Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Канун Дня Всех Святых All Hallows' Eve
Глава 6. Воды мудрости

Когда Лестер вошла в дом на Хайгейт, по-земному времени было около пяти утра, а в Городе только начинало смеркаться. Этот слой бытия и в пространстве, и во времени мало зависит от своих земных подобий. Сам Город решает, где, как и когда должен жить каждый из его обитателей, пока не освоится в нем. Немногие поначалу понимают, что разные события могут происходить практически одновременно. Вот и Лестер еще не успела отвыкнуть от обычной временной последовательности и не могла воспринимать несколько событий сразу. Здешние старожилы, те, кто давно и свободно жил в Городе, владели иным способом познания, недоступным новичкам, но что и как скажешь о нем, если человеческий язык не в состоянии выразить возможности полновластной, искупленной человеческой природы. Лестер не слишком быстро, но и не медленно выясняла возможности своего нынешнего состояния, но объясняла их пока по-старому.

Она еще не приобрела опыта посмертия, и земные привычки еще не утратили для нее значения.

В прихожей — ей показалось, что это прихожая, — она помедлила. Пожалуй, случившееся слегка потрясло ее. Чтобы попасть в дом, она просто прошла через дверь, не открывая ее! Понаблюдать за собой со стороны не получалось; она и раньше этого не умела, и здесь пока не освоила это довольно полезное качество. Легкость перемещения в пространстве ей понравилась. Если минуту назад ей казалось, что кто-то не хочет пускать ее к Бетти, то теперь дело обстояло иначе. Раз она так легко проникла сюда, то наверное и дальше пойдет не хуже. Однако не померещился ли ей этот плач? Сейчас, кажется, все тихо. Она почти ничего не видела, однако темнота была естественной и даже приятной после призрачного, мертвенного полусвета, разлитого везде в Городе. Правда, так продолжалось недолго. Светлее не стало, но теперь она могла разглядеть впереди небольшой зал и кон-. туры немногочисленной мебели, только цвет обивки никак не удавалось разобрать. Лестер даже вздрогнула от острой тоски по своим любимым вещам, оставшимся в их маленькой квартирке. Именно это ощущение вернуло ее к действительности. Так бывает, когда человек просыпается в незнакомой обстановке и мгновенно понимает, насколько все вокруг чуждо ему. Ее совершенно не интересовало, как обставила леди Уоллингфорд свою гостиную, но раз уж она все равно видит в темноте… Она еще некоторое время постояла, но не услышала ни звука.

У себя наверху в этот момент Бетти действительно перестала плакать. Ее мучители ушли, оставив ее в полном изнеможении. Мать отправилась к себе в комнату, чтобы расшифровать запись отчета Бетти. Она начала стенографировать давным-давно, во время их первых с Клерком экспериментов, теперь это просто вошло в привычку. Нужда в записях отпала, когда выяснилось, что Саймон все помнит и так. Поначалу он мог забыть какую-нибудь деталь, но уже давно об этом и речи не было. Он даже не интересовался, что она пишет, и вообще все чаще поручал ей всякую черновую работу. Но она продолжала делать то, что считала нужным.

Клерк, выйдя из комнаты Бетти, медленно направился к лестнице. Ум его пребывал в некотором замешательстве. В первый раз за последние годы, сообщая мировые новости, Бетти ни разу не упомянула его имени. Это было странно. Возможно, какая-нибудь случайность помешала его появлению на первых полосах газет. А может быть, она слишком устала, чтобы пересказывать все.

Или он сам… Нет, о таком он даже думать не хотел. Он давно чувствовал, что пора окончательно отправлять его подопечную в иной мир. Она осмотрится на месте, и постепенно расскажет обо всем, что узнает сама; у него отпадет нужда пользоваться не всегда понятной, а иногда и недостоверной информацией из газет. До сих пор ему ни разу не удалось протолкнуть ее подальше во времени.

Если он пытался это сделать, то по возвращении она только стонала: «Дождь! Дождь!» На нее обрушивались буквально потоки воды, словно само время превращалось в дождь и заливало, или даже смывало все. Когда Бетти совсем переселится в тот мир, все пойдет по-другому. Ей не будут мешать мысли о возвращении, она привыкнет к дождю, пройдет сквозь него, и сообщит наконец, что находится по ту сторону водяной завесы.

Можно и сейчас заставить ее, но тогда есть риск, и немалый, что она не выдержит, а терять ее ради простого любопытства нельзя ни в коем случае. Лицо его прояснилось, он дошел до лестницы и начал спускаться. Вставала луна, но свет ее пока не попадал в окна, прихожая. внизу тонула в темноте. На полпути он внезапно остановился. У подножия лестницы кто-то был.

В отличие от Лестер, Саймон не мог видеть в темноте.

Никакая магия не могла даровать ему возможностей посмертного бытия. Он не верил, что смерть может застать его врасплох, он долго и упорно готовился к самым невероятным опасностям. Несколько раз слуги по его приказу устраивали настоящие покушения, и он всегда справлялся с ними. Но тем самым он отгораживался и от возможностей, которые открывает человеку только смерть. Он не мог отдаться ей так же просто, как тот, другой сын еврейской девушки. Тот другой отказался сотворить чудо и спасти себя. Он принял смерть в неведении и боли, разделив удел всех остальных людей на земле. Клерк считал это его провалом и твердо намеревался избежать и боли, и неведения. Так что теперь он мог рассчитывать только на собственные силы.

Он увидел, как внизу слабо светятся чьи-то глаза. Он мог бы сообразить, что это значит, но не сообразил. Он даже не понял, что перед ним женщина, вернее, призрак женщины. Что-то осмелилось явиться в его дом незваным. Он принял пришельца за одно из меньших созданий иного мира. Иногда, совершая древние магические обряды, он видел их, а пару раз что-то увязывалось за Бетти без ее ведома, и потом некоторое время маялось в прихожей. Создания эти, как правило, лишены человеческой формы, обычно они являются в обличье маленьких чудовищ — вроде крыс, кроликов, обезьян или змей, или даже карликовых грифов, жуков или пауков. Но это лишь иллюзия формы — на самом деле они не имеют к животным никакого отношения.

Если бы природа животных позволяла осуществлять магическую связь, он давным-давно воспользовался бы ими для своих целей. Однажды, много лет назад, он пытался проделать это с обезьяной, но связь оборвалась, как только животное погибло. Из-за отсутствия развитой души они, если и живут после смерти, то только собственным прошлым. Саймон предположил, что и на сей раз к нему пожаловал какой-нибудь призрак из полинявших древних монстров. Теперь оно ждет его распоряжений. Бесполезно спрашивать его имя или род: эти твари только смущаются от подобных расспросов и все равно не могут ничего сказать. Они ведь и сами не знают, что они такое, в лучшем случае, могут сообщить, зачем оказались здесь. Стоя на верхних ступеньках лестницы и презрительно глядя вниз, Саймон спросил:

— Что ты здесь делаешь?

Лестер увидела Саймона, едва он появился на верхней площадке. Огромная фигура в плаще навела ее на мысль, что перед ней наконец кто-то из настоящих жителей ее нового Города и что именно ради этой встречи ее и тянуло войти в дом. Может быть, это один из тех, кого она все время ждала увидеть. Детские воспоминания об ангелах — она уже не помнила, в какой сказке или на какой картинке видела их — смешались со взрослыми мечтами о герое, гении, завоевателе, хозяине. Лестер, подобно многим жизнелюбивым, но неудовлетворенным женщинам, иногда хотелось встретить великого человека, который стал бы направлять ее. Только тогда уж он должен быть воистину велик (так подсказывала ее невинность), а мужчина это будет или женщина — не столь важно. Однако стоило ей влюбиться, как эти смутные мечтания развеялись, словно дым. Одно дело подчиняться придуманному повелителю и совсем другое — реальному Ричарду. Сам-то он едва ли стремился к подобному отношению, а если два-три раза у него и возникало желание поруководить, она все равно отчаянно сопротивлялась. И вот внезапно к ней вернулись юношеские мечты. Лестер вглядывалась в это лицо аскета, и оно казалось ей куда значительнее обычных человеческих лиц.

Но когда он заговорил, она едва расслышала вопрос.

Голос, который Джонатан счел суховатым, для Лестер оказался слишком густым. Она не удивилась — возможно, так и должны разговаривать богоподобные существа. Но смысл вопроса она все же уловила и ответила таким жалким голосом, какого не предполагала у себя до сей поры:

— Я Лестер. Я пришла повидать Бетти.

В этом писке Клерк все-таки разобрал что-то похожее на «Бетти». Он спустился на пару ступенек, пристально вглядываясь. Вон там, думал он, темнота погуще, значит, что-то действительно притащилось за Бетти, хотя и непонятно, зачем. Это его немного озадачило. Впрочем, что бы оно ни было, может убираться обратно. На обезьяну не похоже и на крысу тоже… скорее это человеческий контур, только уж больно грубо сработанный. Он поднял руку, начертал в воздухе магический знак, требующий от чужака беспрекословного подчинения, и властно спросил:

— Зачем?

Магия подействовала, но характер Лестер внес свои коррективы. Сила заклинания могла бы просто поглотить Лестер или подчинить, зацепившись за эмоциональную вспышку недавнего необдуманного проклятия, но теперь оказалась нейтрализованной чистотой ее намерений.

Что привело ее сюда? Желание помочь? Ну, можно сказать и так. Она проговорила:

— Помочь… — и замолчала. Как-то неловко говорить о помощи этому властному человеку на лестнице. К тому же, оказавшись выраженным, намерение немного потускнело. Вспомнив о тех случаях, когда она действительно могла бы помочь Бетти, но не сделала этого, Лестер испытала такие же ощущения, какие испытывала в жизни, когда краснела. Вот на эти смутные воспоминания и обрушилась сила магического знака. Прихожая внезапно наполнилась тенями Бетти и самой Лестер. Она и подумать не могла, что им так часто приходилось встречаться в жизни, а главное, что она так часто отказывала бедняжке в помощи. Множество зыбких фигур двигались, общались между собой Стоило ей остановить на них взгляд, как они разом уплотнялись, выделялись среди прочих, становились явью. Она видела, как забывает о Бетти, унижает Бетти, презирает Бетти — в саду, в классе, на улице, даже в этой прихожей. Образы были такими живыми, что она забыла про фигуру на лестнице.

Кто бы мог подумать, что в прошлом их отношения таили столько эмоций! На какой-то момент весь этот призрачный мир стал реальнее того, который она все еще по привычке называла настоящей жизнью. На себя она не смотрела, а видела только Бетти — вот она говорит что-то жалобное, вот робко протягивает руку или просто смотрит на нее жалобными глазами. Лестер попыталась отмахнуться от образов. Голова у нее закружилась, она Словно вертелась среди них на какой-то инфернальной карусели. Ах, если бы хоть одна из них была настоящей Бетти, Бетти, к которой она пришла, Бетти, которой она — глупая! — собиралась помогать. Там, где раньше она отказывала в помощи, ей впору было теперь просить о помощи самой. С ужасающей ясностью Лестер поняла, что единственной причиной ее равнодушия была лень и безразличие. Она не замышляла злое, и если и согрешила, то не поступком, а своим духовно безграмотным естеством, и хлынувшие слезы как нельзя лучше подтвердили это. Зато сразу вслед за раскаянием ее подхватил восторженный порыв: она больше не разбиралась, кто давал, кто принимал помощь, она просто нуждалась в ней сама, нуждалась так, как никогда до этого. Она порывисто протянула руку навстречу робкому полужесту Бетти, но какой бы реальной ни казалась фигура рядом с ней, никакого прикосновения Лестер не ощутила.

Пальцы зримо касались чужой ладони, но находили лишь пустоту, и Бетти снова убегала от нее по садовой дорожке, по улице, по этой прихожей, по бесконечному коридору. Смутное, так и не нашедшее выражения при жизни чувство симпатии к Бетти позволили Лестер окликнуть беглянку. Она закричала с такой мольбой в голосе, которой совсем не ожидала от себя:

— Бетти! Пожалуйста! Бетти!

Первый же звук ее голоса мгновенно уничтожил все призрачные фигуры, она оказалась в одиночестве. Но теперь Лестер твердо знала, где находится Бетти, знала и то, что все ее надежды тоже сосредоточились там. Мечты о герое исчезли без следа, желание немедленно видеть Бетти заставило Лестер забыть о том, кто стоял на верхней площадке лестницы. Она помчалась наверх, и как только начала двигаться, тут же исчезла из поля зрения Клерка. Он даже не ощутил, когда она прошла мимо. Для него гротескный человеческий образ вдруг съежился, заколебался и исчез, слабое свечение глаз погасло. Он презрительно повел плечом. Очевидно, бедный странник из иного мира, конечно, поменьше человека или ангела, не смог вынести заданного им вопроса и превратился в ничто прямо на глазах. Саймон действительно заметил, как содрогнулось новое мистическое сердце Лестер — но процесс искупления оказался от него скрыт. В тот миг, когда она приблизилась к истинной жизни Города, он посчитал, что призрак испарился. Спокойно спустившись по лестнице, Саймон открыл дверь и вышел в земную ночь.

А Лестер, не открывая дверей, вошла в комнату Бетти. На этот раз она осознала, что проходит сквозь дверь, но не посчитала ее серьезной преградой. Дверь осталась дверью, она не истончилась и не превратилась в тень, просто через нее лежал самый короткий путь. Открывать ее значило бы терять время. Она быстро осваивала возможности своего нового состояния. Вряд ли ей удалось бы теперь так же просто преодолеть пустые комнаты или туманные фасады из ее предыдущего опыта, но в этом реальном мире она могла действовать, и действовала решительно. Поэтому она просто прошла через дверь. Перед ней распростерлась на постели неподвижная Бетти.

Лестер прекрасно видела ее в темноте. Она подошла и остановилась в ногах девушки.

Пожалуй, ей еще не доводилось видеть настолько замученного и увядшего человека. Живая Бетти лежала с закрытыми глазами, едва дыша. Если бы время от времени ее тело не сотрясали конвульсии, ее вполне можно было счесть умершей. Мертвая Лестер смотрела на кажущуюся мертвой Бетти. Сердце ее упало: на какую помощь она могла надеяться здесь? Откуда в этом полуживом теле возьмутся силы, если она уже не способна помочь самой себе? Того и гляди Бетти умрет, тогда — конец всем надеждам. Вот и с этим примирением, как и с Ричардом, она слишком промедлила. Оттолкнула Ричарда? не притянула Бетти. Перед ней результаты собственного выбора. Она подумала: «Но так нечестно. Я же не знала», — и тут же пожалела об этом. Нет, знала. Ну разве не была уверена насчет Ричарда? Чтобы прекратить их вечные ссоры-примирения, требовалась справедливость особого рода, какого именно — она пока не понимала, но про Бетти знала все. Она была тогда слишком молода.

А молодость часто бывает жестокой. Ее отказ был холодным и определенным, таким же холодным и определенным, как тело, на которое она смотрела сейчас. Смерть для смерти, смерть к смерти, смерть в смерти.

Занавески на окнах были откинуты. Поднималось солнце, в комнате постепенно светлело. Лестер продолжала стоять, потому что ничего другого ей не оставалось.

Она ничего не хотела, ни к чему не стремилась. Ей было некуда идти. Об Эвелин она не думала. Она знала, что ничего не сможет сделать, если не обретет помощи, а единственная ее надежда бессильно простерлась перед ней. Внезапно она осознала, что в дверь уже давно стучат.

В комнату вошла служанка и остановилась на пороге. Она взглянула на Бетти, она оглядела комнату, посмотрела прямо на Лестер и не увидела ее. Лестер окинула ее равнодушным взглядом, как посторонний и неуместный предмет. Сейчас была важна только Бетти, а Бетти как раз лежала на постели и не подавала признаков жизни.

Служанка вышла. Утренний свет стал ярче.

Внезапно Бетти открыла глаза и посмотрела на Лестер. Тихий, неразличимый для смертных ушей голос назвал ее по имени.

— Да, — отозвалась Лестер и поняла, что ее не услышали. Глаза раскрылись шире, голос прошелестел:

— Лестер! Но ты же умерла… Вы с Эвелин умерли, — Бетти помолчала и добавила едва слышно:

— Я так рада, что Эвелин умерла.

Глаза закрылись. Изнеможение поглотило ее.

Лестер расслышала радость в этих гаснущих звуках.

Она совсем забыла про Эвелин, но совместные странствия по призрачному миру успели создать легкое ощущение дружеской связи, и враждебная радость Бетти наполнила ее страхом. Она смутно догадывалась о том ужасе и отчаянии, которые ожидают мертвых, оставляющих позади себя только такую радость. Им ни за что не обрести так необходимой здесь доброжелательности людей, которых они знали при жизни. Есть, конечно, не праведно замученные или убитые — возможно, их ждет великое утешение. Но для обычных мужчин и женщин такая радость вместо последнего причастия — ужасный груз. Лестер даже ощутила на миг, как весь Город — призрачный или земной, а может, оба они в подлинном единстве — испустил слабый вздох. Неужели и в нем слышалась радость? О чем? О смерти Эвелин? О ее собственной смерти? Неужели это все, что могут дать ей Бетти и вся земля? Вздох облегчения, потому что она ушла? Все ключи были у той, что лежала на постели.

Если она могла сказать так об одной, то как же другому духу не подумать, что и его могут отринуть подобным образом — гаснущим голосом и сомкнутыми глазами выбросить из сознания, от которого так много зависело.

Лестер благоговела при мысли о том, сколько на самом деле зависело от этой бледной девушки — какая власть вечного приговора сосредоточилась в этом сердце. Суд, приговор, палач скрывались за этими закрытыми глазами. Ну уж нет! Горячность, которую она не раз испытывала в жизни, вновь захлестнула Лестер с головой. Ей хотелось разбудить, растолкать Бетти, заставить ее говорить, помогать. Только теперь она знала, что горячится напрасно. Это в прошлом она могла пререкаться с Ричардом — но там все было по-другому. Там в основе лежало доступное ей представление о любви, правильное или не правильное, но все равно другое. Они никогда не позволяли себе ссориться на людях. Лестер не позволяла. А сейчас она была именно на людях, на виду у всего этого духовного Города, хотя изо всех его обитателей перед ней находилась только Бетти. Поэтому она просто ждала, она и должна была ждать. Что бы там ни поднималось в ней, она ждала. Дом, земной, теплый, освещаемый огромным светилом, все еще оставался для нее частью Города, во всяком случае, до тех пор, пока в нем оставалась Бетти. Все зависело от Бетти, но и сама Бетти зависела от чего-то. Лестер еще не знала, от чего.

Дверь комнаты снова открылась. Вошла леди Уоллингфорд. Она подошла к постели, наклонилась над Бетти, пощупала виски и запястья, поправила одеяла, потом подошла к окну и задернула занавеску, чтобы солнечный свет не падал на лицо дочери. Она стала обходить вокруг кровати, и Лестер подалась было назад, но тут же одернула себя. Ни к чему. Она стала другой, хоть и не знала, какой именно. Но теперь совмещение тел в пространстве вовсе не означало соприкосновения. У нее возникло слабое ощущение, такое же, как когда она проходила сквозь дверь, будто паутина задела ее; глаза моргнули и прояснились. Леди Уоллингфорд прошла сквозь Лестер, только и всего. Окинув комнату взглядом профессиональной сиделки, леди Уоллингфорд вышла.

Тело и видимость тела снова остались наедине. На улице заработал мотор и отъехал автомобиль. Леди Уоллингфорд отправилась в Холборн. Туда же направлялся сейчас Ричард, а Джонатан ждал в своей комнате, в тщетной надежде услышать хоть слово от Бетти. А за ними три континента глухо переговаривались о трех великих вождях, и два растительных подобия Клерка раскачивали по его единственной воле огромные толпы, а сам он готовил себя к действу, которое на его языке называлось «отсылкой», другими словами — к убийству.

Когда шум автомобиля смолк вдали, Бетти села. Глаза ее, яркие в тени, посмотрели на Лестер с нежностью и затаенным весельем. Она откинула одеяла, села на край постели и сказала:

— Привет, Лестер! Что ты тут делаешь? — голос прозвучал удивительно дружелюбно, Лестер не могла этому поверить. — Все равно, так приятно тебя видеть.

Как ты? — продолжала Бетти.

Лестер ждала чего угодно, только не этого. Она ведь не видела другой Бетти, проходящей, пританцовывая, по улицам Города, не догадывалась о свежей радости, естественной для этого места. Она слышала только высокий крик с вершины холма, и теперь узнала голос — именно так он и должен звучать в дружеской беседе. Она тут же поняла, что Бетти умеет здесь больше, чем она.

Неудивительно, что ее послали сюда за помощью. Она во все глаза смотрела на девушку, единственную, не считая Эвелин, чей голос так легко достигал ее слуха здесь, и наконец проговорила, надеясь, что собеседница тоже услышит ее:

— Не так, чтобы очень хорошо.

Бетти тем временем встала. Она собиралась подойти к окну, но слова Лестер остановили ее.

— Что случилось? — спросила она. — Я могу тебе чем-нибудь помочь?

Лестер поглядела на нее. Без всякого сомнения, перед ней Бетти, но Бетти веселая, Бетти радостная, почти счастливая. В голосе не слышно ни малейшего страдания, одно только искреннее желание помочь. Вот только попросить о помощи оказалось не так-то легко.

Ощущение рокового судилища не уходило, чудесное превращение Бетти не отменяло приговора. Малейшее движение руки, легчайший поворот глаз могут опять вернуть каменную безысходность. Просить, умолять о милости… Лестер это совершенно несвойственно. Но ведь ей нужна помощь, нужна так, что мешкать просто нельзя. И она сказала:

— Да, можешь.

Бетти светло улыбнулась ей и беззаботно ответила:

— Хорошо, тогда расскажи мне, в чем дело.

И Лестер довольно беспомощно начала:

— Все это время… все это время в школе и потом. Без тебя мне с этим не справиться.

Бетти наморщила лоб. Потом проговорила немного удивленно:

— В школе? Лестер, я всегда любила тебя в школе.

— Может, ты и любила, — ответила Лестер, — но ты же помнишь, по моему поведению нелегко было заметить, чтобы и я отвечала тебе тем же.

— Разве нет? — удивилась Бетти. — Я знала, тебе не очень-то хотелось со мной дружить, но почему ты должна была этого хотеть? Я же была маленькая и, кажется, довольно занудная. Насколько я помню, ты очень благородно со мной обращалась. Но я мало что помню. Да и зачем вспоминать? Я так рада, что ты пришла повидаться со мной.

Лестер начала понимать, что все как-то не так. Она собралась просить прощения, но похоже, этого мало.

Надо еще, чтобы сопротивляющееся сознание Бетти увидело правду. Образы прошлого (если, конечно, это образы, а не само прошлое) перестанут кружить ее в своем водовороте только когда сама Бетти отпустит их.

Сейчас их не видно, но стоит ей выйти за дверь, как они снова закружат ее. Лестер не понимала, откуда взялась эта новая Бетти, но Город не позволял тратить время на обычное земное недоумение. Она же слышала голос с вершины холма, она хотела, чтобы и ее голос звучал так же. Тот голос принадлежал Бетти, и если сейчас перед ней та же самая Бетти, она должна понять. Лестер заставила себя произнести самые горькие слова, которые ей только доводилось выговаривать в жизни:

— Постарайся и вспомни.

Взгляд Бетти притягивал солнечный свет за окном.

Она с усилием отвела глаза, чтобы повнимательнее присмотреться к Лестер, и сказала быстро и страстно:

— Лестер, ты плакала!

Лестер ответила, не в силах скрыть раздражения:

— Сама знаю, что плакала. Я…

Бетти перебила ее.

— Ну, конечно, я вспомню, — сказала она. — Я просто не понимаю, что именно должна вспомнить? — она улыбалась, и за этой улыбкой отчетливо проступила та нежность, к которой так стремилась вся ее смертная жизнь и в которой ей было отказано. Лестер захотелось удрать, спрятаться, по крайней мере закрыть глаза. Она сдержалась — дело того требовало — и сказала:

— Вспомни, как я обращалась с тобой в школе. И потом.

В наступившей вслед за тем долгой паузе Лестер ощутила первые смутные признаки тихого восторга, который таил мир ее новой жизни. Тревога не пропала, страх не стал меньше, просто происходило то, что должно было происходить. Кем еще она могла стать здесь, если не жертвой своей жертвы? Но, к счастью, она оказалась здесь, в этом мире, рядом со знакомым, расположенным к ней человеком. Мало того, что человек этот прекрасно ориентировался в этом мире, он еще и счастлив здесь, и даже воздух вокруг него звенит от радости. Она узнала эту радость, почувствовала ее, как чувствует лежачий больной наступление лета. Сама она еще не была счастлива, пожалуй, она даже не встречала этой разновидности счастья, но ожидая его, вспомнила, как один-два раза испытывала нечто подобное с Ричардом — в ту ночь, когда они расстались под уличным фонарем, в тот день, когда они встретились на мосту. Всего лишь мгновения, но они, оказывается, тоже принадлежали к этому миру. Правда, и те греховные времена, что кружились вокруг нее, никуда не делись. На сердце у нее стало спокойно. Если она должна идти, значит, должна; может быть, этой порхающей радости позволят отправиться вместе с ней. Врожденное благородство Лестер поднимало голову. Маленькая, хрупкая фигурка у окна была ее судьей, но она же была и центром этого мира, его источником. Совсем немного оставалось до прихода собственной радости, и чтобы Бетти смогла разделить с ней всю полноту момента, Лестер воскликнула:

— Ну вспомни! Вспомни же!

Бетти спокойно стояла и внимательно смотрела на нее. До сих пор небеса ее счастья здесь оставались безоблачны, ни одна тучка из ее смертной жизни не пятнала небосвод, кроме редких случаев, вспоминавшихся смутно, как неприятные сны. Теперь она настроилась вспоминать, потому что этого, кажется, от нее добивались, вспоминать нечто, о чем впоследствии можно будет с удовольствием забыть. Ей казалось, что они тратят попусту это сияющее утро, но видно, ничего не поделаешь.

Как только она поняла, что этого хочет Лестер, она захотела того же: так проста любовь-в-раю. Она стояла и думала. Она все еще улыбалась, хотя теперь улыбка стала чуть серьезнее. Она сказала:

— Но откуда ты можешь знать?

— Я знаю вполне достаточно, — ответила Лестер.

Улыбка Бетти исчезла. Она сказала гораздо серьезнее:

— Мне кажется, Эвелин была очень недоброй. Хотя, наверное, ей просто нравятся подобные вещи. Нет, это не о том, мы же не о ней должны думать. Ладно. Сейчас.

Ну вот, все и сделано.

— Ты вспомнила? — воскликнула Лестер, и Бетти, рассмеявшись, ответила ей:

— Дорогая, какая же ты серьезная! Да, я вспомнила.

— Все? — настаивала Лестер, и Бетти, взглянув ей прямо в глаза, так что Лестер пришлось посмотреть в сторону, ответила:

— Все, — и добавила:

— Как хорошо, что ты попросила меня. Думаю, сама я никогда не захотела бы вспомнить до конца, а тут ты попросила меня, и я просто вспомнила, и теперь мне нет дела до того, что тогда было. О Лестер, ты так добра ко мне!

У Лестер слезы навернулись на глаза. Фигура Бетти потеряла четкость и пришлось моргнуть, прогоняя слезинки. Они посмотрели друг на друга, Бетти засмеялась, и Лестер почувствовала, что вот-вот тоже засмеется, но все еще пыталась настоять на своем:

— И все равно!..

Бетти приложила ладонь к ее губам, но Лестер снова не ощутила прикосновения. Они видели и слышали друг друга, сердца их узнали друг друга, и они могли свободно делиться друг с другом добрыми чувствами в этом открытом Городе, но установленные для каждой из них пределы все еще разделяли их. Одна была мертва, другая нет. Рука Бетти тихо опустилась. Обе уяснили для себя суть закона и подчинились ему. Бетти подумала: «Конечно, ведь Лестер погибла», — и тут же сказала вслух:

— Но ведь я была так рада, что Эвелин убита, — голос у нее задрожал, она потрясенно поглядела на Лестер. — Как же я могла?

Лестер к этому времени опять успела забыть об Эвелин, но теперь снова вспомнила, и вдруг поняла, что Эвелин бежит сюда, к ней, к ним обеим. Она словно оказалась на другом конце бесконечной улицы, по которой всю жизнь спешила Эвелин. Вместе с Бетти она была теперь целью и на расстоянии чувствовала, как торопится Эвелин, она вот-вот будет здесь. Лестер вскинула голову, почти так же, как тогда, впервые услышав крик с вершины холма, и вызвав из небытия голос, который так любил Ричард и которого обычно не смел ослушаться, быстро проговорила:

— С Эвелин я справлюсь сама.

Бетти ответила, наполовину смеясь, наполовину смущенно:

— Не знаю, почему, только она все еще немного пугает меня. Я же не хотела ее смерти. Просто она так перемешалась со всем тамошним. Об этом как-то не думается, когда я здесь, — не было необходимости объяснять, где это «здесь». Их сердца, говорившие друг с другом напрямую, и без того все понимали. — Но в последнее время все равно приходилось думать. Теперь, когда ты заставила меня вспомнить, это уже неважно. Побудь со мной еще чуть-чуть, ладно, Лестер? Я знаю, не тебе решать, что будет. Всякое бывает. Но пока ведь можно… Я чувствую, меня ждет что-то очень трудное, но не хочу зря волноваться.

— Конечно, я побуду — если смогу, — сказала Лестер. — Только не понимаю, чего тебе волноваться?

Бетти села на край постели и снова улыбнулась Лестер. Потом она начала говорить, словно сама с собой или убаюкивая ребенка.

— Я знаю, что не должна волноваться, — говорила она, — когда думаю об озере. По крайней мере, мне кажется, что это озеро. Слишком оно широкое для реки.

Наверное, я и правда была очень маленькая, потому что, понимаешь, мне всегда казалось, будто я только что выплыла из него, а это же чепуха. Но иногда мне почти верится, что так и было, потому что я вспоминаю каких-то рыб в глубине, только не могу их описать. Они меня не замечали, а одна, с рогом на голове, все кружилась вокруг, все подныривала под меня. Видно было очень хорошо, порой я даже не понимала, где я. Может, тонула? Только я о себе совсем не думала. А потом рыба опять нырнула, и я почувствовала, как она поднимает меня на своей спине; вокруг забурлила вода, и я оказалась на поверхности. Там я и лежала. Солнце светило, и я плыла под солнцем, как будто купалась в самом солнечном свете, и наконец увидела берег. На уступчике стояла женщина. Я не помнила, кто она, но теперь ты попросила меня вспомнить, и я знаю — это няня, которая была У меня, но очень недолго. Она нагнулась и вытащила меня из воды. Мне не хотелось выходить. Но она мне нравилась, она была мне почти как настоящая мать, и она сказала: «Вот так, дорогуша, теперь никому этого не нарушить. Ну и слава богу».

А потом я уснула, и это, наверное, самое раннее мое воспоминание. После этого помню только, как иногда проезжала по Лондону, и видела Темзу, и белых чаек.

Все они были в той стороне, где озеро, и в другой стороне тоже, но о ней я только начинаю вспоминать. И ты тоже из той страны, Лестер, немножко.

— Я? — горько сказала Лестер. Разве она может принадлежать к этому миру света и красоты? Но в тот же миг она подумала о глазах Ричарда на углу в Холборне — и еще, перед тем, как… как она умерла? Ричард приходил встречать ее, и тогда, стоило ему появиться, сердце переполнял восторг. Бетти опять заговорила:

— Я теперь вижу, что и ты тоже, и это правильно. Вот почему я бегала за тобой — как же я тебе надоедала! — но это неважно. Я столько раз волновалась попусту, особенно из-за головной боли — там были такие места, в которых, я точно знала, у меня обязательно разбаливается голова, а еще из-за Эвелин. Насчет Эвелин — это было, конечно, глупо. А потом был еще этот дом…

Она остановилась и зевнула. Потом прилегла на подушку и подобрала ноги, не переставая говорить:

— Я теперь слишком сонная, чтобы вспомнить все про этот дом… А потом еще и Джонатан. Ты знаешь Джонатана? Он был так добр ко мне. Как-нибудь мы пойдем и посмотрим на ту Темзу, ты, я и Джонатан…

Глаза у нее закрылись, руки бессильно вытянулись поверх одеяла. Она проговорила так, что Лестер едва расслышала:

— Прости, пожалуйста. Мне так хочется спать. Только не уходи. Джонатан придет… Не уходи, пока можно. Так славно, что ты здесь… Хорошо, что ты пришла… Джонатан сможет… Милая Лестер… — неуверенным жестом она попыталась поправить одеяло, но так и не закончив движения, заснула.

Лестер ничего не поняла. Откуда этой незнакомой, счастливой Бетти знать ее? Она говорила так, словно жила одновременно двумя жизнями, причем каждая казалась сном для другой. Наверное, одна из них — фантазия. Обидно, потому что именно из нее пришла эта другая, счастливая, веселая и живая Бетти. Но теперь Лестер слишком остро воспринимала обе эти жизни, и не хотела рисковать, отказывая в реальности хотя бы одной из них. В ее собственной единой жизни тоже было нечто похожее — милосердная, восторженная жизнь света и радости и тяжелая, угрюмая жизнь горечи и ненависти.

Может, воспоминание о собственной глупости и показало ей Бетти такой… нет, не в этом дело. Бетти менялась, она уходила в смерть, она становилась тем, чем уже была Лестер. Краска сошла со щек, поблекла сладкая невинность сна, а бледность изнеможения и страдальческие складки усталого беглеца проступили сильнее. Руки едва заметно теребили край одеяла. Она была, как говорят, при смерти.

— Бетти! — позвала Лестер. Никакого эффекта. Теперь изменения коснулись уже всей комнаты: солнечный свет потускнел, сила и радость ушли из нее. Перед Лестер на постели лежала именно та девушка, от которой она, бывало, привычно отворачивалась. Ни рукам, ни голове больше нельзя доверять, они не могут судить. Но они уже рассудили. Каким сложилось отношение Лестер в другом состоянии, таким оно и осталось. Она совершенно точно знала, что Бетти… простила ее. Улыбка, теплота, расположение означали прощение. Странно, Лестер как будто не обратила на это внимания. А не могла ли она так же проглядеть и Ричарда? Она улыбнулась. Вот новость! Проглядеть Ричарда? И его прощение? Прощение этого тяжелого, несносного, обожаемого существа?

Пусть только он придет к ней, и тогда она покажет ему, что значит прощать. Им не раз случалось «прощать» друг Друга, но жертве это приносило мало радости. Теперь другое дело. Теперь, получив соизволение свыше, она знает. А если Ричард простит, как уже простила Бетти, то чем хуже остальные? Остальные тоже простят, если будет на то высшая воля. «Тем самым, — как там дальше? — на веки вечные я прощаю тебя, ты прощаешь меня».

Вином и хлебом называлось это в поэме. Пусть так и называется. А пока ей остается только ждать, и пусть случится то, что должно случиться. Ей поручили присматривать за Бетти, вот она и будет присматривать. Она должна ждать.

Все время с тех пор, как Лестер вошла в дом, несчастная душа Эвелин тоже ждала. Сначала она чуть не отправилась вслед за Лестер, но не посмела. Присутствие пустого Города пугало ее, но оказаться запертой в этом доме вместе с Лестер и Бетти — еще хуже. Насчет Лестер — ладно, а вот с Бетти — точно. Она ненавидела свою жертву, и мысль оказаться с ней наедине вроде бы должна устраивать ее, а вот поди ж ты, не устраивает!

Лестер она тоже ненавидела. Лестер опекала ее, но она имела на это право, потому что у нее хватало сил, вот она такой и была. Нет, и с Лестер она не смогла бы высидеть в этом мрачном доме. С тех пор как Эвелин пробежалась за Бетти, ей стало полегче, хотя она и упустила ее. Улица, по которой она бежала, когда миновала холм, та улица, на которой она сейчас находилась, казалась как-то ближе, надежнее других. Кажется, здесь можно рассчитывать на какую-нибудь поживу. Во всяком случае, больше похоже на Лондон. Дом — это, наверное, высшая точка, войди она туда, так бы и оказалось. Только она не посмела. Лестер нельзя доверять: Лестер и Ветти вполне годятся, чтобы изобрести какую-нибудь пакость против нее.

В конце концов, она рада, что не поймала Бетти. Лестер могла бы догнать ее, и тогда от этих двоих ей бы не поздоровилось. Они небось думали, что она кинется в этот дом — а она и не кинулась… она слишком умна для этого — да и для них тоже. Она отошла на несколько шагов. Нехорошо стоять так близко. Они, конечно, не выйдут, но на всякий случай… Эвелин почти видела, как они разговаривают там, в доме, и улыбаются друг другу. Она отходила все дальше, то и дело оглядываясь через плечо.

Ее лицо все еще сохраняло выражение, которое так потрясло Лестер недавно. Это была ненависть, освобожденная от смягчающей вуали смертной жизни, сама злоба, не поддающаяся смерти. Лицо Лестер, пока она находилась в доме, испытало схожие изменения, его выражение тоже утратило неопределенность. Сама она, впрочем, не догадывалась об этом, ее внимание слишком поглотила великолепная перемена, произошедшая с Бетти. Но в лице самой Бетти подобной ясности пока не было. То, что промелькнуло во взгляде Эвелин, то, что проявилось теперь в ее собственных глазах, было чистым бессмертием.

Печать Города, его первый дар мертвым, вступавшим на его улицы: здесь они становились тем, чем были, становились, казалось, навеки. С этим даром в глазах Эвелин повернула голову и медленно побрела прочь.

Она поднялась на холм и спустилась с него. Ей было все равно, куда идти, но все же что-то тянуло ее — если не в дом, то от него, — и она шла по собственным следам, медленно возвращалась, медленно спускалась и спустилась уже примерно на треть, когда издалека до нее донесся звук Имени. Вряд ли она расслышала его, до нее дошел даже не звук, а просто импульс. Протяжный крик пронесся у нее над головой и затих где-то в вечном Городе. Он не мог воздействовать на твердые земные дома или на миллионы мужчин и женщин, упорно трудящихся ради добра, не мог достичь и райских мест с их обитателями. Он звучал только над пустыми улицами, над видимостью фасадов и призрачными комнатами недавно умерших. Там проложил он свой путь. Другие странники, незримые для Эвелин так же, как и она для них, но подобные ей, сразу ощутили его — старик, ищущий разврата, юноши, ищущие пьянства, женщины, творящие зло и верящие злобе, все, кто погряз во лжи.

Изуродованный Тетраграмматон притянул их своим бесплотным щупальцем. Звуки пронеслись, взвихрились и потащили тех, кого удалось захватить, к говорящему.

Одни из них прошли совсем немного и упали, другие сдались чуть позже. Только она, самая последняя, самая слабая, самая близкая, худшая из всех, попалась основательно. Эвелин не распознала плена и продолжала считать себя свободной. Она только пошла быстрее, а потом и вовсе побежала. Чем быстрее она бежала, тем яснее становился звук. Он не обещал дружбы, в нем не слышалось приязни, но он был союзником. Ее тянуло к нему, как Лестер тянул крик с вершины холма. Души в этом месте знают свои подлинные звуки и торопятся к ним.

Что-то похожее на страх шевельнулось в ней лишь тогда, когда она поняла, что бежит уж очень быстро.

Дорога круто поднималась в гору и казалась куда длиннее, чем когда она бежала по собственному желанию. И все-таки она бежала, мчалась вдоль натянутой струны зова, почти не касаясь мостовой. Бессмертие застыло на лице, темный дух давал силу ногам. Вот она еще немного приподнялась над дорогой и полетела быстрее птицы.

Она не успевала узнавать улицы. Кажется, мелькнула Кинг-Кросс, на нее надвинулась и поглотила путаница домов Юстон Роуд, значит, она движется в сторону Холборна. Чем ближе, тем тише звучал крик. То, что на дальних улицах казалось истошным воем, вблизи стало обычным голосом. Наконец на лету она проскользнула через калитку во двор, пересекла его и оказалась возле маленького низкого оконца. Эвелин остановилась и заглянула внутрь. В небольшом зале на стульях сидели люди, а у противоположного конца, в кресле восседал мужчина и смотрел на нее. А может, и не смотрел, только она знала, что он видит ее. От огромного облегчения закружилась голова, наконец-то здесь нашелся еще кто-то.

Она даже не заметила, что продолжает потихоньку двигаться вперед, сквозь стену. К ней липла какая-то паутина, она рывком протиснулась сквозь нее. Она вернулась!

Под его присмотром она сможет навсегда вернуться в человеческий мир. Она спаслась от этого ужасного, смутного Города, и этот, сидящий на троне, пришел сюда, чтобы приветствовать ее.

Он улыбался. Она подумала — ни Ричард, ни Джонатан не допускали даже мысли такой — что видит настоящую улыбку, хотя это была все та же гримаса. Впрочем, у него был повод улыбнуться. Еще один призрак явился, значит, его призыв разнесся по всему духовному Городу.

Иначе и быть не могло. Вот только почему Бетти ни слова не сказала о его будущем? Мертвая тишина, казалось, нависла над ним, как будто он — неопытный маг, допустивший ошибку в простом заклятии. Хватит. Пора посылать своего предвестника. Тем более что тишина наконец заговорила. Вон из стены торчит ее первое слово — пока одно, но скоро последует и продолжение. Он въедет туда под их крики. Он победит еще один мир.

Обмен улыбками — впрочем, о каких улыбках может идти речь, если собеседники не испытывают друг к другу ни малейшего уважения? — обмен имитацией улыбок состоялся. Каждый из них изменил естеству Города, того самого, внутри которого они находились, каждый из них хотел пробить в нем брешь. И она открылась, выведя каждого из них точно навстречу друг к другу. Любовь к любви, смерть к смерти, брешь к бреши — таков порядок в Городе, такова его природа. Она соединила Лестер и Бетти, Ричарда и Джонатана, Саймона и Эвелин; так решил Город. Какую форму она примет теперь — зависит от них. Шум Лондона — разговоры, уличные звуки, гудки машин — почти не долетал сюда. В тишине зала мужчина сказал женщине:

— Ты мне скоро понадобишься.

И она ответила:

— Забери меня отсюда.

— Скоро заберу, — кивнул он и встал.

Именно в этот момент Ричард понял, что выходит из зала.

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть