Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga Self Lib GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги 21.12
4

Потертый кожаный диван в домашнем кабинете Чель был завален кипами газетных вырезок и старых номеров журнала «Лингвистика народности майя», а на ее рабочем столе рядом со сломанным компьютером лежали стопки чистых бланков иммиграционной службы, запросов об ипотечных кредитах и прочих бумаг с пометкой «Fraternidad»[13]«Братство» ( исп. ).. Единственным местом в комнате, где не громоздились книги, для которых давно не хватало места на полках, был небольшой квадрат восточного ковра. Там-то и провела Чель уже более часа, сидя на полу и рассматривая коробку, которую поставила перед собой.

Она теперь знала, что лежало внутри, – глифы, которые поведают миру невероятную историю ее предков, искусные рисунки с изображениями богов. Посвятив свою карьеру эпиграфике майя, то есть изучению древних надписей и письменности в целом, она теперь с трудом сдерживала желание снова развернуть полиэтилен и еще раз рассмотреть глифы, сфотографировать их, проникнуть в содержание текста гораздо глубже, чем она смогла в первый раз.

Но проблема заключалась в том, что с той минуты, как машина Гутьерреса отъехала от собора, у Чель из головы не шел образ бывшего коллеги на позорной скамье итальянского суда, дававшего показания под объективами камер местных фотографов и репортеров теленовостей. Предыдущий куратор отдела древностей музея Гетти, чей кабинет располагался практически рядом с местом работы Чель, попала под суд, когда выяснилось, что несколько экспонатов для коллекции она приобрела у разорителей гробниц. Она не только нанесла урон репутации музея и стала отверженной в мире науки, но и отбыла срок за решеткой.

А как догадывалась Чель, случись ей попасться, и музей Гетти, и Иммиграционно-таможенная служба в назидание другим накажут ее еще более строго. Одно дело – постфактум выяснить, что сертификат подлинности оказался поддельным, как было в случае с черепаховым сосудом Гутьерреса. Совсем другое – это кодекс! Ни один музейный совет в мире никогда не поверил бы, что ее ввели в заблуждение, когда она согласилась взять его.

Чель осторожно взяла коробку, которая весила не более пяти фунтов, и положила себе на колени.

Как этот письменный памятник вообще уцелел? Ведь в середине XVI века католическая инквизиция, стремившаяся искоренить языческие верования среди майя, устроила публичное аутодафе – огромный костер, в котором были сожжены пять тысяч священных книг, произведений искусства и летописей майя. Вот почему до сегодняшнего дня все ее коллеги по исторической специальности считали, что сохранились только четыре рукописи.

«Фрагмент Грольера» описывал циклы Венеры; в «Мадридском кодексе» перечислялись предзнаменования относительно урожая; «Парижский» служил руководством по религиозным ритуалам и празднованию нового года. Наиболее почитаемый Чель «Дрезденский кодекс» – древнейшая из дошедших до нас книг майя, которая датировалась примерно 1200 годом н. э., – была учебником астрологии, содержала хроники правления Властителей и опять-таки предсказания видов на будущий урожай. Но даже дрезденский документ не принадлежал к классическому периоду цивилизации майя. Каким же образом эта рукопись сохранилась так долго?

Раздался звонок от входной двери.

Начало девятого. Неужели Гутьеррес уже вернулся? Тогда останется лишь пожалеть, что она так и не осмелилась вновь открыть коробку. Или «черного копателя» уже арестовали? Ведь нельзя было исключать, что агенты ИТС следили за ним, когда он явился в церковь.

Чель схватила коробку и кинулась к стенному шкафу. Уже давно она обнаружила там потайную нишу, в которой лежали разного рода вещицы, оставленные жильцами, занимавшими этот дом еще в 1920-х годах. Коробку она спрятала под толстую пачку черно-белых фотографий Вествудской фермы, сделанных, как ей казалось, еще до Первой мировой войны.

Дверной звонок не унимался, и она пошла открывать.

Чель с огромным облегчением вздохнула, когда через боковое окошко увидела, что у порога стоит ее мать. Впрочем, облегчение мгновенно сменилось раздражением.

– Ты, должно быть, хочешь продержать меня здесь всю ночь! – такой была первая реплика Хааны, когда Чель распахнула дверь. Ростом еще ниже дочери, она надела сегодня синее хлопчатобумажное платье до колен – одно из многих, которые натащила с фабрики, где работала швеей с самого их прибытия в США. Даже с сединой в волосах и несколько располневшая, Хаана по-прежнему оставалась неброско красивой женщиной.

– Зачем ты пришла, мама?

Та подняла вверх руки с пакетами:

– Чтобы приготовить ужин. Или ты уже обо всем забыла? Так ты бросишь меня здесь на холоде или все же позволишь своей старушке войти в дом?

В суматохе дня Чель действительно совершенно забыла об их уговоре поужинать вместе.

– Помню, здесь было больше порядка, – заметила Хаана, войдя в дом и оглядевшись. – Конечно, пока с тобой жил Патрик…

Патрик. Матушка упрямо возвращалась к этой теме. Чель прожила с ним без малого год. Причины, по которым они расстались, были куда сложнее, чем она смогла бы втолковать матери. Но нельзя не признать ее правоты. С тех пор как Патрик перебрался к себе, дом Чель, расположенный рядом с университетским городком, стал лишь местом для коротких остановок на пути от ее преподавательского кабинета до офиса в музее Гетти. Страшно уставая за день, она приходила домой, переодевалась и тут же засыпала под какую-нибудь передачу канала «Дискавери».

– Ты мне не поможешь? – окликнула ее Хаана из кухни.

Чель отправилась туда и стала вынимать из пакетов продукты. Боли в спине в последнее время мешали Хаане выполнять физическую работу, и, хотя последнее, чего сейчас хотелось Чель, было садиться с ней за стол, ей, как ни странно, до сих пор не хватало духа отказывать матери.

К ужину у них была лазанья с четырьмя видами сыра и шпинатом, в которую мать переложила чеснока. Еще девчонкой Чель пыталась уговорить матушку готовить традиционные блюда майя, но ее пичкали макаронами и сандвичами на белом хлебе. Правда, после того как Хаана стала прилежной зрительницей программы «Здоровое питание», качество ее американской кулинарии заметно улучшилось. Они принялись за трапезу. Чель при этом смотрела на маму и вроде бы слушала ее болтовню о том, как прошел день на фабрике, но мысленно то и дело уносилась в соседнюю комнату, где лежал кодекс. Обычно она умела слушать любой вздор. Но только не этим вечером.

– Ты здорова?

Она подняла взгляд от своей тарелки и увидела, что Хаана внимательно рассматривает ее лицо.

– Не волнуйся, мам, со мной все в порядке. – Чель посыпала свою лазанью красным перцем. – Кстати, мне так приятно, что ты придешь ко мне на лекцию на следующей неделе.

– Ох, доченька, забыла предупредить тебя. На следующей неделе я никак не смогу. Уж извини.

– Почему?

– У меня, знаешь ли, тоже есть производственные обязанности.

За тридцать лет Хаана едва ли отпрашивалась с работы хотя бы раз.

– Я уверена, что если ты расскажешь своей начальнице, куда идешь, она с радостью отпустит тебя. Если хочешь, я сама ей позвоню.

– В этот день я работаю в обе смены.

– Но послушай, я столько рассказывала своим студентам об истории нашей деревни, которая передается из уст в уста на протяжении поколений. Они были бы просто в восторге увидеть кого-то, кто на самом деле жил в Киакиксе.

– Ну как же! – сказала Хаана. – Кто-то же непременно должен им рассказать о блистательной троице наших основателей.

Она вложила в ремарку столько иронии, что ее нельзя было не заметить.

Действительно, в Бейа Киакиксе, небольшом поселении, где родились и Чель, и ее мать, ходило немало легенд и мифов, но самым популярным было предание о том, что деревня была основана человеком благородного происхождения и двумя его женами, которые сбежали из большого древнего города от деспотизма Властителя. И как гласила легенда, с тех пор более пятидесяти поколений предков Чель сменилось в Долине красных попугаев , располагавшейся в гватемальской провинции Эль Петен.

Мать Чель была одной из немногих, кто решился покинуть родные места. Когда Чель исполнилось два года, в Гватемале разразилась так называемая La Revolucion, на деле перешедшая в самую продолжительную и кровопролитную гражданскую войну за всю историю Центральной Америки. Опасаясь за себя и дочь, Хаана бежала из Киакикса и в дальнейшем ни разу не пожалела об этом. Так 33 года тому назад они оказались в США, где мать нашла работу и быстро овладела английским. К четырехлетию Чель Хаана получила «грин-карту», а вскоре они обе уже считались полноправными гражданками страны.

– Вот и хорошо! – Чель сделала вид, что не услышала сарказма в голосе матери. – Ты и расскажешь им об этом.

– Ты сама жила в Киакиксе, Чель, – возразила Хаана, отрезая себе еще кусочек лазаньи. – Ты знаешь все тамошние басни наизусть. Я тебе не нужна.

Чель с малолетства замечала, что мать делает все возможное, чтобы избегать воспоминаний и разговоров о прошлом. Даже если бы наука доказала, что каждое слово в легендах об истории их деревни правдиво, она все равно нашла бы над чем посмеяться. Не сразу, но уже давно Чель поняла, что для мамы это был единственный способ залечить рану, нанесенную ее душе.

Внезапно ею овладело безумное желание броситься к своему стенному шкафу, достать коробку с фрагментами рукописи и положить Хаане на колени. Даже мать не устояла бы перед притягательностью древнего документа.

– Когда ты в последний раз читала что-нибудь на нашем родном языке, мама? – спросила Чель.

– А зачем мне читать что-то на языке майя, если мне до сих пор нужно совершенствовать свой английский? Кроме того, я что-то не знаю ни одного хорошего детектива, написанного на к’виче.

– Мама! Ты же прекрасно понимаешь, что я не имею в виду современную литературу. Я говорю о чем-то, написанном в древности. Вроде «Попул Ву».

Хаана закатила глаза.

– Между прочим, не далее как позавчера я действительно видела репринтное издание «Попул Ву» в одном книжном магазине. Они продают его скопом со всей остальной чепухой, связанной с 21 декабря. Громко орущие игрушечные обезьянки и аляповатые статуэтки божков – вот и все, что осталось теперь от майя.

Чель помотала головой.

– Но ведь отец писал свои письма на к’виче, мама.

В 1979 году, то есть через два года после рождения Чель, гватемальская армия бросила ее отца за решетку за подстрекательство жителей Киакикса к мятежу. Но и из тюрьмы Алвар Ману тайно переправил множество посланий землякам с призывами не сдаваться и продолжать борьбу. Хаана лично доставила более тридцати таких писем вождям поселений по всему Эль Петену, и в результате численность армии добровольцев-повстанцев за короткий срок увеличилась вдвое. Но этими письмами отец Чель подписал и собственный смертный приговор. Когда тюремщики застали его за подготовкой очередного послания, он был немедленно казнен без суда и следствия.

– Не понимаю, почему ты все время возвращаешься к этой теме, – раздраженно сказала Хаана и поднялась, чтобы собрать со стола посуду.

Чель огорчила нервная реакция матери. Она любила ее и знала, что всегда будет благодарна за те возможности в жизни, которые открылись перед ней исключительно благодаря усилиям Хааны. Но в глубине души дочь знала, что ее мать предала свой народ и ненавидела все, что могло напомнить ей об этом. Поэтому глупо было бы показывать ей даже новый кодекс. Пока Чель не сумеет прочитать, что там написано, мать будет видеть перед собой только куски полусгнившей древесной коры.

– Не надо мыть тарелки, – сказала Чель и тоже встала из-за стола.

– У меня это займет минуту, – отмахнулась Хаана, – а иначе в раковине накопится грязная посуда, как накапливается хлам по всему твоему дому.

Чель собралась с духом и сказала:

– Мне надо уехать.

– Уехать? Куда? – спросила Хаана, обернувшись.

– В музей.

– Уже девять вечера. Что у тебя за странная работа такая?

– Спасибо за вкусный ужин, мама, но меня действительно ждут еще дела.

– А знаешь, ведь в Киакиксе это было бы оскорблением, – неожиданно заявила Хаана. – Если женщина пришла к тебе и приготовила пищу, ее не выставляют сразу же за порог.

Мать не впервые лицемерно вспоминала о традициях майя, когда ей это было выгодно, высмеивая их в остальное время.

– Ну что ж, – теперь уже усмехнулась Чель, – значит, действительно к лучшему, что мы больше не живем в Киакиксе…


За последние восемь лет Чель удалось создать наисовременнейший центр исследований мезоамериканских культур в стенах некогда самого консервативного музея Калифорнии. Когда по окончании рабочего дня у нее оставались силы и время, она любила прогуливаться по пустынным залам мимо «Ирисов» Ван Гога или «Портрета юноши с алебардой» работы Понтормо. Она даже иногда забавлялась, представляя себе, как реагировал бы старый миллиардер и нефтяной магнат[14]Музей был основан в 1954 году Дж. Полом Гетти, который в то время считался самым богатым человеком в мире и отличался достаточно консервативными взглядами на изобразительное искусство., доживи он до появления рядом с его излюбленными произведениями европейского искусства керамических статуэток, изображающих древних майя за молитвой, или туземных божеств.

Но сейчас Чель было не до этого. В начале третьего ночи она вместе с доктором Роландо Чаконом, самым опытным реставратором антиквариата в штате музея, пришла в лабораторию 214А, уставленную огромными фотоаппаратами для получения снимков высокого разрешения, спектральными анализаторами и приспособлениями для консервации предметов старины. Обычно каждый из длинных деревянных столов, в несколько рядов тянувшихся вдоль комнаты, был покрыт изделиями из нефрита, керамики, древними масками и прочими находящимися в работе экспонатами, но сегодня они расчистили побольше места в дальнем углу, чтобы разложить фрагменты кодекса. Со стен на них смотрели фотографии руин сооружений майя, которые Чель сделала во время полевых экспедиций, – для нее это были молчаливые напоминания о тех эмоциях, которые она переживала, возвращаясь на родину далеких предков.

Чель и Роландо принялись бережно доставать содержимое из полученной от Гутьерреса коробки. Каждый фрагмент они отделяли от других с помощью набора, состоявшего из длинного пинцета и металлического зажима, и укладывали затем на стеклянные пластины поверх подсвеченных столов. Некоторые обрывки были размером с небольшую почтовую марку, но и они оказывались достаточно тяжелыми, потому что бумага из коры дерева фиги впитала в себя пыль и влагу склепа.

Спустя четыре часа они успели справиться только с верхней частью одной страницы, и, глядя на этот первый собранный воедино лист, Чель ощущала соприкосновение с былым величием своих древних соплеменников. Какие-то слова уже начали обретать смысл. Было похоже, что в них заключались заклинания к дождю и звездам – то есть молитва, магическая дверь в непознанный мир.

– Как я понял, мы сможем работать с этим материалом только по ночам? – спросил Роландо. Лучший реставратор в команде Чель был огромного роста, весил под 150 фунтов, а его шея и нижняя половина лица были густо покрыты щетиной недельной давности.

– Поспишь днем, – отозвалась Чель. – Заранее прошу прощения у твоей подружки.

– Надеюсь, она вообще не заметит мои ночные отлучки. Быть может, они даже добавят свежую долю загадки в наши слишком ровные в последнее время отношения. А ты сама? Когда будешь отсыпаться ты?

– Когда угодно. Меня едва ли кто-то хватится в офисе.

Роландо аккуратно распрямил на стекле очередной фрагмент. Чель не знала другого эксперта, который так осторожно и умело обращался бы с хрупкими объектами или обладал настолько тонким творческим чутьем, когда приходилось реконструировать предметы старины по мельчайшим осколкам. И главное – она безотчетно чувствовала полное доверие к нему. Ей не хотелось подвергать и его риску, но помощь была ей совершенно необходима.

– Ты предпочел бы, чтобы я обратилась к кому-нибудь другому? – спросила она прямо.

– Черт! Нет, конечно же, – отозвался Роландо. – Я твой единственный и неповторимый ладино и не позволю устранить меня от работы с этой находкой, которая, чувствую, станет сенсацией, подобной взрыву мощной бомбы.

«Ладинос»[15]Искаженное испанское слово latinos. на сленге стало собирательным именем для семи миллионов потомков испанцев, живших в Гватемале. Всю свою жизнь Чель приходилось выслушивать жалобы матери на то, как ладиносы вместе с армией проводили геноцид в отношении майя, как сваливали на аборигенов ответственность за все экономические проблемы страны. Но вопреки напряженности, которая все еще существовала между этими двумя этническими группами, совместная длительная работа бок о бок с Роландо и общение с ним изменили взгляды Чель. Например, во время гражданской войны члены его семьи участвовали в демонстрациях в поддержку интересов коренного населения. Его отца даже арестовали однажды за это, после чего он перевез всю родню в США.

– Вот только я не верю, что такое могло сохраниться в недрах одной из крупнейших городских руин, – сказал он, подыскивая место на странице для очередного фрагмента, подобно тому как складывают мозаику.

И действительно: более шестидесяти известных памятников архитектуры майя классического периода в Гватемале, Гондурасе, Мексике, Белизе и Сальвадоре круглый год полнились толпами туристов, археологов и просто местных жителей. Ни один даже самый умудренный опытом мародер не смог бы ничего предпринять в подобных условиях. А потому Чель была согласна – рукопись действительно могли обнаружить только в одном из мест, пока неизвестных ученым. Каждый год джунгли прочесывали камеры спутников, вертолеты с туристическими группами, бригады вальщиков леса, и периодически кто-то находил до сей поры неведомые следы архитектурных памятников. Логично предположить, что мародер (он мог быть, например, профессиональным экскурсоводом) случайно наткнулся на древний памятник, а потом тайно вернулся к нему с группой сообщников.

– Думаешь, какой-то расхититель гробниц обнаружил новый затерянный в джунглях город? – спросил Роландо.

Чель пожала плечами:

– Публике понравилась бы такая история.

– А потом каждый туземец в Гватемале заявит, что именно оттуда ведет свое происхождение его семья, – сказал Роландо с улыбкой.

Доля правды в его шутке была. Практически в каждой деревне майя из уст в уста передавалось предание о неком затерянном городе, в котором когда-то жили их предки. Во время революции двоюродный брат отца Чель даже заявил однажды, что нашел забытый ныне город, откуда бежало знаменитое трио основателей Киакикса. Реальность, конечно же, никак не соответствовала этим сказкам. Большинство майя всегда обитали в небольших деревнях посреди джунглей, а потому заявления некоторых из них о связях с крупными городами были сродни бахвальству белых американцев о том, что их предки прибыли в Америку на борту «Мэйфлауэра»[16]«Mayflower» – рыболовный трехмачтовый барк, на котором англичане, основавшие одно из первых британских поселений в Северной Америке, в 1620 году пересекли Атлантический океан.: легко утверждать, но невозможно доказать документально.

– Стало быть, бесполезно продолжать допытываться, где ты это добыла, – сказал Роландо, найдя подходящее место для еще одного фрагмента, – но, если судить по иконографии, вещь действительно можно датировать концом классической эры. Вероятно, где-то между 800 и 925 годами, а? В это просто невозможно поверить.

– Надеюсь, углеродный анализ это подтвердит, – сказала Чель.

Роландо отложил пинцет в сторону.

– Понимаю, что мы никому не должны ни о чем рассказывать, но… С виду здесь много сложных грамматических оборотов. Вот почему нам нужен Виктор. Никто лучше его не разбирается в языке классической эпохи.

На самом деле Чель подумала о том, чтобы привлечь к работе Виктора Граннинга, едва в первый раз увидела фрагменты книги, но опасалась реакции с его стороны. Они уже несколько месяцев не разговаривали, а у нее имелись веские основания избегать его общества.

– Сами справимся, – угрюмо ответила она, глядя на Роландо.

– Как скажешь, – кивнул он, понимая, что настаивать бесполезно. Граннинг – тяжелый человек. Чель любила своего прежнего наставника, но в последнее время тот стал чересчур упрям и, похоже, слегка свихнулся.

Постаравшись выбросить из головы все мысли о Граннинге, Чель принялась всматриваться в глифы фрагментов, из которых Роландо сумел сложить первую страницу.

Как все глифы в письменности майя, они представляли собой либо комбинацию слогов, которые вместе образовывали звук, имевший смысл (как слово в английском языке), либо по аналогии с китайским – сочетание слогов и пиктограмм, сливавшихся в одно целое, чтобы выразить понятие. Как только Чель удалось разбить написанное на отдельные блоки и перевести каждый компонент, используя существующие каталоги 150 уже расшифрованных слогов и справочник с более чем восемью сотнями известных «пиктографических» глифов, у нее стали складываться предложения.

Здесь встречались слова, хорошо ей знакомые, как, например, йяб – его до сих пор использовали в современном к’виче, и означало оно «дождь». Другие же, как, к примеру, вулий , переводились только приблизительно, поскольку не имели точного эквивалента в английском языке. «Снести», «разрушить» было близко по смыслу, но исчезала религиозная составляющая, вкладываемая в это понятие древними майя. Помимо уже расшифрованных, ученым были известны еще примерно 150 глифов, смысл которых пока оставался загадкой; кроме таких, на первой же странице кодекса были еще и знаки, которых Чель прежде не видела вообще. Она подозревала, что после реконструкции полного текста новой рукописи ее коллегам придется поломать голову над смыслом многих десятков совершенно новых для них глифов.

Три часа спустя ноги Чель совершенно затекли, а глаза были раздражены до такой степени, что ей поневоле пришлось сменить контактные линзы на столь нелюбимые очки. Но в итоге у них сложился перевод первого параграфа:

«Дождь приходить, нет… пропитание… половина звездного цикла… Урожай, разрушены поля, Кануатаба, срублены… деревья и… Олень, птицы, ягуар, сторож, земля, покидать… Восстановление… почва, павшие листья. Холмы осыпаются. Насекомых рой. Животные, бабочки, некуда, Священный Создатель, укрытие, духовная жизнь. Нет плоти, мы готовить…»

Разумеется, перевод слово в слово никуда не годился. Настоящий переводчик должен был передать мысль, которую стремился донести до читателя писец. Все кодексы несли на себе отчетливый отпечаток личности автора, хотя зачастую общий тон был весьма формальным. И потому Чель сделала попытку заполнить непонятные места подходящими по контексту словами или типичными парами глифов, которые встречались в других книгах. В обработанном ею виде первый параграф обрел нужную законченность и логику:

«Ни капли дождя, дающего пропитание, не упало за половину цикла великой звезды. Поля Кануатабы истощились и разрушились, деревья и трава уничтожены, олень, птицы и ягуар, хранитель земли, вынуждены были покинуть нас. Плодоносный слой почвы не восстанавливается, его больше не подпитывают опавшие листья. Склоны холмов осыпались. Только мухи еще роятся, а животные, бабочки и растения, данные нам Священным Создателем, не знают, куда укрыться, чтобы продлить жизнь своего духа. На животных нет больше плоти, из которой можно было бы приготовить пищу».

– Здесь явно имеется в виду засуха, – сказал Роландо. – Кому могли разрешить написать нечто подобное?

Чель ломала голову над тем же вопросом. Письменные памятники майя были, как правило, древними обращениями или посланиями Властителей. Придворные писцы, игравшие роль пресс-секретарей и жрецов одновременно, никогда бы не осмелились упомянуть о чем-либо, подрывающем авторитет верховного правителя.

И никогда прежде Чель не встречала летописи, повествующей о тяготах повседневной жизни. Предсказания сезона дождей были вырезаны на колоннах древних руин, содержались в «Мадридском» и «Дрезденском» кодексах, но прочитать в рукописи описание жестокой засухи – это было нечто неслыханное. Вызывать дождь считалось прерогативой Властителя, а подобная запись покрыла бы его позором за неспособность сделать это.

– Но только у обученного писца хватило бы мастерства выполнить такую работу, – заметил Роландо, указывая жестом на безукоризненный рисунок, изображавший Бога Маиса.

Чель вновь перечитала слова. Наказанием за подобные записи могла стать только смертная казнь. «Ни капли дождя, дающего пропитание, не упало за половину цикла великой звезды» . Великой звездой называли Венеру, а половина ее цикла составляла почти пятнадцать месяцев. Летописец, стало быть, повествовал о самой длительной засухе в известной ученым истории майя.

– Что ты об этом думаешь? – спросил Роландо.

– Это не просто описание засухи. Он рассказывает об истощении урожая маиса, – ответила Чель. – О смерти скота и утрате почвой плодородного слоя. Никому не разрешили бы сделать такую запись официально. По сути, перед нами хроника заката цивилизации.

– Так ты считаешь?.. – Роландо подавил горькую усмешку.

– Он пишет о коллапсе.

На протяжении всей ее карьеры главной проблемой, решение которой не переставало мучить Чель, была причина падения цивилизации ее предков в конце первого тысячелетия. В течение семи веков майя строили города и были первопроходцами в искусстве, архитектуре, сельском хозяйстве, математике, астрономии и торговле. Но затем за шестьсот лет до появления испанских конкистадоров города-государства вдруг остановились в росте, строительство замерло, а писцы в низинах Гватемалы и Гондураса перестали вести летописи. Всего за каких-то пятьдесят лет люди покинули городские конгломераты, институт Властителей был упразднен, и классический период развития цивилизации майя оборвался.

Коллеги Чель выдвигали разнообразные версии причин, приведших к упадку. Некоторые предполагали, что майя погубило пренебрежение к сохранению природной среды: они хищнически пожинали все плоды, которые могла дать земля, и никогда не задумывались о том, что вместо срубленных деревьев необходимо сажать новые. Другие заявляли, что древние майя навлекли беду на свои головы из-за постоянного участия в войнах, гиперрелигиозности и кровавых человеческих жертвоприношений.

Чель со здоровым скептицизмом отвергала такие объяснения. По ее мнению, подобные идеи проистекали из склонности европейцев считать американских туземцев более примитивными народами, чем они были на самом деле. Но в действительности в человеческих жертвоприношениях майя стали обвинять только испанские завоеватели, а сам по себе упадок цивилизации майя столетиями служил затем «доказательством», что испанцы были куда более развитой нацией, чем «дикари», которых они покорили. Отсюда проистекали и утверждения, что майя невозможно доверить самоуправление.

Чель же придерживалась той точки зрения, что коллапс был вызван природным катаклизмом – невероятной засухой, которая продлилась несколько десятилетий и сделала невозможным для ее предков крупномасштабное земледелие. Исследования, проведенные в руслах местных рек, показали, что последние годы классической эры майя были самыми засушливыми за период в семь тысяч лет. Когда продолжительность засухи превысила некую критическую отметку, города потеряли своих обитателей – майя пришлось приспосабливаться к новым условиям существования. Они стали заниматься мелким сельским хозяйством и селиться относительно небольшими группами в деревнях, подобных Киакиксу.

– Если мы сможем всех убедить, что действительно нашли описание коллапса очевидцем, – сказал Роландо, сам не слишком веря в свои слова, – это станет подлинной вехой в истории.

А Чель попыталась представить, что еще они могут обнаружить на этих страницах, вообразить, в какой степени новый кодекс поможет ответить на вопросы, считавшиеся до сих пор неразрешимыми. Рисовала в своих фантазиях тот день, когда сможет представить столь фундаментальное открытие всему миру.

– И еще: если мы сумеем доказать, что причиной упадка была катастрофическая засуха, – продолжал Роландо, – это будет крепкий удар по яйцам для всех тамошних генералов.

Когда Чель осознала правоту его слов, по ее жилам пробежала новая мощная волна адреналина. За последние три года в Гватемале вновь до предела накалились отношения между ладиносами и аборигенами. Борцы за гражданские права майя становились жертвами убийств, за которыми стояли те же самые бывшие генералы, по чьему приказу был казнен отец Чель. Политиканы дошли до того, что подняли проблему коллапса в парламенте. У майя следует отнять принадлежащие им плодородные земли, призывали они. Аборигены уже однажды нанесли окружающей среде непоправимый урон и сделают это снова, дай им только волю.

Хотелось надеяться, что новая рукопись снимет все вопросы раз и навсегда.

В кабинете Чель, вход в который располагался на противоположной от них стороне лаборатории, раздался телефонный звонок. Она взглянула на часы. Начало девятого утра. Им нужно срочно упаковать кодекс обратно в коробку и спрятать в сейф. Очень скоро по музею начнут сновать работники, которые могут что-то заметить. Риск следовало исключить полностью.

– Я отвечу, – вызвался Роландо.

– Меня здесь нет, – крикнула ему вслед Чель, – и ты понятия не имеешь, когда буду!

Но Роландо вернулся через минуту со странной улыбкой на лице.

– Звонит переводчик из больницы, – сказал он.

– Что ему понадобилось?

– Три дня назад к ним поступил пациент, с которым никто не мог общаться. Но только что они выяснили, что он говорит на к’виче.

– Ну так скажи ему, чтобы чуть позже позвонил в «Братство». Там любой сможет им помочь.

– Я, собственно, и хотел дать ему такой совет, но затем он сообщил кое-что еще: пациент повторяет одно и то же слово снова и снова, твердит его как мантру.

– Какое слово?

–  Вуй .

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Отзывы и Комментарии
комментарий