Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Обман Deception on His Mind
Глава 2

Рейчел Уинфилд решила закрыть магазин на десять минут раньше, и это решение не вызвало у нее ни малейших угрызений совести. Ее мать ушла из магазина еще в половине четвертого – это был тот день недели, когда она регулярно «приводила в порядок голову» в парикмахерской косметического салона «Море и солнце» – и, хотя она оставила четкие инструкции о том, что следует делать для пополнения кассы, за последние полчаса ни один покупатель и ни один праздно шатающийся не переступили порога магазина.

У Рейчел были дела поважнее, чем наблюдать за тем, как большая стрелка настенных часов медленно тащится по циферблату, поэтому она, проверив замки витрин и убедившись, что они хорошо закрыты, заперла на засов входную дверь. Повернув висящую на двери дощечку с надписью «Открыто» на другую сторону, где была надпись «Закрыто», она прошла в подсобку и там из тайника, устроенного за ящиками с мусором, извлекла коробку в подарочной упаковке, которую все это время тщательно прятала от матери. С коробкой под мышкой быстрым шагом двинулась в аллею, где обычно стоял ее велосипед, и аккуратно положила коробку в багажную корзину. Потом, ведя велосипед за руль и повернув за угол, подошла к входу в магазин, чтобы проверить, хорошо ли заперта дверь.

Ей здорово достанется, если выяснится, что она закрылась раньше времени. Но страшно даже подумать о том, что будет, если она к тому же еще и магазин не закроет, как положено. Дверной засов был старым, и случалось, что его заедало. Правильней, а главное, быстрее всего было подергать входную дверь и убедиться в том, что та надежно заперта. Отлично, сказала про себя Рейчел, почувствовав, что дверь не поддается. Итак, она свободна.

Хотя приближался вечер, но жара все не ослабевала. Обычный для этих мест ветер с Северного моря, отравляющий в зимнее время жизнь обитателей города Балфорд-ле-Нец, сейчас практически не ощущался. В последние две недели он вообще не давал о себе знать. Его редкие дуновения были настолько слабыми, что от них не колыхались даже флажки, уныло висевшие над Хай-стрит.

Рейчел решительно нажимала на педали, и велосипед быстро катился по улице, украшенной красно-синими флажками, еще не снятыми после недавнего торжества. Она ехала в южном направлении, в сторону от торгово-деловой части города, но ехала не домой. Если бы она двигалась к дому, то велосипед катил бы в противоположную сторону, по набережной, к расположенным за промышленной зоной трем улицам, застроенным домами с террасами; в одном из таких домов они с матерью и жили в добром, но часто нарушаемом согласии. Сейчас она направлялась к дому своей давней, лучшей и поистине самой верной подруги, жизнь которой была омрачена недавно случившейся трагедией.

Следует проявлять сочувствие, настоятельно твердила себе Рейчел, давя на педали. Не следует даже упоминать о «Приюте на утесе», прежде чем я расскажу ей, как мне плохо. Хотя, честно сказать, мне не так уж и плохо. У меня такое чувство, словно дверь передо мной широко раскрылась, и я хочу проскользнуть в нее, раз уж выпала такая возможность.

Рейчел приподняла юбку над коленями, чтобы было легче крутить педали и чтобы легкая прозрачная материя не попала в промасленную цепь. Одеваясь сегодня утром, она уже знала, что поедет к Сале Малик, и поэтому постаралась подобрать одежду для дальней вечерней поездки на велосипеде. Но юбку она выбрала такой длины, которая выставляла напоказ то, чем она гордилась и могла продемонстрировать, – свои лодыжки; ведь Рейчел была молодой женщиной и уже осознала тот факт, что в мастерской Творца ее внешности было уделено слишком мало внимания, а поэтому ей необходимо подчеркивать то привлекательное, что у нее есть. Поэтому она обычно носила такие юбки и такую обувь, которые подчеркивали красоту ее лодыжек, надеясь, что беглые взгляды, бросаемые на нее, не задержатся на неправильных чертах некрасивого лица.

В свои двадцать лет Рейчел вдоволь наслушалась оскорбительных слов, произнесенных в ее адрес: кувалда, квашня, задница – и, как правило, эти обидные словеса сочетались с определением гнусная. Ее могли обозвать коровой, кобылой и свиноматкой – тут все зависело от склонностей и вкусов обзывающих. Еще в школьные годы, будучи постоянной мишенью бесконечных насмешек и издевательств, Рейчел поняла, что людям, подобным ей, жизнь предоставляет три четких способа реагирования: плакать, спасаться бегством или научиться давать отпор. Она выбрала последнее, и то, что она никому не спускала обид, и расположило к ней Сале Малик, которая стала ее подругой.

Лучшей подругой, думала Рейчел. И в радости и в горе. Ничто не омрачало их радости с той поры, когда им было по девять лет. А вот в последние два месяца им пришлось столкнуться с горем. Но все должно скоро измениться, и в этом Рейчел была более чем уверена.

Вихляя из стороны в сторону, она преодолела крутой подъем на Черч-роуд, миновала погост перед церковью Святого Иоанна; поникшие от жары головки растущих на могилах цветов смотрели вниз, в землю. Дорога, обогнув по дуге железнодорожный вокзал, стены которого покрывала глубоко въевшаяся грязь, круто шла на подъем; поднявшись на него, Рейчел увидела перед собой более обустроенный район с холмистыми газонами и улицами, окаймленными кустами. Эта часть города называлась районом Авеню. Семья Сале Малик жила в доме на Второй авеню в пяти минутах ходьбы от Гринсворда, большого, поросшего густой травой газона, по обеим сторонам которого стояли, возвышаясь над морем, два ряда небольших прибрежных домиков.

Семейство Малик обитало в одном из наиболее респектабельных домов, окруженном широкими газонами, на которых росли деревья, в том числе и несколько раскидистых груш, под которыми Рейчел и Сале поверяли друг другу свои детские тайны. Дом выглядел типично английским: деревянно-кирпичный, крытый черепицей, с ромбовидными стеклами в рамах в стиле позапрошлого века. На сделанной под старину входной двери красовались поперечные железные стяжки; многочисленные каминные трубы были точь-в-точь как на Хэмптон-Корте[20]Х э м п т о н – К о р т – грандиозный дворец с парком на берегу Темзы; один из ценнейших памятников английской дворцовой архитектуры, построенный в 1515–1520 гг. и служивший до 1760 года королевской резиденцией.; гараж, приткнувшийся к заднему фасаду дома, походил на средневековую крепость. При взгляде на дом никто не мог поверить, что его возраст не более десяти лет. И хотя каждый мог согласиться с тем, что в доме живет одна из самых состоятельных семей Балфорда, никому и в голову не пришло, что многие ее члены происходят из Азии, из страны моджахеддинов, мечетей и фая.

Когда Рейчел, преодолев поребрик, въехала на тротуар, а затем толчком переднего колеса открыла калитку, лицо ее было покрыто бисеринками пота. Войдя в тень раскидистой ивы, она с удовольствием набрала полные легкие прохладного благоуханного воздуха и на мгновение остановилась под деревом, говоря себе, что надо перевести дух, и осознавая при этом, что эта пауза необходима ей для обдумывания плана своего визита. За свои двадцать лет ей ни разу не доводилось бывать в семье, переживающей недавнюю утрату, – тем более в семье, где эту утрату воспринимали с такой горечью, какую она видела в глазах своей подруги. Сейчас ей необходимо сосредоточиться на том, как сказать об этом, что делать и как себя вести. Сейчас любая оплошность по отношению к Сале была бы непростительной.

Прислонив велосипед к вазону с цветущей геранью и вынув из багажной корзины сверток, Рейчел направилась к парадному входу, тщательно обдумывая первые слова, которые необходимо будет сейчас произнести. Какой ужас… Я пришла сразу же, как смогла… Я не хотела звонить, ведь по телефону всего не выразить… Все сразу так ужасно изменилось… Я знаю, как сильно ты любила его…

Она понимала, что все фразы, кроме последней, были правдивыми. Но вот своего будущего мужа Сале Малик не любила.

Впрочем, сейчас это не имело значения. Мертвые не могут вернуться и попросить живых объясниться, а поэтому какой смысл копаться сейчас в том, что ее подруга не испытывала сильных чувств к человеку, внезапно превратившемуся из незнакомца в ее будущего супруга. Сейчас, конечно же, он уже таковым не станет . А это наводит на мысль… Ну, нет. Рейчел тряхнула головой, стараясь выбросить из головы эти вздорные подозрения. Зажав сверток под мышкой, она постучала в дверь.

Дверь открылась от прикосновения костяшек ее пальцев. И сразу же до ее слуха донеслись отчетливые звуки фоновой музыки, сопровождающей события, происходящие на экране, и голоса на непонятном языке. Говорили, как предположила Рейчел, на урду. А фильм, по всей вероятности, был очередной покупкой по каталогу, сделанной золовкой Сале, наверняка сидящей сейчас перед телеэкраном на подушке в своей обычной позе: с чашей мыльной воды на коленях и опущенной в нее кучей золотых браслетов, которые она тщательно перемывала.

Все было именно так, как предположила Рейчел. Произнеся: «Есть кто-нибудь? Где ты, Сале?», она открыла дверь в гостиную и сразу увидела Юмн, молодую жену брата Сале, но та была занята не мытьем драгоценностей, а починкой одной из своих многочисленных дупатт. Юмн сосредоточенно тыкала иголкой в подогнутую кайму шарфа, однако прилагаемые усилия явно не приносили ожидаемого результата.

Она негромко вскрикнула, услышав, как Рейчел кашлянула, давая знать о своем присутствии, а затем всплеснула руками, отчего иголка, нитки и шарф разлетелись в разные стороны. Непонятно почему, но на всех пальцах ее левой руки были надеты наперстки. Они тоже разлетелись по сторонам.

– Как ты меня напугала! – громким голосом произнесла она. – Боже мой, Рейчел Уинфилд. И все это именно сейчас, сейчас, когда ничто на всем свете не должно меня тревожить. Женский цикл – это ведь очень тонкое дело. Или тебе об этом не известно?

Сале всегда говорила, что ее золовка рождена для театра, но воспитание и образование прошли мимо нее. Первое утверждение, по всей вероятности, было истинным. Приход Рейчел вряд ли мог быть незамеченным. Но Юмн, казалось, хотела воспользоваться даже и этим малозначащим событием, чтобы оказаться в центре внимания. Конечно, все было сделано для того, чтобы подчеркнуть и выпятить ее «женский цикл», как она называла это, и сейчас она обеими руками обхватила свой живот на тот случай, если Рейчел не поймет суть только что сказанного. Но это было излишним. Рейчел не верила, что Юмн может думать или говорить о чем-либо другом, кроме как о желании снова стать матерью и о протекании ее беременности – третьей беременности за тридцать семь месяцев жизни в замужестве, когда ее второму сыну не исполнилось еще и полутора лет.

– Прости, – сказала Рейчел. – Я не хотела тебя пугать.

– Надеюсь, что не хотела.

Юмн повела глазами, ища разлетевшиеся по комнате вещи. Широко раскрытым правым глазом она заметила шарф, прищурив при этом свой, смотрящий в другую сторону, левый глаз, который она обычно держала в тени, отбрасываемой дупаттом. Когда Рейчел показалось, что Юмн намеревается снова приступить к работе, не обращая внимания на ее присутствие, она решила продолжить разговор.

– Юмн, я пришла повидать Сале. Что с ней?

– С этой девушкой всегда что-то происходит, – пожала плечами Юмн. – Стоит мне обратиться к ней, как она сразу делается глухой, как камень. Что ей нужно, так это хорошая трепка; только жаль, здесь никто не хочет этим заняться.

– А где она сейчас? – спросила Рейчел.

– Бедняжка, думают они, – продолжала Юмн. – Не трогайте ее. Она так переживает. Она переживает, ты можешь это представить? Да это просто смешно.

Услышав это, Рейчел встревожилась, но, будучи верной подругой Сале, приложила максимум усилий, чтобы скрыть тревогу.

– Она дома? – спросила Рейчел, стараясь говорить спокойно. – Так где она, Юмн?

– Только что поднялась наверх.

Когда Рейчел была уже в дверях гостиной, Юмн со злобным хихиканьем добавила:

– Там она, вне всякого сомнения, страдает от горя.

Рейчел нашла Сале в спальне, окна которой выходили в сад; сейчас эта комната была переоборудована в детскую для двух маленьких сыновей Юмн. Сале стояла у гладильной доски и складывала аккуратными квадратами только что высушенные пеленки. Ее племянники – старший, которому было два года и три месяца, и его младший брат – лежали в одной стоявшей у окна коляске. Мальчики крепко спали.

Рейчел не видела подругу уже две недели. Слова, сказанные девушками друг другу при последней встрече, были не из приятных, и сейчас, несмотря на заранее подготовленные и отрепетированные фразы, Рейчел чувствовала неловкость и старалась не выглядеть растерянной. Однако причиной этого было не только нарастающее взаимное непонимание, и даже не то, что, входя в дом Маликов, Рейчел сразу же осознавала, что попадает в другую культурную среду. Чувство, охватившее ее сейчас – и оно усиливалось с каждой новой встречей с подругой, – проистекало из жгучего осознания того, насколько сильно физически она отличается от Сале.

Сале была прелестной. Согласно религиозным предписаниям и желанию родителей, она носила скромные шальвар-квами. Сале притягивала к себе взгляды, несмотря на мешковатые брюки и куцый жакет, полы которого спускались до колен. Ее кожа была цвета мускатного ореха, а глаза цвета какао прикрывали густые и длинные ресницы. Свои черные волосы она заплетала в одну тугую косу, спускавшуюся до самой талии, а сейчас, когда Сале подняла голову, услышав свое имя, произнесенное голосом Рейчел, тонкие, словно паутинки завитки волос опустились на ее лицо. Единственным дефектом было родимое пятно. И цветом, и формой оно походило на ягоду клубники и выглядело, словно детская татуировка, прилепленная к скуле около виска. Когда глаза Сале встретились с глазами подруги, родимое пятно стало заметно темнее.

Рейчел не отрывала взгляда от лица Сале. Подруга выглядела нездоровой, и Рейчел мгновенно забыла все подготовленные и отрепетированные фразы. Резким движением она протянула сверток и сказала:

– Это тебе. Это мой подарок, Сале.

После этих слов она почувствовала себя жалкой дурой.

Сале не торопясь разглаживала складки на пеленке, а затем сложила ее пополам, тщательно совместив по углам.

– Я ничего не хотела выразить этим подарком, – снова заговорила Рейчел. – Ну что я вообще могу знать о любви? Меньше, чем кто-либо. А что касается брака, так об этом я знаю меньше всех на свете. Ведь ты же знаешь, как я живу. Пойми, моя мать была замужем не больше десяти минут. По ее словам, все произошло по любви. Вот так-то.

Сале сложила пеленку еще пополам и присоединила ее к стопке, лежащей на краю гладильной доски. Затем подошла к окну, посмотреть на спящих племянников. В этом не было никакой необходимости, подумала Рейчел, – ведь малыши спали словно мертвые.

Рейчел содрогнулась, от того что облекла в словесную оболочку эту мысль. Она должна – именно должна — избегать произносить даже мысленно это слово, пока находится в этом доме.

– Мне очень жаль, Сале, что так случилось, – сказала она.

– Тебе не стоило приносить мне подарок, – тихо произнесла Сале.

– Ты прощаешь меня? Пожалуйста, скажи, что прощаешь. Если ты не простишь меня, я просто не знаю, что со мной будет.

– Тебя не за что прощать, Рейчел.

– Так, значит, ты меня не прощаешь, я правильно поняла?

Сале покачала головой, при этом круглые костяные бусинки, свешивающиеся с ее сережек, еле слышно защелкали, ударяясь друг о друга. Но она не произнесла ни слова.

– Ну возьми мой подарок, – сказала Рейчел. – Как только я его увидела, я сразу подумала о тебе. Разверни сверток, ну пожалуйста.

Ей так хотелось смыть с души тот неприятный осадок, оставшийся от их последнего разговора. Она не пожалела бы ничего, чтобы взять обратно свои слова, свои обвинения и восстановить с подругой прежние отношения.

Задумавшись на мгновение, Сале чуть слышно вздохнула и взяла пакет. Прежде чем развернуть его, она внимательно рассмотрела рисунок на бумаге подарочной упаковки, и Рейчел обрадовалась, видя, как она улыбается, глядя на забавных котят, запутавшихся в шерстяных нитках. До одного из них Сале даже дотронулась пальцем. После этого она развязала тесьму, развернула бумагу и просунула палец под полоску липкой ленты, скрепляющей крышку с коробкой. Сняв крышку, вынула из коробки платье и легко пробежала пальцами вдоль одной из золотых нитей.

Рейчел не сомневалась, что правильно выбрала подарок, который восстановит мир между ними. Жакет шервани был длинным, воротник – высоким. Его фасон вписывался в рамки национальной традиции и культуры Сале, был атрибутом ее религии. Вместе с брюками он совершенно скрывал ее тело от посторонних глаз. Ее родители – их добрую волю и понимание Рейчел учитывала, планируя свои действия, – наверняка одобрили бы такой подарок. Но в то же время это платье как бы подчеркивало значение, которое Рейчел придает дружбе с Сале. Платье было сшито из шелка, часто простроченного золотыми нитями. Было ясно без слов, что оно стоит дорого, и Рейчел пришлось значительно поубавить свои накопления, оплачивая эту покупку. Но если ее подарок поможет вернуть Сале, то о деньгах можно вообще не вспоминать.

– Мне сразу понравился цвет, – сказала Рейчел. – Темно-коричневое отлично сочетается с твоей кожей. Надень его.

Она делано усмехнулась, наблюдая, как Сале в нерешительности колеблется и, наклонив голову, рассматривает платье, водя кончиком пальца по краю одной из пуговиц. Это настоящие роговые пуговицы, хотела объяснить Рейчел, но не могла произнести этих слов. Она со страхом ждала, что будет дальше.

– Сале, ну не стесняйся. Надень его. Оно тебе нравится?

Сале разложила платье на гладильной доске и сложила спадающие с нее рукава так же тщательно, как перед этим складывала пеленки. Ее рука потянулась к свешивающейся с ожерелья чеканной пластине; это был ее талисман.

– Это слишком дорогой подарок, Рейчел, – наконец произнесла она. – Я не могу принять его. Прости.

Рейчел внезапно ощутила, что ее глаза наполняются слезами.

– Но мы же всегда… – с трудом произнесла она. – Мы ведь подруги… Или уже нет?

– Мы подруги.

– Тогда почему…

– Я не могу сделать тебе ответного подарка. У меня нет таких денег, но если бы и были…

И Сале, не досказав фразы, перевела взгляд на платье, лежащее на гладильной доске.

Недосказанную фразу докончила Рейчел. Она достаточно хорошо знала свою подругу, чтобы понять ход ее мыслей.

– Ты отдала бы деньги родителям. И не захотела бы потратить их на меня.

– Такие деньги… да.

На этот раз Сале не прибавила: « Именно так мы обычно поступаем». За одиннадцать лет их дружбы она произносила эти слова так часто – и бесконечное число раз повторяла их после того, как Рейчел узнала о ее согласии выйти замуж за незнакомого пакистанца, выбранного для нее родителями, – что сейчас не было никакой нужды добавлять к незаконченной фразе обычное декларативное заключение.

Собираясь к подруге, Рейчел и предвидеть не могла того, что после этого визита будет чувствовать себя намного хуже, чем в последние недели. Свое будущее она представляла себе в форме некоего силлогизма: жених Сале мертв, Сале жива – следовательно, Сале снова может стать для Рейчел лучшей подругой и самой желанной спутницей ее будущей жизни. Однако оказалось, что все обстоит совсем иначе.

Рейчел почувствовала жжение в желудке, а голову словно заполнил какой-то обжигающий свет. После того, что она сделала; после того, что она узнала; после того, что говорила ей Сале, и она, как самый важный секрет, хранила все это в своей памяти – ведь это были их общие дела, дела того времени, когда они были лучшими подругами, разве не так?..

– Я хочу, чтобы ты взяла его. – Рейчел старалась говорить таким голосом, каким, по ее мнению, следует говорить в доме, в котором только что побывала смерть. – Я ведь просто пришла сказать о том, что искренне сожалею… ну… о твоей… утрате.

– Рейчел, – тихо произнесла Сале, – прошу тебя, не надо.

– Я понимаю, как тяжело тебе переносить утрату. Несмотря на то, что ты познакомилась с ним совсем недавно. Я уверена, что ты полюбила бы его. Ведь… – Она замолчала, услышав, как пронзительно звучит ее голос. Вот-вот он перейдет в крик. – Ведь я знаю, Сале, что ты никогда не вышла бы замуж за того, кого не любишь. Ты же всегда об этом говорила. А поэтому все указывает на то, что стоило тебе впервые увидеть Хайтама, и твое сердце сразу раскрылось для него. А когда он положил свою руку на твою, – свою влажную, липкую руку, подумала она, – ты сразу поняла, что это он, твой единственный. Ведь именно так все и было, верно? И именно поэтому ты сейчас так страдаешь.

– Я понимаю, что тебе трудно понять это.

– А я не понимаю только одного: почему по тебе не видно, что ты страдаешь? По крайней мере, из-за Хайтама. Я хочу понять почему. Твой отец понимает почему?

Она сказала то, о чем не собиралась говорить. Все выглядело так, будто ее голос произнес это по собственной инициативе, независимо от нее, и у нее не было возможности управлять им.

– Откуда тебе знать, что творится у меня в душе, – четко произнесла Сале, но в ее голосе слышались злобные нотки. – Ты собираешься судить меня по своим стандартам, но это ни к чему не приведет, поскольку твои стандарты отличны от моих.

– Настолько, насколько я отлична от тебя, – с горечью в голосе ответила Рейчел. – Разве не так?

Сале ответила после короткой паузы. На этот раз ее голос звучал не так категорично.

– Рейчел, ведь мы же подруги. Мы всегда были и навсегда останемся подругами.

Эти слова показались Рейчел более обидными, чем любые возражения на все только что сказанное. А все потому, что она знала – это не более чем слова. Сале говорила искренне, но ее слова нельзя было считать обещанием.

Рейчел, порывшись в грудном кармане блузки, достала из него мятый буклет, который более двух месяцев носила с собой. Она так часто рассматривала помещенные в нем фотографии и все, связанное с «Приютом на утесе», что изучила их до последних мелочей – квартиры с двумя спальнями в трех кирпичных домах, протянувшихся вдоль улицы. Само название говорило о том, что они расположены над морем на Южном бульваре. Квартиры были на любой вкус – либо с балконом, либо с террасой, – но из любой из них открывался красивый вид: с северной стороны на Балфордский пирс, с восточной – на безбрежную серо-зеленую гладь моря.

– Посмотри на эти квартиры. – Рейчел раскрыла буклет, но не протянула его Сале. Что-то подсказывало ей, что подруга не возьмет его в руки. – Я накопила достаточно денег, чтобы оплатить первый взнос. И я могла бы это сделать.

– Рейчел, неужели ты не понимаешь, как обстоят дела в нашем мире?

– Пойми, я хочу сделать это. Я позабочусь о том, чтобы твое имя – так же, как и мое – было внесено в договор покупки. Тебе лишь придется вносить месячную плату…

– Я не могу.

– Ты можешь , – настаивала Рейчел. – Ты считаешь, что не можешь, потому, что тебя так воспитали. Тебе незачем жить так всю оставшуюся жизнь. Никому такого не пожелаешь.

Старший мальчик заворочался в коляске и захныкал во сне. Сале подошла к нему. Оба мальчика спали без одеял – в комнате было очень жарко, – так что не было необходимости поправлять постель. Сале слегка коснулась рукой лобика ребенка. Он, повернувшись во сне, лег кверху попкой.

– Рейчел, – сказала Сале, не отрывая взгляда от племянника. – Хайтам мертв, но это не значит, что у меня не осталось никаких обязательств в отношении моей семьи. Если завтра мой отец найдет для меня другого мужчину, я выйду за него замуж. Это мой долг.

–  Долг? Да это же безумие. Ведь ты даже и не знала Хайтама. Ты не будешь знать следующего. Ну а как, по-твоему…

–  Нет. Я хочу, чтобы все было именно так.

Сале говорила спокойно, но было ясно видно, что скрывается за этим деланым спокойствием. Она словно говорила: «Прошлое умерло», не произнося это вслух. Но об одном она забыла. Хайтам Кураши тоже был мертв.

Рейчел подошла к гладильной доске и сложила все еще лежавшее на ней платье. Она делала это так же тщательно, как Сале складывала пеленки. Накрыла сложенными рукавами ворот. Сложив расклешенные боковины юбки в два клина, согнула ее, совместив полу с талией. Сале, стоя у коляски, наблюдала за ней.

Рейчел положила платье в коробку, закрыла ее крышкой, а потом вдруг сказала:

– Мы же всегда говорили о том, как все будет.

– Тогда мы были маленькими. Легко мечтать, когда ты еще ребенок.

– Ты считаешь, мне не стоит вспоминать об этом?

– Я считаю, что все это уже в прошлом, и ты должна это понять.

Сале, видимо, не ожидала, что последняя фраза причинит подруге такую боль. Она невольно указала, как сильно изменилась, как сильно изменили ее условия жизни. Она также подчеркнула и то, что ее подруга совсем не изменилась.

– Для тебя все это тоже в прошлом? – спросила Рейчел.

Сале посмотрела на нее долгим пристальным взглядом.

Пальцы одной руки сжимали край бортика коляски.

– Поверь же мне, Рейчел. Это то, что я должна сделать.

Судя по ее виду, она намеревалась сказать что-то большее, но Рейчел не обладала способностью к умозаключениям. Вглядываясь в лицо Сале, она старалась понять, какой смысл и какие чувства вложены в эту фразу. Но не могла. После паузы она спросила:

– Но почему? Потому что это твой путь? Потому что отец настаивает? Потому что твоя семья отвернется от тебя, если ты не сделаешь то, что тебе велят?

– Все это так.

– Нет, не все. Почему же все? – торопливо возразила Рейчел. – Ну и что, если твоя семья и вправду откажется от тебя? Я позабочусь о тебе, Сале. Мы будем вместе. Я не допущу, чтобы с тобой случилось что-либо плохое.

Салли мягко и иронически усмехнулась, и, повернувшись к окну, стала смотреть на закатное солнце, безжалостные лучи которого жгли сад, высушивая почву под деревьями и на газонах, высасывая из цветов жизнь.

– Плохое уже случилось, – ответила она. – Где же ты была и почему не предотвратила это?

Рейчел вздрогнула, как будто на нее пахнуло холодным ветром. Она полагала, что Сале наконец осознала, насколько далеко способна зайти Рейчел ради того, чтобы сохранить их дружбу. Но сейчас отвага Рейчел поколебалась. Однако она не может уйти из этого дома, не узнав правду. Но и смотреть правде в глаза Рейчел также не хотела, поскольку, если эта правда такая, какой она ее себе представляет, то выяснится, что она сама явилась виновницей крушения их дружбы. Рейчел видела, что в этой ситуации обходного пути не существует. Выбранный ею путь завел ее туда, где в ней не нуждаются. И вот теперь она должна испить горькую чашу до дна.

– Сале, – сказала она, – а Хайтам…

Она заколебалась. Как спросить об этом, не раскрывая грязного секрета, связанного с тем, как она намеревалась предать свою подругу?

– Что? – спросила Сале. – Что Хайтам?..

– Он вообще говорил с тобой обо мне? Когда-нибудь?

Вопрос привел Сале в такое замешательство, что Рейчел стало все ясно без ответа. Она мгновенно ощутила такое облегчение, что почувствовала сладость во рту, будто ей на язык насыпали сахару. Она поняла, что Хайтам Кураши умер, не сказав ничего. По крайней мере, сейчас Рейчел Уинфилд была вне опасности.


Стоя у окна, Сале следила за отъездом подруги. Рейчел направлялась в сторону Гринсворда, решив добираться до дома через приморскую часть города. Следуя по выбранному маршруту, она проедет рядом с «Приютом на утесе», с которым связаны ее мечты, несмотря на все сказанное и сделанное Сале ради того, чтобы убедить Рейчел в том, что их жизненные пути разошлись.

В глубине души Рейчел все еще оставалась той самой маленькой девочкой, ученицей начальной школы, где она встретилась с Сале. Рейчел сделала пластическую операцию, в результате которой ее лицо приобрело нормальный вид, избавившись частично от уродливых комбинаций, задуманных природой, но ребенок, пребывавший за этой обновленной внешностью, остался прежним: всегда преисполненный надежд, с кучей планов в голове, по большей части неисполнимых.

Сале приложила максимум усилий, убеждая Рейчел в том, что ее грандиозный план – план, согласно которому они должны купить квартиру и жить в ней до старости, как две социально не приспособленные к жизни личности, каковыми они на самом деле и являлись, – попросту невыполним. Отец Сале не позволит ей обосноваться в таком доме и вести подобную жизнь – с другой женщиной и отдельно от семьи. И даже если он – скажем, в припадке помешательства – позволит своей единственной дочери вести подобную жизнь, Сале сама не согласилась бы на это. Раньше она, возможно, и решилась бы на такое. Но сейчас было уже слишком поздно.

С каждым прошедшим мгновением Сале все больше убеждалась в этом. Смерть Хайтама во многих аспектах была ее собственной смертью. Останься он в живых, ничего бы не изменилось. А сейчас он мертв, и изменилось все.

Опершись подбородком о сложенные ладони, она закрыла глаза в надежде, что ветерок, дующий с моря, охладит и ее тело, и все еще взволнованную голову. В одном из романов – она надежно прятала его от отца, поскольку тот не одобрил бы такого чтения – ей встретилась фраза: «Ее мысли неслись словно в бешеной скачке»; речь шла об оказавшейся в отчаянном положении героине, и Сале не поняла, как это мысли могут совершать такие действия. А вот сейчас поняла. Сейчас ее мысли неслись, словно стадо газелей, неслись так с того самого мгновения, когда она узнала, что Хайтам мертв. Она мысленно просматривала все комбинации, размышляя о том, что делать, куда идти, с кем видеться, как себя вести и что сказать сейчас и потом. И не находила ответа. В результате она стала абсолютно пассивной. Сейчас Сале находилась в состоянии постоянного и терпеливого ожидания. Но чего она ожидала, она также не могла объяснить. Возможно, спасения. Или она ждала, когда к ней вернется способность молиться; раньше она молилась ежедневно по пять минут, молилась с полным сознанием своей преданности Богу. Сейчас эта способность была утрачена.

– Эта ведьма наконец-то ушла?

Сале отвернулась от окна и, посмотрев в сторону двери, увидела возникшую в проеме Юмн; золовка стояла, прислонившись плечом к косяку.

– Это ты о ком? О Рейчел? – спросила ее Сале.

Юмн вошла в комнату с поднятыми руками; она заплетала волосы в косу. Коса получилась никудышной, не толще женского мизинца. Голая кожа головы, проглядывающая во многих местах, производила неприятное впечатление.

– Это ты о ком? О Рейчел? – гримасничая, передразнила Юмн. – Почему ты всегда говоришь, как женщина, которой засунули в зад кочергу?

Она засмеялась. Юмн была без дупатты , которую постоянно носила, и без шарфа, с волосами, убранными назад; взгляд ее бегающего глаза был сейчас более пронзительным, чем обычно. Когда она смеялась, этот глаз перекатывался из стороны в сторону, словно сырой желток по тарелке.

– Помассируй мне спину, – приказным тоном произнесла она. – Мне надо расслабиться и подготовиться к встрече с твоим братом сегодня ночью.

Она подошла к кровати, на которую в скором времени должен будет лечь спать ее муж, рывком сбросила с ног сандалии и развалилась на голубом стеганом одеяле. Затем повернулась на бок и согнула в коленях ноги.

– Сале, ты что, оглохла? Помассируй мне спину.

– Прекрати называть Рейчел ведьмой. Она старается и делает все, лишь бы не выглядеть так, как… – Сале сделала паузу перед тем, как докончить фразу. Если она произнесет: « Как ты и тебе подобные» , это – с соответствующей дозой истерического плача в качестве аккомпанемента – будет немедленно передано Муханнаду, а уж брат Сале найдет, как отомстить за оскорбление, нанесенное матери его сыновей.

Юмн с хитрой улыбкой наблюдала за ней. Ей так хотелось услышать конец фразы, поскольку не было для нее более сладостного звука, чем звук от удара ладони Муханнада по щеке его младшей сестры. Но на сей раз Сале не доставит ей такого удовольствия. Вздохнув, она подошла к кровати и остановилась, глядя, как Юмн стаскивает с себя верхние одежды.

– Не забудь про масло, – поучала она золовку. – Возьми то, что пахнет эвкалиптом. И сперва разогрей его в руке. Я не переношу холодного.

Сале послушно пошла за маслом, а вернувшись, увидела Юмн, лежащую во весь рост на боку. На ее теле явственно просматривались следы двух беременностей, проследовавших практически без перерыва. Ей было всего двадцать четыре года, но ее вялые груди обвисли; в результате второй беременности кожа свисала складками, и толстая жировая прослойка под ней увеличивала нагрузку на ее крепкий скелет. В последующие пять лет, если она и дальше, радуя брата Сале, будет ежегодно производить на свет по одному отпрыску, то наверняка станет в ширину такой же, как в высоту.

Взяв со стола заколку, Юмн закрепила на макушке косу и скомандовала:

– Начинай.

Сале, до того как приступить к массажу, сперва налила на ладони масла, затем потерла их друг о друга, чтобы его согреть. Ей была ненавистна сама мысль касаться тела другой женщины, но Юмн, будучи женой ее старшего брата, могла потребовать от Сале многого – и быть уверенной в том, что все ее требования будут покорно исполнены.

Замужество Сале освободило бы ее из-под власти золовки не только ввиду самого факта замужества, а потому что, выйдя замуж, Сале покинула бы дом своего отца и освободилась бы от надоедливого гнета Юмн. В отличие от нее, которая, несмотря на свое стремление к превосходству, должна была ладить со свекровью и во всем проявлять полную покорность, Сале предстояло жить вдвоем с Хайтамом – по крайней мере, до тех пор, пока он не решил бы отправить ее в Пакистан к своей семье. Сейчас ничего из этого уже не случится. Она была словно заключенный в камере, и любой член семейства, живущего в доме на Второй авеню – кроме ее маленьких племянников, – считался ее надзирателем.

– Оххх! Блаженство, – со стоном выдохнула Юмн. – Я хочу, чтобы моя кожа блестела, как отполированная. Ему это так нравится… я говорю о твоем брате, Сале. Это его заводит. А стоит его только завести… – она захихикала. – Ох уж эти мужчины. Да они как дети. С их требованиями. С их желаниями. А как они способны унизить нас, а? Они брюхатят нас в мгновение ока. Мы рожаем сына, а когда ему едва исполняется полтора месяца, его отец уже лежит на тебе, желая иметь второго. Ты не представляешь, как тебе повезло, ведь ты избежала этой злосчастной судьбы, бахин.

Губы ее скривились, словно она усмехнулась про себя, вспомнив что-то, известное только ей одной.

Сале могла бы сказать – а именного этого и хотелось Юмн, – что не считает ее судьбу злосчастной. Наоборот, она не может не завидовать ее способности к деторождению и тому, как та использует эту способность: достичь всего, чего пожелает; делать то, что хочется; умело воздействовать на окружающих, вводить их в заблуждение, управлять ими, требовать от них исполнять ее желания. «Интересно, как ее родители выбрали своему сыну такую жену?» – размышляла Сале. Пусть это правда, что отец Юмн был при деньгах и за счет ее богатого приданого удалось значительно укрепить и расширить семейный бизнес Маликов, но ведь были и другие, более подходящие женщины, когда старшие члены семьи решили, что пришло время подыскать невесту для Муханнада. Да и как Муханнад вообще может прикасаться к этой женщине? Ведь ее дряблое тело словно тесто, к тому же источает неприятный и резкий запах.

– А скажи мне, Сале, – промурлыкала Юмн, закрыв глаза от удовольствия, которое ей доставляли пальцы золовки, разминавшие ее мышцы, – ты рада ? Не бойся, скажи мне правду. Я ничего не скажу Муханнаду.

– А чему мне радоваться? – спросила Сале, потянувшись за маслом; взяв флакон, она вылила масло на ладонь.

– Тому, что ты избежала своей доли. Производить сыновей для мужа и внуков для своих родителей.

– Я пока не думала о том, чтобы производить внуков для своих родителей, – ответила Сале. – Ты достаточно хорошо справляешься с этим.

Юмн захихикала.

– Не могу поверить, что за эти месяцы, прошедшие после рождения Бишра, я еще не ношу в себе следующего ребенка. Стоит Муханнаду до меня дотронуться, и на следующее утро я уже беременна. Вот каких сыновей мы с твоим братом произвели на свет. Муханнад – это мужчина среди мужчин.

Юмн перевернулась на спину. Подложив ладони под свои отвисшие груди, она подняла их кверху. Ореолы вокруг ее сосков были размером с блюдца и темными, как песчаник, добываемый в Неце.

– Ты только посмотри, бахин , что делает беременность с женским телом. Как тебе повезло, что ты, такая стройная и нетронутая, избежала этого, – произнесла она, вяло жестикулируя рукой. – Посмотри на себя. Ни варикозных вен, ни обвислостей, ни припухлостей, ни болей. Ты такая невинная, Сале. Ты так хороша, что я невольно задумываюсь, а хотела ли ты вообще выходить замуж. Не побоюсь сказать, что нет. Ты не хотела иметь ничего общего с Хайтамом. Разве я не права?

Сале усилием воли заставила себя посмотреть в глаза золовке и встретить ее вызывающий взгляд. Ее сердце усиленно билось, посылая горячую кровь к лицу.

– Мне продолжать массировать тебя, – спросила она, – или уже хватит?

Юмн медленно растянула рот в широкую улыбку.

– Хватит? – обратилась она с вопросом к золовке. – О, нет, бахин, не хватит.


Стоя у окна в библиотеке, Агата Шоу наблюдала за тем, как ее внук вылезал из своей «БМВ». Она взглянула на часы. Он опоздал на полчаса. Ей это не понравилось. Бизнесменам надлежит быть пунктуальными, и если Тео хочет, чтобы его в Балфорде-ле-Нец воспринимали серьезно, как наследника Агаты и Льюиса Шоу – а соответственно и как личность, с которой следует считаться, – тогда ему необходимо понять, что часы на руке – более важная вещь, чем все эти нелепые штучки эпохи рабства, от которых он просто тащится. А ведь это и впрямь жуткие безделушки. В то время, когда ей было столько лет, сколько ему сейчас, стоило двадцатишестилетнему мужчине надеть на руку браслет, он очень скоро стал бы участником судебного разбирательства – и, несомненно, оказался бы проигравшим, поскольку в ходе процесса слово содомит [21]С о д о м и т – гомосексуалист, педераст. звучало бы намного чаще, чем все то, что было указано в исковом заявлении.

Агата отступила на шаг от оконного проема и, встав за шторами так, чтобы не быть видимой с улицы, стала наблюдать за приближавшимся к дому Тео. В эти дни любая новость об этом молодом человеке буквально бросала ее в дрожь – то же самое она чувствовала и в этот день. Он как две капли воды походил на свою мать: такие же светлые волосы; такая же, осыпанная веснушками летом, светлая кожа; такое же атлетическое сложение. Она, слава Господу, пребывала уже в том месте, которое Создатель по своей милости выделил для упокоения душ скандинавских потаскушек, не справившихся с управлением машинами и погубивших вследствие этого и самих себя, и своих мужей. Присутствие Тео в жизни бабушки всегда служило ей напоминанием того, что своего младшего и самого любимого сына она потеряла дважды: первый раз по причине женитьбы (за это его лишили наследства) и второй раз в результате дорожной аварии, оставившей на ее – Агаты – попечении двух непослушных мальчишек, которым не исполнилось и десяти лет.

По мере того, как Тео подходил к дому, его вид все больше и больше раздражал Агату. Его одежда совершенно не соответствовала его положению. Он любил свободные, сшитые на заказ костюмы: пиджаки с высокими подложными плечами, рубашки без воротников, брюки со штанинами-раструбами. Все это шилось из тканей либо пастельных тонов, либо желтовато-коричневых, либо темно-желтых. Вместо туфель он предпочитал сандалии, а носки надевал от случая к случаю. Всего этого уже было достаточно для того, чтобы потенциальные инвесторы не принимали его всерьез, не говоря уже о том, что сразу после гибели матери он стал носить на шее ее цепочку с золотым крестом с распятым на нем телом. В глазах Агаты это выглядело не иначе, как гнусная католическая мерзость. Именно на это пристально смотрели предприниматели, когда их убеждали вложить деньги в устройство ресторана, в реконструкцию или возрождение какого-либо объекта в Балфорде-ле-Нец.

Было бессмысленно говорить Тео о том, как следует одеваться, как преподносить себя или как говорить, представляя планы переустройства города, разработанные семейством Шоу.

– Пойми, ба, люди либо верят в проект, либо не верят, – таков был его обычный ответ на ее советы.

То, что ей надо было давать ему советы, также выводило ее из себя. Это был ее проект. Это была ее мечта. Она уже согласовала с муниципальным советом Балфорда четыре последовательных этапа будущего воплощения своей мечты, а сейчас, когда все висело на волоске – из-за того, что в ее мозгу лопнул какой-то паршивый сосуд, – она должна была отойти в тень, чтобы восстановить силы, и поручить своему мягкотелому, бестолковому внуку вести переговоры вместо себя. Одной этой мысли было достаточно, чтобы вызвать новый приступ, поэтому она старалась не думать об этом.

Агата слышала, как хлопнула входная дверь. Подошвы сандалий Тео зашлепали по паркету, а потом, когда он дошел до первого персидского ковра, его шаги зазвучали приглушенно. Входя в дом, он перебросился с кем-то несколькими словами – без сомнения, с Мэри Эллис, дневной прислугой, нерасторопность и неумелость которой заставляли Агату сожалеть о том, что прошли те времена, когда за допущенные упущения прислугу наказывали физически. Спросив: «В библиотеке?», Тео пошел дальше.

Агата следила за тем, чтобы к приходу внука все было в полном порядке. На столе стояло все необходимое для чаепития. Правда, края сандвичей загнулись кверху, а поверхность разлитого по чашкам чая подернулась тусклой пленкой; все это служило иллюстрацией того факта, что Тео снова опоздал. Обеими руками Агата оперлась на рукоятку трости, но при этом следила за тем, чтобы дерево, из которого была выточена трость, выдержало ее вес. Старалась показать, что полностью управляет своим телом, она делала над собой такие усилия, от которых ее руки дрожали, и Агата была рада тому, что, несмотря на жару, надела кардиган, тонкая шерстяная ткань которого скрывала дрожь от посторонних глаз.

Тео остановился в дверях. Лицо его блестело от выступивших капелек пота, надетая навыпуск льняная рубашка свешивалась ниже бедер, подчеркивая линии его сухощавого, жилистого тела. Он молчал. Так же молча он подошел к столику, на котором стоял чайный поднос и тарелка с трехъярусными сандвичами, взял с тарелки сандвичи с яйцом и салатом и быстро один за другим съел их, не обращая внимания на то, что они слегка зачерствели. Не заметил Тео и того, что чай, в который он бросил кусок сахара, остыл как минимум двадцать минут назад.

– Если лето и дальше будет таким же жарким, мы сделаем хороший бизнес на пирсе в аллее развлекательных автоматов, – сказал он.

Но произнес это как-то осмотрительно, словно, кроме пристани, он думал сейчас о чем-то еще. Агата насторожилась. Но Тео не произнес ничего в продолжение только что сказанного.

– Как плохо, что мы не сможем открыть ресторан раньше августа, ведь мы рассчитывали на доходы, планируя открыть его вовремя. Я говорил с Джерри Де Виттом о сроках завершения строительства, но он не думает, что возможно их хоть как-то сократить. Ты же знаешь Джерри. Если что-то делать, то делать как следует. Никаких отступлений от проекта. – С этими словами он потянулся за следующим сандвичем, на этот раз с огурцом. – И, конечно же, никаких удешевлений.

– Поэтому ты и опоздал?

Агате необходимо было присесть – дрожали не только руки, но и ноги, однако она не позволяла своему телу игнорировать команды, поступавшие от мозга.

Тео покачал головой. Не выпуская из руки чашку с чаем, он быстро коснулся сухими губами ее щеки.

– Ну здравствуй, ба, – сказал он. – Прошу прощения за несоблюдение приличий. Кстати, я еще не обедал. Ба, а тебе не жарко в этом кардигане? Хочешь, я налью тебе чаю?

– Прекрати суетиться вокруг меня. Я пока еще не в могиле, вопреки твоему желанию отправить меня туда.

– Да не глупи, ба. Тоже скажешь… Садись. У тебя испарина на лице, и тебя трясет. Ты разве не чувствуешь? Ба, ну садись же.

Она, вытянув руку, отстранила его.

– Прекрати говорить со мной, как с идиоткой. Я сяду, когда захочу. Почему ты ведешь себя так странно? Что произошло в муниципальном совете?

А ведь именно там ей и предстояло быть, и она была бы там, если бы не удар, случившийся с ней десять месяцев назад. Жара или не жара, но, будь она там, она подчинила бы своей воле всю эту шайку женоненавистников. Потребовались годы – не говоря уже об обильных пожертвованиях, осевших в их сундуках, – на то, чтобы выступить перед ними на специальном заседании муниципального совета, созванном для рассмотрения предложенного ею плана преобразования морского фасада города. И вот теперь Тео вместе с их архитектором и экспертом по градостроительству, приглашенным из Ньюпорта, штат Род-Айленд, должны были в назначенный день представить этот проект совету.

Тео сел, зажав чашку между коленями. Затем поднес ее ко рту и осушил одним долгим глотком, пролив немного чая на подбородок, после чего поставил чашку на стоящий рядом столик.

– Выходит, ты ничего не слышала?

– Не слышала о чем?

– Я был на заседании. Мы все там были, как ты и хотела.

– На это я и рассчитывала.

– Но все рухнуло, и до обсуждения планов реконструкции дело не дошло.

Усилием воли Агата заставила ноги сделать несколько шагов и при этом не споткнуться. Она остановилась перед ним.

– Как это не дошло? И почему не дошло? Ведь на этом проклятом заседании должны быть рассмотрены только планы реконструкции?

– Да, все правильно, – ответил Тео. – Но там произошло… ну… серьезная пертурбация; я думаю, ты назвала бы это именно так.

Тео взял в руку перстень, который постоянно носил – это был перстень его отца, – и протер подушечкой большого пальца его гравированную поверхность. Вид у него был рассеянный, что мгновенно разожгло еще больше подозрения Агаты. Тео не любил конфликтов и сейчас чувствовал себя неловко – в основном из-за того, что подвел ее. Черт возьми, да этот парень ни на что не годен. Ведь она велела ему договориться с членами совета о проведении простой презентации, а он, в силу своей способности проваливать любое дело, провалил и его.

– У нас есть противники, – сказала Агата. – Один из членов совета выступает против нас. Кто? Малик? Да, именно Малик, ведь так? Этот выскочка с лошадиным лицом сделал городу подношение в виде небольшой зеленой поляны, которую он называет парком – называет в честь кого-то из своей языческой родни, – и вдруг он возомнил себя проницательным человеком. Ведь это Акрам Малик, так? А совет оказывает ему поддержку, вместо того чтобы пасть передо мной на колени и возблагодарить Бога за то, что у меня есть деньги, связи и желание вернуть Балфорд на географическую карту.

– Но это был не Акрам, – возразил Тео. – И дело не дошло до обсуждения реконструкции.

Он почему-то на мгновение отвел глаза в сторону, перед тем как их взгляды встретились. Тео, похоже, сжимал нервы в кулак, перед тем как продолжить разговор.

– Ба, мне не верится, что ты не слышала о том, что произошло. Только об этом и говорит весь город. О том же говорили и на совете. О том, что произошло на Неце.

– Ой, да плевать на Нец.

На Неце постоянно что-нибудь случалось, и в основном это было связано с тем, что данная часть прибрежной территории была открыта для публики, а устойчивость почвы там постоянно ослабевала. Но ведь проблемы из-за Неца возникали постоянно; так почему эти длинноволосые экологи должны обязательно присутствовать на совещании по обсуждению проекта реконструкции – ее проекта реконструкции, будь они все прокляты – и болтать вздор о гнездовьях птиц в зарослях утесника пятнистого или о других надуманных проблемах дикой природы, которые ее совершенно не касаются? К этому заседанию готовились в течение многих месяцев. Архитектор, для того чтобы приехать сюда, сумел на два дня оторваться от других своих проектов; эксперт по градостроительству прилетел в Англию за свой счет. Презентация была тщательно подготовлена, просчитана, иллюстрирована вплоть до последней детали, а то, что она может быть сорвана из-за того, что кто-то испытывает сомнения в отношении противооползневой устойчивости почвы на мысе, так это можно было обсудить отдельно в любой день, в любом месте и в любое время… Агата почувствовала, что дрожь ее членов усиливается, с трудом дошла до софы и опустилась на нее.

– Как, – обратилась она к внуку, – ты допустил такое? Ты хотя бы возражал?

– Я не мог возражать. Обстоятельства…

– Какие обстоятельства? Тео, Нец будут обсуждать и на следующей неделе, и в следующем месяце, и в будущем году. А я не смогла увидеть своими глазами подтверждение того, насколько дискуссия по поводу Неца злободневна именно сегодня.

– Так дискуссия-то была вовсе не по поводу Неца, – сказал Тео. – Сегодня обсуждалось убийство. То, которое произошло там. Депутация азиатской общины пришла в зал заседаний и потребовала, чтобы ее выслушали. Когда совет пытался выпроводить их из зала, пообещав принять в другое время…

– А о чем они собирались говорить?

– О том человеке, которого нашли мертвым на Неце. Да ты что, ба? Эта история занимает всю первую полосу в «Стандарте». Ты, должно быть, читала об этом. Да и до Мэри Эллис наверняка дошли слухи об этом.

– Я не прислушиваюсь к слухам.

Тео подошел к столику и налил себе чашку остывшего чая.

– Ну пусть так, – произнес он таким тоном, что она сразу поняла: он ей не верит, – когда совет пытался выставить депутацию из зала, они быстро показали, кто контролирует ситуацию.

– Кто «они»?

– Да азиаты, ба. А на улице стояла толпа, которая только и ждала сигнала. А когда они получили сигнал, сразу перешли к действиям. Кричали, бросали кирпичи… Вскоре вообще началось что-то невообразимое. Полиции пришлось наводить порядок.

– Но ведь на заседании должен был быть рассмотрен наш вопрос.

– Правильно. Именно так и предполагалось. Но рассматривалось другое. И во всем этом нет ни хитрости, ни обмана. Рассмотрение нашего вопроса будет перенесено на другой день, когда спокойствие восстановится.

– Да прекрати же, наконец. Ты что, адвокат муниципального совета?

Агата стукнула тростью по ковру. Но звук удара был почти неслышным, и это еще сильнее распалило ее. Ох, как ей хотелось сейчас перебить посуду! Но несколько чашек, превращенных в осколки, не успокоят волнения и не снимут боль.

– Будет перенесено?.. До чего, по-твоему, может довести тебя, Теодор Майкл, такое отношение к жизни? Ведь это заседание было назначено специально для нас. По нашему требованию. Мы терпеливо и долго ждали своей очереди, пустив в ход все средства, лишь бы попасть на совет. А ты сейчас рассказываешь мне о том, как крикливая кучка цветных тупиц, которые даже и помыться не удосужились перед тем, как заявиться на…

– Ба, – перебил ее Тео, лицо которого вдруг вспыхнуло, – пакистанцы моются не реже, чем мы. Да если и не так часто, то сейчас дело совсем не в их гигиенических привычках, согласна?

– Так, может, ты мне, наконец, скажешь, в чем дело?

Тео подошел к своему стулу, стоящему напротив нее, и сел. Чашка, которую он держал в руках, колотилась о блюдце с таким раздражающим звуком, что ей хотелось завыть. Господи, ну когда же он научится вести себя так, как подобает члену семьи Шоу?

– Этот человек… его звали Хайтам Кураши…

– Мне это известно.

Он удивленно поднял брови.

– А, – протянул он и, аккуратно поставив чашку на столик, стал пристально и внимательно смотреть не на свою бабушку, а мимо нее. После короткой паузы он продолжал: – Тогда тебе, наверное, известно и то, что на следующей неделе он должен был сочетаться браком с дочерью Акрама Малика. По всей вероятности, азиатская община не верит в то, что полиция достаточно быстро расследует то, что произошло с Кураши. Они сообщили о своих опасениях муниципальному совету. И были… особенно… они были настроены против Акрама. Тот пытался образумить их. Но его попросту игнорировали. Вся это история подействовала на него угнетающе. Ну а я… я не решился просить назначить другое заседание. Это было бы неправильно.

Несмотря на крушение собственных планов, Агата получила явное удовольствие от только что услышанного. Она ненавидела этого человека за то, что он постоянно совал свой нос в дела, которые были для нее смыслом всей жизни – разве реконструкция Балфорда его дело? – к тому же она до сих пор не простила Акраму Малику то, что он занимал ее место в городском муниципальном совете. Он не был ее противником на выборах, но не отказался от предложения занять ее место в совете до проведения дополнительных выборов. А когда эти дополнительные выборы состоялись, а она на тот момент не могла из-за болезни участвовать в них, свою кандидатуру выставил Малик и провел избирательную кампанию настолько энергично, словно речь шла о месте в Палате общин. И вот сейчас она радовалась тому, что у этого человека возникли неприятности из-за действия общины, к которой он сам принадлежит.

– Так ему и надо, этому старому дураку Акраму. Его любимые паки[22]П а к и – презрительное прозвище пакистанцев в Англии. выставили его на посмешище перед советом, да и перед всем городом. Жаль, меня там не было.

Агата видела, как изменилось выражение лица Тео. Мистер Сострадание. Он всегда прикидывался добросердечным.

– Послушай, юноша, только не пытайся убеждать меня в том, что не разделяешь моих чувств. В конце концов, ты – Шоу, и знаешь это. У нас своя дорога, у них – своя, и мир изменится к лучшему, если все мы будем держаться друг друга. – Она постучала по столу костяшками пальцев, привлекая его внимание. – Только посмей сказать, что ты не согласен. У тебя было достаточно стычек с цветными мальчишками в школьные годы.

– Ба…

Что это за нотки слышатся в его голосе? Раздражение? Вкрадчивость? Умиротворенность? Снисходительность? Агата, прищурившись, пристально смотрела на внука.

– Что? – повелительным тоном спросила она.

Тео в задумчивости провел пальцем по краю чашки.

– Это еще не все, – сказал он наконец. – Я остановился на пристани. После того, что произошло на заседании совета, я вдруг подумал, что неплохо было бы проверить, насколько плавно работают тяговые приводы аттракционов. Кстати, поэтому я и опоздал.

– И?

– И я думаю, что побывал там не зря. Я наблюдал за пятью парнями, затеявшими шумную перебранку на пристани рядом с галереей.

– Ну и что? Кем бы они ни были, я думаю, что с божьей помощью ты прогнал их оттуда. Если у пристани появится репутация тусовочного места окрестных хулиганов, отравляющих жизнь туристам, нам придется похоронить наши планы реконструкции.

– Это были не хулиганы, – ответил Тео. – И не туристы.

– Тогда кто? – вновь раздражаясь, спросила Агата.

От прилива крови к голове у нее шумело в ушах. Если давление снова поднимется, ей здорово достанется от доктора при следующей встрече. Он, без сомнения, продлит еще на шесть месяцев курс реабилитации, который ей наверняка не выдержать.

– Это были подростки, – сказал Тео. – Городские мальчишки. Азиаты и англичане. Двое были с ножами.

– Так именно об этом я и говорю. Когда люди сходят со своего пути, они сразу попадают в беду. Если разрешить иммиграцию из стран, где человеческая жизнь не стоит ни гроша, то надо быть готовым к тому, что пришельцы из этих стран, носители новой культуры, будут свободно разгуливать с ножами. Если честно, Тео, то тебе повезло, что в руках у этих маленьких язычников не было ятаганов.

Тео резким движением встал на ноги. Подошел к столу, на котором стояла тарелка с сандвичами. Взял один сандвич, потом положил его на место. Повел плечами.

– Ба, эти парни с ножами в руках были англичанами.

Она удивилась, но достаточно быстро придя в себя, спросила с насмешкой в голосе:

– Надеюсь, ты отобрал у них ножи?

– Отобрал. Но дело совсем не в этом.

– Тогда, Тео, будь милостив и скажи мне, в чем дело.

– Обстановка накаляется. И ничего хорошего ждать не следует. Балфорд-ле-Нец ждут большие неприятности.

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть