Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Обман Deception on His Mind
Глава 4

– Уложить вас в постель, миссис Шоу? Уже почти половина одиннадцатого, а доктор велел мне напоминать вам о том, что надо отдыхать.

Мэри Эллис говорила таким застенчиво-занудном тоном, слушая который Агате Шоу хотелось выцарапать девушке глаза. Однако она сдержалась и медленно повернула голову от трех больших мольбертов с репродукциями картин и рисунков, подобранных для нее Тео в библиотеке и изображавших Балфорд-ле-Нец в прошлом, настоящем и будущем. Уже полчаса она внимательно изучала их, стараясь с их помощью не только обуздать, но и сохранить в памяти тот гнев, бушевавший в ее сознании с той самой минуты, когда внук сообщил ей о причине, по которой тщательно подготовленное ею специальное заседание городского муниципального совета не состоялось. Это был спокойный тихий вечер, но ее переполнял гнев, который еще сильнее закипел в ней во время ужина, когда Тео во всех подробностях описал ей, что происходило на том заседании и после него.

– Мэри, – сказала Агата, – я, что, по-твоему, выгляжу так, что со мной надо обращаться, как с особой, изображенной на плакате о старческой немощи?

Мэри, обдумывая вопрос, так напрягла свой ум, что ее прыщавое лицо сморщилось.

– Простите, – пробормотала она и провела влажными ладонями по швам юбки.

Юбка была сшита из хлопковой ткани неброского бледно-голубого цвета, и ее ладони оставили на материале большие влажные отпечатки.

– Я еще понимаю время по часам, – пояснила Агата, – и когда я захочу спать, то позову тебя.

– Но ведь уже почти половина одиннадцатого, миссис Шоу… – Голос Мэри смолк и, только глядя на ее зубы, закусившие нижнюю губу, можно было понять, что что-то осталось недосказанным.

И Агата поняла. Подчиняться чужой воле было для нее невыносимо. Она поняла, что Мэри хочется поскорее уйти – без сомнения, для того, чтобы позволить такому же прыщавому хулигану добраться до ее сомнительных прелестей, – но сейчас девушка не могла ни уйти, ни сказать, что у нее на уме. Именно этот факт и провоцировал Агату на то, чтобы травить девушку. Но Мэри сама была виновата в этом. Ей ведь уже девятнадцать, а в эти годы уже надо уметь говорить о своих желаниях. В ее возрасте Агата почти год служила в женской вспомогательной службе королевских ВВС и уже потеряла того единственного человека, которого любила – его самолет был сбит над Берлином. В те дни, если женщина не могла ясно сказать, чего хочет, то она имела все шансы на то, что вообще не скажет ничего тому, кого надеялась встретить снова. За любой шанс следует хвататься, поскольку кто может поручиться за то, что он не последний?

– Ну так что? – участливо спросила Агата, желая подбодрить девушку. – Раз уже половина одиннадцатого, Мэри?..

– Я думала… вы не хотите… ведь это только потому, что мне полагается быть с вами до девяти. Ведь мы так договаривались с вами, ведь верно?

Агата ждала, что она скажет еще. Мэри так извивалась и корчилась под ее взглядом, словно старалась стряхнуть сороконожку, ползающую у нее по бедрам.

– Ведь уже… Ведь становится поздно…

Агата приподняла брови. По виду Мэри было ясно, что она капитулировала.

– Позовите меня, когда захотите лечь, мэм.

Агата улыбнулась.

– Спасибо, Мэри. Так я и сделаю.

Она снова погрузилась в созерцание картин на мольбертах, а Мэри Эллис направилась в дальние комнаты. На первом мольберте прошлое Балфорда-ле-Нец было представлено семью фотографиями, сделанными в период пятидесятилетней эпохи расцвета – с 1880 по 1930 год – и расположенными в хронологическом порядке. В центре находилась фотография объекта, который Агата считала своей первой любовью – Балфордского увеселительного пирса – вокруг нее, как лепестки вокруг сердцевинки цветка, располагались снимки других мест, привлекающих в те времена многочисленных гостей. Кабины для переодевания, выстроившиеся вдоль береговой линии на Принцевой косе; женщины под зонтиками, идущие по многолюдной Хай-стрит; цапли, кучкующиеся на отдаленном конце косы против того места, где с рыбачьих лодок расставлялись сети. На одном снимке был изображен известный в свое время «Отель на пирсе»; на другом знаменитые террасы, построенные в стиле эпохи короля Эдуарда, с которых открывался великолепный вид на Балфордский променад.

Будь они прокляты, эти цветные, подумала Агата. Если бы не они и их наглые требования. Сейчас они ждут, что все в Балфорде кинутся лизать им задницы только потому, что один из них получил хорошую взбучку, на которую они давно напрашиваются… Если бы не они, Балфорд-ле-Нец сделал бы еще один шаг к тому, чтобы стать морским курортом, каким он был прежде и каким ему предназначено стать вновь. О чем же скулят эти паки? Как они осмелились сорвать заседание совета, ворвавшись в зал и колотя себя в свои костлявые груди?

– Они требуют для себя гражданских свобод, – изрек Тео во время обеда, и только последняя идиотка не заметила бы, что он согласен с этой проклятой бандой.

– Может, ты соизволишь объяснить мне это? – Агата вопросительно посмотрела на внука.

В ее голосе прозвучали леденящие нотки, и она уловила внезапное беспокойство во взгляде Тео при этих словах. Его сердце обливалось кровью от того, к чему призывала Агата. Его вера в честную игру, равенство людей, в справедливость, гарантированную всем, явно не была унаследована им от бабушки. Она знала, какой смысл вложил он во фразу о «гражданских свободах», но хотела заставить его сказать об этом. Она хотела этого еще и потому, что ей нужен был повод для ссоры. Она хотела дать ему решительное сражение с применением всех боевых средств и до полной победы, и если она не сможет выиграть его сейчас – пребывая, словно в плену, внутри своего тела, готового в любой момент выйти из повиновения и сдать ее на милость врага, – тогда ей придется ограничиться лишь словесными ударами. Хорошая ругань все же лучше, чем ничего.

Однако Тео не принял вызова. И, поразмыслив, Агата признала, что его отказ принять вызов можно истолковать как положительный знак. Его необходимо закалять, если ему будет суждено после ее смерти взять в руки штурвал управления предприятиями, принадлежащими семейству Шоу. Возможно, его кожа уже начала твердеть.

– Азиаты не доверяют полиции, – сказал Тео. – Они не верят в то, что полиция ко всем относится одинаково. Они хотят, чтобы город сосредоточил внимание на расследовании, для чего, по их мнению, необходимо оказать давление на старшего инспектора, ведущего это дело.

– А мне так кажется, что если бы они желали одинакового отношения ко всем – если я правильно понимаю, они хотели бы, чтобы к ним относились так же, как относятся к их английским согражданам, – пусть подумают над тем, чтобы вести себя так, как ведут себя их английские сограждане.

– Так ведь и белые тоже в последние годы множество раз выходили на демонстрации, – возразил Тео. – Вспомни волнения по поводу подушного налога, протесты против жестоких видов спорта, движение против…

– Я же не говорю о демонстрациях, – оборвала она. – Я говорю о том, чтобы они стали вести себя, как англичане, если хотят, чтобы к ним относились, как к англичанам. Одевались бы по-английски. Уважали бы английский язык. Воспитывали бы детей в английской традиции. Пойми, Теодор, если кто-то решает иммигрировать в другую страну, он не должен тешить себя надеждами на то, что новая страна будет потакать всем его прихотям. И, окажись я вместо тебя на этом заседании совета, будь уверен, именно это я бы там и сказала.

Внук сложил аккуратно салфетку и положил ее перпендикулярно кромке стола – так, как учила его Агата.

– Я не совсем уверен в этом, ба, – сказал он, скривив лицо в улыбке. – Ведь после этого тебе надо было бы пробираться сквозь толпу распаленных митингующих и даже, возможно, огреть тростью головы нескольких из них.

Он отодвинул свой стул от стола и, подойдя к ней, положил ей руку на плечо и поцеловал в лоб. Агата резко оттолкнула его.

– Прекрати свои глупости. Сядь на место, Мэри Эллис еще не подала сыр.

– Сегодня мне что-то не хочется сыра. – Тео направился к двери. – Пойду принесу плакаты из машины.

Он принес эти папки с фотографиями и картинами, которые сейчас были перед ней. Балфорд-ле-Нец в его нынешнем виде был представлен на мольберте, стоящем в центре: стоящие вдоль береговой линии брошенные дома с заколоченными досками окнами и деревянными архитравами[30]А р х и т р а в – главная балка нижней части балочного перекрытия пролета или завершения стены., чья облупившаяся краска походила на кожу после солнечного ожога; умирающая Хай-стрит, на которой ежегодно хотя бы один магазин навсегда закрывал для покупателей свои двери; крытый бассейн, настолько запущенный и грязный, что объектив фотокамеры, казалось, доносил до зрителя затхлый запах плесени и гнили, пропитавший все внутри. И, подобно иллюстрациям, рассказывающим о прошлом Балфорда, среди современных фотографий было фото увеселительного пирса, который Агата купила, который она обновила, перестроила и омолодила, вдохнув в него жизнь, как Бог в Адама, и без пышных слов подарила его городу у моря, где прожила всю свою жизнь.

Сама эта жизнь и ее неминуемо скорый конец как бы придавали некоторый смысл Балфорду будущего: обновленные отели; деловой район, переместившийся к морю ввиду низкой арендной платы на землю; землевладельцы, проникшиеся идеями перестройки и обновления; жилые районы, подвергшиеся джентрификации[31]Д ж е н т р и ф и к а ц и я – процесс, при котором средний класс заселяет городские районы, традиционно заселенные рабочим классом; при этом изменяется внешний облик этих районов и уклад жизни в них.; парки, с улучшенными ландшафтами и обновленными насаждениями – причем большие парки, а не участки земли, заросшие травой высотой с тетрадный лист, которые некоторые люди разбивают в память своих азиатских матерей с абсолютно непроизносимыми именами, – и аттракционы, строем стоящие вдоль береговой линии. В планах было также создание центра досуга, кортов для тенниса и сквоша[32]С к в о ш – игра в мяч с ракеткой., площадки для крикета, реконструкция крытого плавательного бассейна. Вот таким должен быть Балфорд-ле-Нец, и именно к этому стремилась Агата Шоу, желая увековечить свое имя.

Она потеряла родителей во время лондонского блица[33]Л о н д о н с к и й б л и ц – ночные налеты германской авиации в 1940–1941 гг. во время «Битвы за Англию».. Когда ей было тридцать восемь, она потеряла мужа. Потеряла троих своих детей, отправившихся в странствия по миру в поисках карьерных удач, и четвертого в автомобильной катастрофе, когда за рулем сидела его тупоумная скандинавская жена. Вскоре после этого события Агата поняла, что мудрая женщина смиряет свои ожидания, а мечты держит при себе, но в последние годы жизни она стала чувствовать такую усталость от подчинения воле Всевышнего, какую, должно быть, чувствовала, если бы противилась его воле. Поэтому Агата взялась за свое последнее дело с решимостью воина, решившего во что бы то ни стало довести сражение до конца.

Ничто не могло остановить воплощение этого проекта, и меньше всего – смерть какого-то чужестранца, о котором она и понятия-то не имела. Но Тео должен быть ее правой рукой. Тео должен быть сообразительным и сильным. Он должен быть несгибаемым и непобедимым, поскольку ничто не могло так повредить реализации ее планов возрождения Балфорда, как его молчаливое примирение с их крушением.

Агата с такой силой сжала свою трость с тремя острыми наконечниками, что ее рука задрожала. Она сконцентрировала все свое внимание так, как ее учил психотерапевт, когда ей пришлось заново обучаться ходьбе. Это было хуже, чем пытка, – говорить каждой ноге, что делать до того, как она исполнит это. Она, прежде ездившая верхом, игравшая в теннис и гольф, ловившая рыбу и ходившая на веслах и под парусом, докатилась до того, что повторяла себе: «Сперва левая, затем правая. Теперь левая, потом правая», – и это лишь для того, чтобы доковылять до двери в библиотеку. Она произносила эти слова с зубовным скрипом. Если бы ее характер позволил ей держать собаку, она завела бы верного и преданного корги и соразмерно своей заботе о животном била бы его в моменты крушения своих планов и надежд.

Агата нашла Тео в комнате, где он обычно проводил утренние часы. Внук уже давно превратил ее в свою крепость, установив телевизор, стереосистему, книжные стеллажи, удобную старую мебель и персональный компьютер, с помощью коего связывался с живущими в разных концах света неудачниками, которые разделяли его необычную страсть: были палеонтологами-любителями. То, что взрослые люди роются в грязи, Агата считала причудой. Но для Тео это было любимым занятием, и он занимался им с такой охотой, с какой большинство мужчин занимаются делами, связанными с сексом. Для Тео не существовало больших различий между днем и ночью: как только появлялся хотя бы час свободного времени, он тут же направлялся к Нецу, где море, постоянно вгрызающееся в сушу, размывало скалы, а они, разрушаясь, выбрасывали из себя наружу различные сокровища.

В эту ночь он не включал компьютер. И не сидел с увеличительным стеклом в руках, склонившись над бесформенным камнем («Ба, это же настоящий зуб носорога», – терпеливо объяснял он), найденным среди скал. В эту ночь он говорил по телефону тихим голосом, стараясь донести слова, которые Агата не могла разобрать, до слуха кого-то, кто упорно не хотел их слышать. Ей удалось разобрать: «Пожалуйста. Прошу тебя, выслушай меня», – прежде чем он, заметив ее, стоящую в дверях, положил трубку на рычаг, словно на том конце провода никого не было.

Она внимательно смотрела на него. Ночь была почти такой же жаркой, как день, и хотя окна комнаты смотрели на запад, дневной зной никак не выветривался из нее. Это, по крайней мере, было одной из причин, почему лицо Тео пылало и было влажным. Но истинной причиной, как предполагала Агата, был кто-то, сидевший неизвестно где и сжимавший телефонную трубку во влажной ладони и ломающий голову над тем, почему после слов Тео «выслушай меня» в трубке воцарилось молчание.

Окна были раскрыты настежь, но находиться в комнате было невыносимо. Даже стены, казалось, вот-вот начнут потеть прямо через старые обои. Груды журналов, газет, книг, а главное, груды камней («Нет, ба, они только выглядят, как камни. На самом деле это кости и зубы, а это, если не веришь, посмотри и убедись, кусок бивня мамонта», – говорил Тео) делали комнату еще более невыносимой, словно повышали температуру в ней еще на десять градусов. И несмотря на то что внук старался как можно лучше очистить свои находки, неистребимый запах плодородной почвы, казалось, навсегда пропитал воздух в комнате.

Положив трубку, Тео подошел к массивному дубовому столу. Все, что лежало на нем, было покрыто толстым слоем пыли, поскольку он запретил Мэри Эллис прикасаться тряпкой к чему-либо, чтобы не нарушать порядка, в котором найденные окаменелости лежали на деревянных подносах. У стола стояло вертящееся кресло с высокой спинкой; он развернул его сиденьем к ней.

Агата поняла, что он приготовил для нее место, до которого она сумеет дойти самостоятельно. Осознав это, она почувствовала себя так, словно изо всех сил вертела мочки его ушей, ожидая, когда он закричит от боли. Она не была еще готова к тому, чтобы улечься в могилу, хотя могилу для нее уже вырыли; она еще могла обойтись без проявления показной заботы о себе, заботы, говорящей ей о том, что все ждут ее скорого и неминуемого ухода. Она предпочла стоять.

– Ну, и что в результате? – резко и требовательно спросила Агата, словно их разговор не прерывался.

Тео сдвинул брови и тыльной стороной ладони обтер пот со лба. Посмотрел на телефон, а затем снова перевел взгляд на нее.

– Меня совершенно не интересует твоя любовная жизнь, Теодор. Ты в скором времени поймешь, что это всего лишь оксюморон[34]О к с ю м о р о н – стилистический оборот, в котором сочетаются семантически контрастные слова, создающие неожиданное смысловое единство, например: «живой труп», «жар холодных чисел».. Я каждую ночь молюсь о том, чтобы ты показал, наконец, наличие ума в твоей голове и не позволил бы ни носу, ни пенису вести себя по жизни. Иными словами, то, что ты делаешь в свое свободное время, касается тебя и того, кто разделяет с тобой кратковременные радости, возникающие от смешения ваших телесных флюидов. Ведь такая жара, ну как вообще можно думать о половых сношениях…

– Ба, – лицо Тео покраснело еще больше.

Боже мой, подумала Агата. Ему двадцать шесть, а в половом смысле он менее зрелый, чем мальчишка-подросток. Она могла лишь представить себе, да и то с содроганием, кому, находящемуся на другом конце провода, были адресованы его искренние призывы. По крайней мере, его дед – несмотря на все его провинности, одной из которых было то, что в возрасте сорока двух лет он вдруг помер, – знал, как взять женщину и как вести себя с ней. На все это Льюису всегда хватало и четверти часа, а в одну из ночей – ей тогда необычайно повезло – он умудрился управиться всего за десять минут. Агата считала половые сношения чем-то вроде медицинской процедуры, сопутствующей браку: если это необходимо для здоровья, то надо делать так, чтобы жизненные соки из каждой части тела вытекали свободно.

– Так что они нам обещают, Тео? – спросила она. – Ты, надеюсь, настоял на том, что будет специальное заседание муниципального совета?

– Естественно, я…

Он продолжал стоять, но, протянув руку к одному из своих драгоценных экспонатов, перевернул его.

– У тебя хватило ума, чтобы потребовать собрать новое заседание, скажи, Тео? Ты не позволил этим цветным распоряжаться там и замотать твое требование, это так?

Он молча смотрел на нее обеспокоенным взглядом.

– Боже мой, – сказала она. Он был точной копией своей безмозглой мамаши.

Несмотря на внешнюю браваду, Агата должна была сесть. Склонив свое тело над вертящимся креслом, она села, стараясь держать спину прямо, так, как ее учили садиться в раннем детстве.

– Да что, черт возьми, с тобой происходит Теодор Майкл? Ну сядь хотя бы, прошу тебя. Не хватает, чтобы в результате этого столкновения в совете у меня еще шею свело.

Тео повернул кресло так, чтобы видеть ее лицо. Сиденье кресла было обтянуто старым рубчатым плисом, и на нем красовалось большое, очертаниями напоминающее жабу пятно, на вопрос о происхождении которого Агата лишь отмахивалась.

– Все получилось не ко времени, – сказал он.

– Все получилось… а что именно?

Она отлично все расслышала, но уже очень давно поняла, что лучший способ подчинять других своей воле – это заставить их задуматься над своим решением, задуматься так крепко, что, в конце концов, они, к ее радости, напрочь отбросят ту мысль, которая изначально засела в их головах.

– Все получилось не ко времени, ба.

Тео сел. Он склонился к ней, опершись руками о колени; под штанинами брюк угадывались его стройные молодые ноги. Он умел придавать поперечным морщинистым складкам на брюках такой вид, словно они были неотъемлемым атрибутом haute couture [35]H a u t e c o u t u r e – здесь «высокая мода» (фр.) .. Но она не думала, что истолкование моды подобным образом приличествует мужчинам.

– Муниципальный совет употребил все свои силы на то, чтобы удержать в оглоблях Муханнада Малика. Но, как видно по всему, они и в этом не преуспели.

– Назначенное заседание его никоим образом не касалось.

– Но известие о смерти человека и озабоченность азиатов тем, как полиция будет расследовать эту смерть…

– Озабоченность. Их озабоченность, – передразнила его Агата.

– Ба, все получилось не ко времени. Ну не мог же я выступить со своим требованием в разгар хаоса. Пойми, как в тот момент звучало бы требование рассмотреть проект реконструкции…

– А что здесь такого? – вскричала она, стукнув тростью о ковер.

– Да пойми же, мне казалось, что докопаться до истинных причин убийства на Неце было более важным и неотложным делом, чем решение вопроса финансирования реконструкции «Отеля на пирсе». – Жестом руки он попросил не перебивать его. – Нет, ба, ну постой. Я знаю, что этот проект важен для тебя. Он важен и для меня. Он важен и для муниципалитета. Но ведь ты должна понять, что едва ли сейчас подходящее время для того, чтобы вкладывать деньги в Балфорд, потому что существование самого муниципального образования находится под большим вопросом.

– Ты, никак, думаешь, что эти азиаты настолько сильны или хотя бы безрассудны, что могут разрушить этот город? Да они скорее займутся тем, что будут отрезать головы друг другу.

– Я думаю, что пока наше муниципальное образование не станет местом, где будущие туристы не будут опасаться неприятностей, которые свалятся на них потому, что кому-то не понравится цвет их кожи, вложение денег в реконструкцию города будет равнозначно тому, что бросить эти деньги в печь.

Он постоянно удивлял ее. Бывали моменты, когда Агата видела во внуке что-то от его деда. Льюис мыслил бы сейчас точно так же.

– Уххх, – словно переводя дух, выдохнула она.

– Ну скажи, разве я не прав? – сказал он, и произнесенная им фраза прозвучала скорее как утверждение, а не вопрос, что тоже было в манере Льюиса. – Я бы подождал несколько дней. Пусть улягутся страсти. Тогда можно созвать новое заседание. Это лучшее из того, что сейчас можно предпринять. Ты сама в этом убедишься. – Он бросил взгляд на часы, стоящие на камине, и встал со стула. – Тебе пора спать, я схожу за Мэри Эллис.

– Я и сама позову Мэри Эллис, когда сочту нужным, Теодор. Прекрати относиться ко мне, как…

– Тебе виднее. – С этими словами он направился к двери.

Прежде чем он открыл дверь, она спросила:

– Так ты уходишь?

– Я же сказал, что позову…

– Я не имела в виду из комнаты. Я имела в виду отсюда. Отсюда . Из дома. Ты снова собираешься уйти на всю ночь, Тео?

По выражению его лица она поняла, что зашла слишком далеко. Покладистость, которая присутствовала в характере Тео, тоже имела свои пределы. Слишком глубокое копание в его личной жизни и было одним из них.

– Я спрашиваю потому, что раздумываю над тем, умно ли ты поступаешь, разгуливая по ночам. Ведь если, по твоим словам, ситуация в городе напряженная, то, по моему разумению, никому не следует выходить из дома после наступления темноты. Ведь ты не собираешься снова брать лодку? Ты же знаешь, что я чувствую, когда ты отправляешься в свои ночные плавания.

Тео внимательно смотрел на нее, стоя у двери. И опять, опять этот взгляд Льюиса: на лице приятная гримаса, за которой нельзя разглядеть абсолютно ничего. «Когда он успел научиться так умело маскироваться? – думала она. – Да и зачем ему надо было учиться этому?»

– Я схожу за Мэри Эллис, – сказал он и оставил Агату наедине с вопросами, на которые она не находила ответа.


Сале было разрешено принимать участие в разговоре – ведь, в конце концов, речь шла о ее женихе, которого лишили жизни. Иными словами, она не была лишена права голоса и понимала это. У окружающих ее мужчин-мусульман не было принято уделять внимание тому, что говорит женщина. Ее отец, будучи человеком добрым и ласковым, проявлял свою доброту лишь тем, что, проходя мимо нее, мягко касался пальцами ее щеки, – и все-таки оставался мусульманином до мозга гостей. Пять раз в день он истово молился и уже в третий раз читал священный Коран; он сделал для себя непреложным правилом жертвовать определенную часть дохода беднякам; уже дважды он прошел тот путь, которым прошли вокруг святой Каабы миллионы мусульман.

Итак, в тот вечер, когда Сале было позволено слушать, о чем говорят мужчины, ее мать была занята главным образом тем, что подносила из кухни в гостиную еду и питье, а золовка тихо сидела где-то в доме, дабы быть подальше от посторонних глаз. Юмн, поступая так, убивала двух зайцев. Во-первых, она соблюдала обычай хайя: Муханнад строго придерживался традиционного толкования женской скромности, а поэтому не мог допустить, чтобы кто-либо из мужчин, в том числе и его родной отец, когда-либо смотрел на его жену. Во-вторых – а это полностью соответствовало ее натуре, – останься она внизу, свекровь тут же заставила бы ее помогать готовить, а Юмн была более ленивой, чем самая ленивая корова на свете. Поэтому она приветствовала Муханнада в своей обычной манере, и лебезила перед ним с такой угодливостью, словно мимикой и жестами умоляла его вытереть ноги о ее зад, обтянутый брюками, и исполнить ее самое горячее желание, а после этого незаметно ускользнула наверх. Нашелся и благовидный предлог: ей необходимо быть рядом с Анасом на тот случай, если тому снова привидится кошмарный сон. На самом же деле она горела желанием полистать журналы и полюбоваться западной модной одеждой, носить которую Муханнад никогда бы ей не разрешил.

Сале заняла место на почтительном расстоянии от мужчин и, согласно мусульманским обычаям, не притрагивалась ни к еде, ни к питью. Она совсем не чувствовала голода, однако не отказалась бы от ласси , которым ее мать потчевала мужчин. Да, выпить йогурта в этой несносной жаре было бы все равно, что глотнуть прохладной влаги из благословенного источника.

Согласно обычаю, Акрам Малик учтиво поблагодарил жену, расставлявшую тарелки и стаканы перед гостями и его сыном. Она, чуть коснувшись его плеча, произнесла: «Будь здоров, Акрам» и вышла из комнаты. Сале часто задумывалась над тем, как ее мать может во всем подчиняться отцу, словно у нее нет никаких собственных желаний. А когда она спрашивала об этом Вардах, свою мать, та обычно отвечала: «А я вовсе и не подчиняюсь, Сале. В этом нет необходимости. Твой отец – это моя жизнь, так же, как я – его».

Между родителями существовали какие-то особые узы, которые всегда вызывали ее восхищение, хотя она никогда до конца не понимала их природу. Они, казалось, произрастали из какой-то общей, ничем не выражаемой печали, о которой никто из них не говорил, а она проявлялась в чувственности, с какой они относились и говорили друг с другом. Акрам Малик никогда не повышал голоса. Да у него никогда и не было повода к этому. Его слово было законом для жены, а также и для детей.

Однако Муханнад, когда был подростком, презрительно, но, конечно же, за глаза называл Акрама старым пердуном. А в грушевом саду позади дома он в бессильной злобе швырял камни в стену и с ожесточением колотил ногами по пятнистым стволам деревьев, когда отец запрещал ему что-либо. Но он был достаточно благоразумен, и Акрам никогда не видел этих приступов злобы. Для него Муханнад был молчаливым и послушным. Еще с юности брат Сале жил в ожидании своего часа, но выполнял все, что велел отец. Он понимал, что если с самого начала будет исполнять свои обязательства в отношении семьи, то семейный бизнес и все накопления в конце концов перейдут к нему. А тогда его слово будет законом. Сале знала, что этого дня Муханнад ждет с нетерпением.

И вот сейчас он сидел перед своим отцом; тот молчал, но было видно, что его переполняет гнев. В дополнение к беспорядкам, которые Муханнад учинил в тот день в городе, он не только пригласил Таймуллу Ажара в Балфорд, но еще и привел его в их дом. А это уже было серьезным проступком и расценивалось не иначе, как явное неуважение по отношению к семье. Хотя Таймулла был старшим сыном брата отца, Сале знала, что его изгнали из семьи, а это означало, что он как бы умер для всей родни. Включая и семейство своего дяди.

Акрама не было дома, когда Муханнад пришел вместе с Таймуллой. Он не обратил никакого внимания на спокойное, но категоричное восклицание Вардах: «Ты не должен так поступать, мой сын», которое мать произнесла, положив ладонь на его руку. Муханнад ответил:

– Он нам нужен. Нам нужен опытный человек, такой, как он. Если мы не начнем заявлять во всеуслышание о том, что не позволим спустить на тормозах убийство Хайтама, это станет обычным делом в этом городе.

Вардах посмотрела на него обеспокоенным взглядом, но ничего не ответила. После первого взгляда, когда она с испугом признала в незнакомце Таймуллу Ажара, она ни разу не взглянула на него. Равнодушно кивнула – уважение к супругу автоматически перешло в уважение к ее единственному сыну – и ушла на кухню к Сале, дожидаться возвращения Акрама, уехавшего на горчичную фабрику, чтобы назначить кого-то из работников исполнять обязанности покойного Хайтама.

–  Амми, – полушепотом обратилась Сале к матери, ставившей на поднос еду, – кто этот человек?

– Никто, – твердо и категорично ответила Вардах. – Его не существует.

Но ведь в действительности Таймулла Ажар существовал, и Сале, впервые услышав его имя, сразу поняла, кто он, припомнив тайные перешептывания между младшими членами семьи в последние десять лет. Когда отец, вернувшись домой, зашел в кухню, Вардах рассказала ему, кто вместе с сыном пришел в их дом. Они говорили шепотом, и только по глазам Акрама можно было понять, как он реагирует на приход незваного гостя. Его глаза, прикрытые стеклами очков, мгновенно стали узкими, как щелки.

– Зачем он пришел? – спросил он.

– Из-за Хайтама, – ответила жена.

Она смотрела на Сале сочувствующим взглядом, словно верила в то, что ее дочь действительно полюбила человека, за которого ей велено было выйти замуж. А почему нет? Сале же умная девушка. Ведь в подобной ситуации сама Вардах пришла к тому, что полюбила Акрама Малика.

– Акрам, Муханнад говорит, что у сына твоего брата есть опыт в таких делах.

– Смотря что понимать под «такими делами», – фыркнул Акрам. – Тебе не следовало впускать его в дом.

– Он же пришел с Муханнадом, – ответила она. – Что мне было делать?

Он и сейчас был с Муханнадом и сидел на одном конце дивана, а на другом сидел брат Сале. Акрам расположился в мягком кресле, подложив под спину вышитую Вардах подушку. Телевизор с огромным экраном показывал какой-то азиатский фильм из кинотеки Юмн. Перед тем как улизнуть наверх, она, вместо того чтобы выключить телевизор, по ошибке приглушила звук. И теперь из-за плеча отца Сале могла видеть тайное свидание молодых любовников, столь же горячих в своих чувствах, как Ромео и Джульета. Балкона, правда, не было – они встретились на кукурузном поле, обнялись и, упав на землю, продолжали свои дела, а стебли растений, доходящие им до плеч, скрывали любовников от посторонних глаз. Сале отвела взгляд от экрана, чувствуя, как сердце, вырвавшись из груди, бьется у нее в горле, словно крылья пойманной птицы.

– Я знаю, что тебе не по нраву то, что произошло сегодня, – говорил Муханнад. – Но мы договорились с полицией о ежедневных встречах. Они будут информировать нас о том, как продвигается следствие.

Судя по тому, как монотонно и настороженно звучал голос брата, Сале поняла, что его раздражает молчаливое неодобрение и даже отвращение отца к тому, что он сделал.

– Отец, если бы не Ажар, мы не добились бы такого за одну встречу. Он внушил старшему инспектору уголовной полиции, что у нее нет иного выбора, как только принять наше требование. И он сделал это так деликатно, что она даже и не поняла, к чему он клонит, пока не оказалась в расставленной им сети.

Он посмотрел на Ажара восхищенным взглядом, а тот молча сидел, положив ногу на ногу и зажав между пальцами складки на брюках. Он пристально смотрел на дядю. Сале никогда не доводилось видеть, чтобы человек так невозмутимо и с таким достоинством вел себя там, где его не хотят видеть.

– И с этой целью ты затеял всю эту бучу?

– Дело не в том, кто и что затеял. Дело в том, что мы пришли к соглашению.

– И ты, Муханнад, думаешь, что мы сами не смогли бы добиться этого? Соглашения, как ты его называешь.

Акрам поднес к губам стакан и отпил немного ласси . Он ни разу не взглянул на Таймуллу Ажара.

– Отец, копы знают, кто мы такие. Они знают нас в течение многих лет. А такая осведомленность провоцирует людей на то, чтобы работать спустя рукава, когда, наоборот, необходимо отнестись к делу с полной ответственностью. Кто кричит громче, тому и ответят скорее, тебе ли этого не знать.

Последние пять слов, сказанные Муханнадом, были явной ошибкой, вызванной его горячностью и отвращением к английскому языку. Сале понимала, что чувствует сейчас брат – ей, как и ему, пришлось испить до дна чашу унижений, постоянно подносимую школьными учителями, – но она была уверена в том, что отец этого не понял. Родившись в Пакистане и приехав в двадцатилетнем возрасте в Англию, он, по его словам, только однажды столкнулся с проявлением расизма. Но этот единственный эпизод публичного унижения, произошедший на станции лондонской подземки, не вызвал в его душе озлобления к людям, к которым он решил относиться как к своим соотечественникам. А Муханнад в его глазах навлек в тот день позор на их общину. Наверняка Акрам Малик не скоро забудет об этом.

– Кто кричит громче, тому часто нечего сказать, – ответил он сыну.

У Муханнада вытянулось лицо.

– Ажар знает, как все организовать. Как организовать все сейчас.

– А что сейчас, Муни? Сейчас что, Хайтам мертв меньше, чем был вчера? Будущее твоей сестры стало менее разрушенным? Каким образом присутствие одного человека может все это изменить?

– Может, – объявил Муханнад, и по его тону Сале поняла, что свой главный довод брат приберег на конец разговора. – Они сейчас признали, что это было убийством.

Лицо Акрама помрачнело. Вопреки здравому смыслу, он утешал себя, свою семью и в особенности Сале тем, что смерть Хайтама произошла в результате несчастного случая. А сейчас, когда Муханнад разнюхал правду, Сале поняла, что ее отец, должно быть, представляет себе случившееся в ином свете. Ему следовало бы узнать правду, но правда могла бы наверняка завести его туда, куда он не желал.

–  Они признали это , отец. В нашем присутствии. Из-за того, что произошло сегодня на заседании муниципального совета и после него на улицах. Постой, не спеши с ответом.

К Муханнаду вернулась прежняя уверенность. Встав с дивана, он подошел к камину, над которым на плите стояли два десятка рамок с семейными фотографиями.

– Я знаю, что разозлил тебя сегодня, – продолжал он. – И согласен с тем, что выпустил ситуацию из-под контроля. Но, прошу тебя, посмотри, чего я добился. А ведь именно Ажар предложил муниципальный совет в качестве начальной точки нашей акции. Да, отец, Ажар. Когда я позвонил ему в Лондон. Скажи, когда ты говорил со старшим полицейским инспектором, они признали, что это убийство? В разговоре со мной они этого не признали. А Сале, бог свидетель, они вообще ничего не сказали.

Сале опустила глаза, видя, что мужчины посмотрели в ее сторону. У нее не было нужды подтверждать слова брата. Акрам находился в ее комнате во время краткого визита полицейского инспектора, пришедшего в их дом с сообщением о смерти Хайтама, и в точности знал, что тогда было сказано: «Мне очень жаль, но я должен сообщить вам о трупе, найденном на Неце. Покойный, как выяснилось, являлся мистером Хайтамом Кураши. Нам необходимо пригласить кого-либо на опознание тела, а вы, как нам известно, собирались выйти за него замуж». – «Да», – печально ответила Сале, хотя внутри у нее все кричало: «Нет! Нет! Нет!»

– Пусть так, – сказал Акрам, обращаясь к сыну. – Но ты зашел слишком далеко. Когда один из нас умирает, то не тебе, Муханнад, заботиться о его воскрешении.

Сале поняла, что он говорил не о Хайтаме. Он говорил о Таймулле. Для всех членов семьи Ажар считался умершим, раз его объявили таковым. При встрече с ним на улице следовало либо смотреть сквозь него, либо отвести глаза в сторону. Его имя нельзя было упоминать. Нельзя было не то что говорить, но даже и косвенно упоминать о нем. А если вам случится вдруг подумать о нем, следует немедленно перенаправить мозг на что-нибудь другое – ведь размышления о нем могут привести к разговорам о нем, а разговоры могут пробудить желание задуматься о возможности вновь принять его в семью. Сале была еще слишком молода, чтобы знать, какое прегрешение совершил Ажар против семьи, отринувшей его от себя, а раз уж такое случилось, то ей было вообще запрещено говорить о нем с кем бы то ни было.

Не видя своего двоюродного брата целых десять лет, она часто размышляла о нем так, словно видела его перед собой. Десять лет блуждания по свету в одиночку. Что для него значили эти годы? Как он смог выжить без участия и без помощи родных?

– Ну, а что тогда важнее? – спросил Муханнад, желая показать свое здравомыслие.

Все, что случилось за этот день, обострило его отношения с родными, и у него не было никакого желания отдаляться от них еще больше. Он не хотел подвергать себя риску быть отринутым от семьи. Тем более с женой и двумя детьми; к тому же его прибыльная работа значила для него немало.

– Так что же все-таки важнее, отец? Выявить и поймать того, кто убил одного из наших людей, или показать Ажару, что он до конца своей жизни отрезанный ломоть? Сале – такая же жертва этого преступления, как и Хайтам. Разве у нас нет никаких обязательств в отношении нее?

Когда Муханнад снова посмотрел в ее сторону, Сале, скромно потупившись, опять опустила глаза. Но внутри у нее словно все сжалось. Она знала правду. Ну как кто-то еще может не видеть, что представляет собой ее брат?

– Муханнад, я не нуждаюсь в твоих наставлениях ни по этому, ни по другим вопросам, – спокойным голосом произнес Акрам.

– Да я и не наставляю тебя. Я только говорю тебе, что без Ажара…

– Муханнад. – Акрам взял один из приготовленных женой паратхов ; до Сале донесся запах мясной начинки, и ее рот наполнился слюной. – Человек, о котором ты говоришь, для нас мертв. Ты не должен был вмешивать его в наши дела, и уж совсем не должен был приводить его в наш дом. Я не спорю с тобой относительно преступления, жертвой которого стали Хайтам, твоя сестра и вся наша семья, конечно, – если это и впрямь окажется преступлением.

– Но я же сказал тебе: старший полицейский инспектор говорит, что это убийство. И сказал тебе, что она была вынуждена признать это потому, что мы проявили настойчивость.

– Настойчивость, которую вы проявили сегодня днем, не была нацелена на старшего инспектора полиции.

– Но именно она и сработала. Неужто ты этого не видишь?

В комнате было нестерпимо душно. Белая футболка Муханнада взмокла и облепила его мускулистое тело. В отличие от него, Таймулла Ажар сидел и, казалось, излучал холодное спокойствие, словно находился в каком-то другом мире.

Муханнад поменял тон:

– Мне жаль, что я причинил тебе беспокойство и боль; наверное, мне надо было заранее предупредить тебя о том, что мы собираемся появиться в зале заседаний совета…

– Ты так думаешь? – спросил Акрам. – То, что произошло на заседании, нельзя назвать просто появлением.

– Все правильно. Все правильно. Возможно, я не совсем верно оценил ситуацию.

– Возможно?

Сале видела, как напряглось тело брата. Нет, сейчас он уже не был тем мальчишкой, который швырял камни в стену, да и деревья, стволы которых можно было пинать ногами, в комнате не росли. Его лицо покрылось крупными каплями пота, и тут Сале впервые поняла, насколько важно, чтобы кто-то вроде Таймуллы Ажара исполнял роль посредника в предстоящих контактах семьи с полицией. Напускное спокойствие – это не для Муханнада. Запугивание, да еще с угрозами – вот на чем, по его мнению, должны основываться взаимоотношения.

– Отец, ты только посмотри, что мы получили в результате этой демонстрации: встречу с инспектором полиции, отвечающим за расследование. И признание того, что это убийство.

– Это я вижу, – согласился Акрам. – Ну, а теперь ты должен поблагодарить своего двоюродного брата за советы и выпроводить его из нашего дома.

– Да что, черт возьми, с вами происходит?! – Муханнад взмахнул рукой, и три рамки с фотографиями, стоявшие на каминной доске, полетели на пол. – Что с вами происходит? Чего вы боитесь? Вы что, связаны такими сильными узами с этими проклятыми европейцами, что не можете даже подумать о том…

– Хватит. – Акраму изменила обычная выдержка: он повысил голос.

– Нет! Не хватит. Ты боишься того, что Хайтама убил англичанин. И если окажется, что это именно так, ты намерен кое-что предпринять в связи с этим – ну, например, изменить свое отношение к ним. Но ты не можешь смотреть правде в глаза, а все потому, что все эти двадцать семь лет ты тужился изо всех сил, изображая из себя благочестивого англичанина.

Акрам вскочил со стула и буквально в мгновение ока очутился рядом с сыном; Сале поняла, что произошло, только после того, как отец со всего маху ударил Муханнада по лицу, и невольно закричала.

– Не надо! – В ее голосе слышался страх. Страх за них обоих; за то, что они могли причинить друг другу; за то, что результатом этого может стать крушение семьи. – Муни! Аби-джан! Не надо!

Мужчины стояли лицом к лицу в напряженных позах; Акрам, предостерегающе подняв вверх палец, покачивал им перед глазами Муханнада. К этому приему он нередко прибегал в детские годы своего сына, но теперь все было не так, как тогда. Теперь ему надо было тянуть вверх руку с поднятым пальцем, потому что сын больше, чем на два дюйма, превосходил отца в росте.

– Мы же все стремимся к одному и тому же, – сказала Сале, обращаясь к ним. – Мы хотим выяснить, что случилось с Хайтамом. И почему. Мы хотим выяснить почему. – Она не была уверена в том, что сказанное ею правда. Но все-таки сказала это, потому что сейчас для нее было более важным сохранить мир между отцом и братом, чем говорить им чистую правду. – О чем вы спорите? Разве не самое лучшее – идти по пути, который скорее всего приведет нас к правде? Разве все мы хотим не этого?

Мужчины молчали. Сверху донесся плач Анаса, и сразу же послышался топот бегущих по коридору ног Юмн, обутых в дорогие сандалии.

– Лично я хочу этого, – спокойным голосом произнесла Сале, ничего не добавив к этим словам, поскольку не было нужды повторять: «Я ведь тоже заинтересованная сторона, ведь он должен был стать моим мужем». Вместо этого она повторила: – Муни! Аби-джан! Только не это.

Таймулла Ажар встал с дивана. И в росте, и в весе он уступал обоим мужчинам, но в манере говорить был им ровней.

–  Чачья , – сказал он.

Акрам вздрогнул, услышав такое обращение к себе. Брат отца. Это было напоминание об узах крови, которые их связывали, хотя он и не признавал их.

– Я не хочу создавать смуту в вашем доме, – произнес Ажар и жестом остановил Муханнада, намеревавшегося с обычной горячностью прервать его. – Позвольте мне сделать хоть что-то для семьи. Вы увидите меня только в том случае, если я вам понадоблюсь. Я буду находиться в другом месте, так что вам не надо будет нарушать обет, данный моему отцу. Когда возникнет необходимость, я смогу помочь, ведь я помогаю нашим людям в Лондоне, когда у них возникают неприятности с полицией или с правительственными чиновниками. У меня есть опыт общения с англичанами…

– И нам известно, к чему привел его этот опыт, – язвительно изрек Акрам.

Ни один мускул не дрогнул на лице Ажара.

– У меня есть опыт общения с англичанами, который может быть нам полезен в сложившейся ситуации. Я всего лишь прошу разрешить мне помочь вам. Ведь я не имею непосредственного отношения ни к этому человеку, ни к его смерти, и я менее эмоционально воспринимаю случившееся. А поэтому могу думать более спокойно и видеть все более ясно. Я предлагаю вам себя.

– Он опозорил нашу фамилию, – объявил Акрам.

– Поэтому я ее более не ношу, – ответил Ажар. – У меня не было другого способа выразить свое сожаление по этому поводу.

– Он должен был исполнить свой долг.

– Я делал все, что мог.

Оставив реплику Ажара без ответа, Акрам устремил пристальный взгляд на Муханнада. Он, казалось, оценивал своего сына. Затем, тяжело повернувшись, посмотрел на Сале – она, примостившись на кончике стула, сидела на своем месте – и сказал:

– Я многое дал бы за то, чтобы тебе не пришлось пройти через это, Сале. Я вижу, как ты переживаешь. Я хочу только довести все это до конца.

– Тогда позволь Ажару…

Акрам, подняв вверх руку, приказал Муханнаду молчать.

– Только ради твоей сестры, – произнес он, обращаясь к сыну. – Но так, чтобы я его не видел. И чтобы он не говорил со мной. И снова не бесчестил и не позорил фамилию, которую носит наша семья.

Сказав это, Акрам вышел из комнаты. Послышался тяжелый топот его ног на каждой ступеньке ведущей наверх лестницы.

– Старый пердун, – не в силах сдерживать себя прошипел Муханнад. – Глупый, злобный, одержимый старый пердун.

Таймулла Ажар покачал головой.

– Он хочет сделать все возможное для своей семьи. И я, в отличие от вас, это понимаю.


Покончив с приготовленным Эмили блюдом, подруги собрались перейти в сад, разбитый позади дома, но вдруг раздался телефонный звонок. Звонил теперешний возлюбленный Эмили. До того, как она успела дойти до телефона и выключить автоответчик, он успел сказать: «Не могу поверить, что ты и вправду не хочешь видеть меня сегодня, после того, что было на прошлой неделе. Ну когда еще тебе довелось испытать столько оргазмов…»

– Привет. Я дома, Гари, – сказала Эмили, поворачиваясь спиной к Барбаре. Их беседа, судя по репликам Эмили, была отрывочной. – Нет… Да ничего подобного… Ты же говорил, что у нее мигрень, и я тебе поверила… Тебе это кажется… Ничего подобного … Гари, ты же знаешь, я не терплю, когда ты меня перебиваешь… Да, так оно и есть, сейчас у меня гость и я не могу долго обсуждать с тобой это… Ой, ради бога, не смеши меня. Ну даже если и так, какое это имеет значение? Мы ведь с самого начала договорились, что все будет… Да дело не в контроле. Сегодня вечером я работаю… А вот это, дорогой, тебя не касается.

Резким движением швырнув трубку на рычаг, она сказала:

– Мужчины… Господи, боже мой. Если они даже не способны позабавить нас, то стоит ли вообще иметь с ними дело?

Барбара молчала, не зная, что сказать для поддержания разговора. Ее опыт в отношении того, на что способны мужчины, был слишком ограниченным и позволил ей лишь закатить глаза, надеясь, что Эмили воспримет это как вопрос: «Неужто и вправду так?»

Эмили, судя по всему, удовлетворила ее реакция. Она, взяв со столика мойки миску с фруктами и бутылку бренди, скомандовала: «Пошли на воздух» – и повела Барбару в сад.

В саду было не больше порядка, чем в доме, однако сорняки были в основном выполоты; аккуратная дорожка, выложенная камнем-плитняком, огибала по дуге высоченный конский каштан. Под этим деревом и расположились Барбара с Эмили, усевшись в низкие складные металлические стулья с парусиновыми сиденьями. Перед ними стояла миска с фруктами и два стакана бренди, за наполнением которых следила Эмили; где-то в ветвях над их головами пел соловей. Эмили доедала вторую сливу, Барбара ощипывала виноградную кисть.

В саду было чуть прохладнее, чем на кухне, да и вид был несравненно лучше. По Балфорд-роуд, проходящей под ними, шли машины; сквозь густые сумерки и ветви деревьев, растущих вдоль улицы, пробивались лучики света из окон стоящих в отдалении летних домиков. Барбара гадала, почему подруга не догадалась вынести в сад свою раскладушку со спальным мешком, торшер и «Краткую историю времени».

Ее размышления нарушила Эмили.

– Ты сейчас встречаешься с кем-нибудь, Барб?

– Я?

Вопрос показался ей нелепым. У Эмили не было проблем со зрением, а потому она могла знать ответ наперед, даже не задавая вопроса. Да ты посмотри на меня, хотела сказать Барбара, у меня же тело, как у шимпанзе. С кем, по-твоему, я могу встречаться? Но вместо этого она сказала: «С тем, у кого есть время», надеясь, что после такого легкомысленного ответа вопрос будет исчерпан.

Эмили посмотрела туда, куда смотрела Барбара. На Кресенте зажглись фонари, и, поскольку дом Эмили был последним на этой улице, свет уличных фонарей проникал в сад. Барбара чувствовала на себе пристальный, изучающий взгляд Эмили.

– Ты, похоже, оправдываешься, – после паузы произнесла она.

– В чем?

– В том, что сохраняешь статус-кво, – сказала Эмили и бросила сливовую косточку через забор на соседний участок, буйно заросший сорняками. – Ты по-прежнему одна, так? Но ведь ты же не хочешь вечно быть одна.

– А почему нет? Ведь ты же одна. Но не думаю, что тебе это мешает.

– Правильно. Но не совсем. Быть одной и быть одинокой — это разные вещи, – слегка поморщившись, сказала Эмили. – Ты понимаешь, о чем я.

Барбара отлично понимала, что именно имеет в виду подруга. Раньше, ведя одинокую (по понятию Эмили) жизнь, Барбара никогда не была без мужчины больше одного месяца. Но ведь тогда все, что для этого требовалось, было при ней: симпатичное лицо, изящная фигура, веселое настроение. Ну почему женщины, для которых частая смена мужчин так же естественна, как и само их существование, обычно полагают, что у других женщин есть возможность жить так же?

Ей нестерпимо хотелось курить. Накатывало то же самое чувство, которое она испытывала после того, как выкурила последнюю сигарету. Черт возьми, ну чем и как некурящие убивают время, отвлекают себя от нежелательного внимания к кому-то или к чему-то, как они избегают нежелательных споров, как и чем, в конце концов, успокаивают нервы? Можно было сказать: «Прости, но я не хочу обсуждать это», однако такой ответ был бы совсем не к месту сейчас, когда Барбара надеялась работать бок о бок с Эмили, возглавляющей расследование убийства.

– Ты мне не веришь, так? – спросила Эмили, озадаченная долгим молчанием Барбары.

– Ты знаешь, приобретенный опыт породил во мне скептицизм. И к тому же… – Она сделала глубокий выдох в надежде подчеркнуть этим свое безразличное отношение к обсуждаемой теме. – Я вполне довольна сложившейся ситуацией.

Эмили, взяв из миски абрикос, катала его на ладони.

– И собой, – задумчиво дополнила она ответ подруги.

Барбара решила, что эти два слова означают конец дискуссии, и задумалась над тем, как бы поделикатней перевести разговор на другую тему. Какая-нибудь фраза типа «Если говорить об убийстве», наверное, сработала бы – ведь, выйдя из кухни, они так и не говорили об этом. Барбаре не хотелось самой подводить беседу к этой теме; полулегальное участие в этом расследовании не обеспечивало ей обычного для ее должности статуса, но вместе с тем ей очень хотелось вернуться к привычной, хотя и неожиданно подвернувшейся, работе. Она ведь и приехала в Балфорд-ле-Нец именно из-за этого расследования, а не для того, чтобы отдохнуть в одиночестве.

Барбара напрямую перешла к интересующей ее теме, стараясь обставить это таким образом, будто обсуждение убийства на Неце даже и не прерывалось.

– Я все время ломаю голову над тем, присутствовал ли расовый мотив, – сказала она, и пока Эмили раздумывала над тем, уж не волнует ли подругу проблема межрасовых отношений, возникшая в ее личной жизни, продолжила: – Если Хайтам Кураши недавно прибыл в Англию – так, по крайней мере, сообщили в телевизионном репортаже, – то он мог и не знать убийцу. А это, в свою очередь, наводит на мысль о том, что это могло быть немотивированным преступлением, совершенным исключительно по причине расовой ненависти. О таких преступлениях часто рассказывается в репортажах из Америки, а также и из других больших городов в остальном мире – такие уж времена настали.

– Барб, ты мыслишь точно, как эти азиаты, – ответила Эмили, кусая абрикос, который перед этим помыла под струйкой бренди. – Но ведь Нец не место для совершения немотивированных преступлений на расовой почве. По ночам там пусто. Ты ведь видела фотографии. Там нет освещения; даже на вершинах скал не установлены фонари. Поэтому, если кто пришел туда – и представим на секунду, что и Кураши тоже оказался там по собственной воле, – то для этого у него была одна причина, максимум две. Прогуляться в одиночестве…

– Он ушел из отеля, когда стемнело?

– Да. Кстати, и луна в ту ночь тоже не светила. Поэтому версию прогулки в одиночестве можно отмести сразу – если, конечно, он не планировал побродить, ориентируясь, подобно слепому, на ощупь; теоретически он мог оказаться здесь для того, чтобы наедине поразмыслить о чем-то.

– Возможно, он задумывался над тем, так ли необходима ему предстоящая женитьба. Может, он хотел избежать этого брака и размышлял, как это сделать?

– Звучит весьма правдоподобно. Но есть одно обстоятельство, которое мы не можем оставить без внимания: его машину буквально распотрошили. Кто-то здорово над этим поработал. Что ты скажешь по этому поводу?

Объяснить это можно было лишь одним, а именно:

– Он приехал сюда специально, чтобы встретиться с кем-то. И захватил что-то с собой. Он не отдал это и тем нарушил договоренность, за что и поплатился жизнью. После этого этот кто-то обыскал его машину в поисках того, что Кураши должен был ему передать.

– Здесь я не нахожу никакого расового мотива, – сказала Эмили. – Жертвы таких убийств, как правило, случайные. Это убийство не такое.

– Это не значит, что убийцей не мог быть англичанин, Эм. Но даже если это и так, то причиной убийства явилась не расовая неприязнь.

– Это понятно. Но это и не означает, что убийцей не мог быть кто-то из азиатов.

Барбара утвердительно кивнула, продолжая мысленно раскручивать выбранную версию.

– Если ты заподозришь в этом преступлении кого-либо из англичан, азиатская община немедленно классифицирует его как убийство на расовой почве, потому что убитый принадлежит к другой расе. И если такое случится, то результатом может быть большой общественный взрыв. Согласна?

– Согласна. К тому же, раз существует столько невыясненных обстоятельств, тот факт, что машину распотрошили, мне только на руку. Даже если это убийство на расовой почве, я могу классифицировать его иначе, пока не докопаюсь до истины. Таким образом я выиграю время, не дам разгореться страстям и обеспечу возможность обдумать стратегию. По крайней мере, получу хоть короткую передышку. Но для этого мне необходимо, чтобы Фергюсон хотя бы сутки не доставал меня по этому проклятому телефону.

–  А мог убить Кураши кто-то из одной с ним общины?

Барбара взяла из миски еще одну виноградную гроздь. Эмили развалилась на своем стуле, поставив стакан с бренди на живот и закинув голову; она смотрела на нависавшие над ними темные, похожие на растопыренные пальцы, листья конского каштана. Невидимый, прятавшийся в этих листьях соловей выводил свои плавные трели.

– Такое вполне могло быть, – ответила Эмили. – Я даже думаю, что так оно и было. Ну с кем он мог быть знаком настолько хорошо, чтобы спровоцировать его на убийство, – только с азиатом, согласна?

– Который к тому же рассчитывал жениться на дочери Малика, может быть такое?

– Конечно. Ведь брак Хайтама был из тех, что заключаются с бессловесными невестами, когда все решается мамой и папой. Ты ведь понимаешь, о чем я.

– Возможно, проблема и заключалась именно в этом. Она не испытывала симпатии к нему. Он не испытывал симпатии к ней. Она не хотела выходить замуж, а он хотел получить статус иммигранта, и такой шанс давала ему женитьба. Весь этот сценарий должен был закончиться получением постоянного вида на жительство.

– Сломанная шея – это исключительная мера наказания за нарушенную помолвку, – заметила Эмили. – Но ведь Акрам Малик является важным членом общины в течение многих лет, и, по общему мнению, он очень дорожит дочерью. Не пожелай она выйти замуж за Кураши, не думаю, чтобы отец стал бы принуждать ее к этому.

Недолго поразмыслив над тем, что сказала подруга, Барбара двинулась дальше по новому ответвлению своей версии.

– У них все еще в ходу приданое, так ведь? А что давал Акрам за своей дочерью? А мог Кураши испытывать некоторое разочарование от того, что семья почитала за щедрость?

– И поэтому они от него избавились? – Эмили вытянула вперед свои длинные ноги и зажала стакан с бренди между ладонями. – Мне кажется, что такое возможно. Правда, это совершенно не в характере Акрама, но вот Муханнад… Мне кажется, этот парень способен на все. Но машина – это отдельный вопрос.

– А из машины что-либо пропало?

– Да она буквально на куски раздергана.

– А тело обыскивали?

– Несомненно. Мы нашли ключи от автомобиля в траве у подножия скалы. Сомневаюсь в том, чтобы Кураши швырнул их туда.

– А после обнаружения трупа вы нашли на нем что-нибудь?

– Десятифунтовую купюру и три презерватива.

– А удостоверение личности? – Когда Эмили отрицательно мотнула головой, задала очередной вопрос: – А как тогда вы узнали, кем является погибший?

Эмили, вздохнув, прикрыла глаза. Барбара почувствовала, что они, наконец-то, подошли к чему-то существенному, к тому, что она до этого момента скрывала от всех, не задействованных в расследовании.

– Тело обнаружил вчера утром парень по имени Иан Армстронг, – ответила Эмили. – И сам же опознал погибшего.

– Он англичанин, – сказала Барбара.

–  Именно англичанин, – мрачно подтвердила Эмили.

Барбара мгновенно поняла, о чем думала Эмили.

– У Армстронга был повод?

– О, да. – Эмили открыла глаза и посмотрела на Барбару. – Иан Армстронг работал в компании «Горчица и пряности», принадлежащей Малику. И шесть недель назад он потерял работу.

– И это Хайтам Кураши попер его с работы или как-то поспособствовал этому?

– Все намного хуже, хотя, с точки зрения Муханнада, все намного лучше, если предположить, как он поведет себя, если к нему просочится информация о том, что именно Армстронг обнаружил тело.

– Почему? Что за этим стоит?

– Месть. Махинации. Безвыходное положение. Отчаяние. Да все, что захочешь. Хайтам Кураши занял на фабрике место Иана Армстронга. Ты понимаешь, Барб? И в ту же минуту, когда Хайтама не стало, Иан Армстронг снова получил свою прежнюю работу. Что же это, по-твоему, благородное побуждение?

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть