, казалось, был восхищен не меньше меня, он стоял неподвижно до конца пения. Старик Эндрю улыбался, ожидая конца песни; наконец, он с гордостью произнес имя Урсулы и пригласил меня следовать за ним в дом.

Читать далее

Отзывы и Комментарии
комментарий

Комментарии

Добавить комментарий