Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Ходи невредимым!
ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ

Возле Цклис-кари – речных ворот – Андукапар вновь резко натянул поводья. Телохранители и оруженосцы едва успели осадить разгоряченных коней. Андукапар в бешенстве откинул концы башлыка, он почувствовал острый привкус серы – это была ненависть… «И тут разбойники! Можно подумать, их не две тысячи, а двадцать две!»

Возле сводчатых ворот несколько арагвинцев развлекались приманиванием голубей. Какой-то рослый, плечистый, словно высеченный из камня, подражая голубю, нежно ворковал. Другой, с ловкостью ящерицы, вскарабкавшись на стену, свистел в три пальца так, что казалось, колокола валятся с Ванского собора.

У Ганджинских ворот «разбойники» играли в кони и на него, Андукапара, шурина царя, проверяющего город, посмотрели, как на арбу с кувшинами. На Дидубийской аспарези эти каменные глыбы состязались в лело, и мяч, похожий на ядро, чуть не угодил ему, князю Андукапару, в нос. В Серебряных рядах они растаскивали, как ястребы – перепелок, все чеканные пояса. Амкары печалились, что нечего будет нести царю в подарок. А в Винном ряду выдули из бурдюков столько вина, что хватило бы на три княжеских свадьбы и на сто азнаурских похорон… Теперь из голубей они силятся сделать стервятников!

Андукапар так круто повернул коня, что телохранители и оруженосцы едва успели податься в стороны. Он мчался по узеньким улицам, не замечая шарахавшихся детей, взлетавших из-под копыт вспугнутых кур, женщин, прижимающихся к стенам, остервенело лающих собак, и опомнился только у мечети с минаретом, воздвигнутой по воле шаха Аббаса.

Тут Андукапара охватила еще большая ярость: где обещанное проклятым муллой неиссякаемое блаженство? Где видения рая Мохаммета?! Где сулимая милость шаха, если до сего числа главным везиром не он, украсивший собой свиту пророка, а христопродавец Шадиман из Марабды?! А что осталось ему, светлейшему Андукапару?! Созерцать хевсурские шарвари, натянутые на зады арагвинцев, которые надвинулись на Тбилиси, как серая туча?

Боясь задохнуться от гнева, Андукапар помчался в Метехский замок. Как он удержался, чтобы не отхлестать ватагу арагвинцев, толпившихся у главных ворот, он бы сам не понял, если б не взглянул на себя в персидское зеркало; предательский подарок муллы отражал не владетеля могучей крепости Арша, а какого-то жалкого пигмея с дрожащей губой.

В сердцах схватив мозаичный кувшин, Андукапар метнул его через окно в пробегавшего телохранителя, который, петляя, опрометью кинулся за угол, зная по опыту, что князь в таких случаях одним кувшином не ограничивается.

Но Андукапар уже твердо шагал, как боевой слон, и его шаги гулко отдавались в сводчатом переходе.

Нарушив установленный порядок, Андукапар вломился к Шадиману без всякого предупреждения. И сразу из его уст хлынул бурный поток негодования:

– Что это, вавилонское столпотворение или куриная слепота?! Не успел арагвинец Зураб снизойти до захвата покоев царя Георгия Десятого, как ему и его своре уже преподнесли весь Тбилиси! И никто из советников не желает вспомнить, что шакал всего-навсего брат надменной Русудан. Быть может, потому никакими лисьими увертками нельзя вынудить его выступить против Саакадзе? Кто поклянется, что шакал и барс не в сговоре и что при первом удобном случае шакал не распахнет метехские ворота барсу! Дальнейшее нетрудно представить тому, кто привык к запаху жареного мяса…

Выведенный из себя мерным покачиванием головы Шадимана, Андукапар бросился в покои царя. Здесь он нашел полную поддержку. Панически боясь Саакадзе, царь тут же пригласил Шадимана и упрямо заявил, что отныне все ворота: ворота замка, ворота города, ворота домов – да, да, все ворота!!! – будут оберегаться исключительно дружинниками Андукапара.

Шадиман, лавируя между злобой Андукапара и страхом царя, направил свои шаги к Хосро-мирзе:

– Подумай, царевич, в какое щекотливое положение мы попали! Сами пригласили князя Эристави – и, без всякого к тому повода, выражаем ему неуместное недоверие.

– В подобных случаях, мой князь, следует выравнивать чаши весов. Оберегать ворота повелю моим сарбазам, и не лишне к страже у ворот Метехи добавить верных тебе марабдинцев с копьями… Нас никто не заподозрит в дружбе с азнаурами, а отважные аршанцы с обнаженными кинжалами пусть охраняют ворота опочивальни Гульшари.

Пригласив Зураба разделить с ними полуденную трапезу, Шадиман и мирза всеми мерами выказывали ему любезность и внимание.

Сазандари наигрывали старинные напевы, ашуг пел о княжеской доблести, сказитель рассказывал веселые басенки, даже два марабдинца пустились отплясывать картаули.

А Зураб все время ожидал: когда же эти прожженные хитрецы преподнесут ему горький миндаль в засахаренном персике?

И как-то между шутками и тостами Хосро вдруг расхохотался, точно вспомнив что-то смешное, подвинулся к Зурабу и, прикрывая рот шелковым платком, поведал о заносчивости Андукапара.

Зураб залпом осушил рог за здоровье царевича, закусил засахаренным персиком и дружески возразил, что ему совершенно безразлично, кто будет оберегать ворота, ибо «барсы» устрашают в равной степени и шакалов и лисиц. Он бы и свое постоянное войско охотно вывел за стены Тбилиси, если бы не опасался, что волк Андукапар, сговорившись с Цицишвили, Джавахишвили, Магаладзе, Качибадзе и им подобными зайцами и кротами, нападет и уничтожит арагвские дружины, с таким трудом обученные для возвеличения княжеских знамен.


На следующий день, высказав рыцарское восхищение красотой Гульшари, арагвский князь не преминул упрекнуть ее. Разве при царицах издавна не воспитывались знатные княжны? Почему же с такой излишней поспешностью увезена княжна Магдана? Разве не ради прекрасной он, Зураб, бросил свой замок? Возможно ли счастье без княжны, розе подобной? Не она ли тревожит его сон, и не она ли наполняет сладостными думами дни? Пусть знает Шадиман: на этот раз не отступит князь Эристави ни перед чем! Он мечом заслужит прекрасную Магдану! Он огнем добьется от нее взаимных чувств!..

Едва отделавшись от влюбленного, Гульшари заторопилась раскрыть Шадиману тайну нового источника любовного безумия.

Не успел Шадиман обдумать, какой хной, темной или светлой, подкрасить предательски пробравшиеся в шелковистые усы белые нити и как лучше использовать шутовское настроение арагвского князя, как Андукапар снова зашипел над его ухом: что это, нашествие Александра Македонского или налет саранчи?! Базар почти пуст, гзири и нацвали до хрипоты клянутся, что Тбилиси больше не в состоянии прокормить столько войск, а окрестные деревни и местечки уже полностью разграблены сарбазами. И если умный Иса-хан, захвативший крепость, где хранятся шадимановские запасы еды и даже скот, может еще некоторое время беззаботно кейфовать, то он, Андукапар, не уверен, хватит ли еще на месяц корма его дружинникам и коням!..

Узнав от своих приверженцев о сетовании Андукапара, князь Арагвский разразился хохотом на весь Метехи и, пригласив Шадимана в покои царя Георгия Десятого отведать аравийского кофе, посоветовал предложить Андукапару направиться со своими дружинниками в Носте, где если и не так легко раздобыть еду, то наверняка удастся сократить число желающих каждый день есть. Ему, князю Эристави, незачем прибегать к таким срочным мерам, ибо, как известно Шадиману, караван с запасом еды шел за арагвским войском в Тбилиси и каждый дружинник имел при себе увесистый хурджини. Надо полагать, что мимо зорких глаз Шадимана не могли пройти разгруженные арбы и верблюды, которые вновь отправились в пределы Арагвского княжества за пополнением запасов для арагвинцев. Но даже одного глотка вина, одной горсти проса не даст он, Зураб, никому, ибо каждый обязан заботиться о себе сам. Тем более – приходится соблюдать осторожность: «барсы» могут обнаружить тропу, по которой совершают переходы верблюды.

И Шадиман и Хосро считали князя правым, ведь он ничем не утруждает царство. Но их серьезно заботило стремительное исчезновение на базарах продуктов. Шли слухи, что ненасытные арагвинцы немало этому способствуют. Клевета это или правда, но несколько лишних шампуров с шашлыком, поглощаемым в духанах кутящими арагвинцами, не решали дела. Тбилиси слишком переполнен дружинниками Шадимана, Андукапара, свитой минбаши, не говоря уж об арагвинцах и сарбазах, конных и пеших. Хотя Хосро-мирза и старается держать остальное войско в окрестных деревнях, но и находящегося в Тбилиси больше чем достаточно. Княжеские дружинники и сарбазы как остервенелые собаки ходят друг за другом, то и дело вспыхивают драки, и каждый стремится пополнить растраченные силы и проглотить в один день столько мяса, сколько ему отрешено на всю жизнь.

Ощущение какой-то зыбкости в Метехском замке передавалось даже прислужникам, они уже не носились по лестницам и площадкам, а как-то сдержанно двигались, неуверенно разнося подносы и кувшины.

Советники уже почти не говорили о царе Теймуразе. Все внимание сосредоточилось на Зурабе Эристави. Но уговоры и посулы были тщетны, Зураб упрямо твердил: один против Саакадзе он не выступит. Пусть ему предоставят пять тысяч сарбазов, пятьсот конников Андукапара и общекняжескую дружину в пять тысяч шашек. И тогда, дополнив арагвинцами доблестные войска, он с богом пойдет на Месхети. И не быть ему князем Арагви, если он не выбьет хищников из последней берлоги! Иначе он, Зураб, не полководец, а глупец, рискующий идти войной на земли, подвластные султану. К тому же и Георгий Саакадзе хорошо знает путь в Ананури и из родственных чувств не преминет своим прибытием обрадовать любимого ученика. И еще: неужели царевич и князь Шадиман не замечают, что он, Зураб, уже давно воюет с владетелями Самухрано и Ксани, сильнейшими сторонниками Саакадзе? Он пошел на предельные меры и, кроме конницы, выставил особых дружинников, не имеющих ни души, ни разума, а поэтому не знающих никакого милосердия в бою. А позволительно спросить, какими воинскими делами занимаются аршанцы со своим Андукапаром в сладкозвучном Тбилиси? Не требует ли справедливость выполнить безудержное стремление Андукапара – пленить Саакадзе и выпустить длинноногого вперед вместе с его отдохнувшими аршанцами? Разве этим благородным порывом он не осуществит единое желание князей разгромить Бенари?

Высказывание Зураба о необходимости поставить под его знамя общекняжеское войско мгновенно облетело все замки.

И взметнулась пыль, поскакали гонцы, переодетые купцами и благочестивыми монахами, затрубили роги, заскрипели засовы. Более смелые князья сами пробирались друг к другу. Бездействовать – значит очутиться вне круга метехских дел! С Зурабом нельзя шутить! А действовать?.. Вдруг Саакадзе одолжит у сатаны войско, как уже сделал у Жинвальского моста, и начнет развлекать владетелей, вышвыривая их трупы через зубчатые стены!

И князья, которые с приходом Зураба было приободрились, сейчас метались, подобно необъезженным лошадям, но каждого не оставляла мысль как можно больше получить выгод и как можно меньше рисковать. Поэтому князья Верхней, Средней и Нижней Картли разбились на две партии: одни считали, что против Саакадзе первым должен двинуться Зураб; другие – Андукапар. И следом за ними остальные князья, в порядке чередования.

Вот почему совершенно неожиданно в Метехи прискакали два скоростных гонца. В одном послании князья благословляли Зураба на ратный подвиг, в другом – Андукапара.

И снова пошли увещания, убеждения, уговоры. Хосро уверял, вздыхая, что, будь он просто грузинским князем, давно бы двинулся на Бенари. Но он и Иса-хан представляют в Гурджистане не себя, а грозного шах-ин-шаха, который обо всем происходящем в Картли-Кахетинском царстве осведомлен, но не осчастливил их повелением вторгнуться в земли ахалцихского пашалыка…

Зураб намеревался резко ответить, ибо за семь дней уже в пятый раз Шадиман, Андукапар, Хосро и Иса-хан все настойчивее требовали выступления против Саакадзе. Но в этот миг бесшумно вошел Гассан, – совещались в диванной у Хосро, – и передал царевичу маленький свиток, пропитанный ароматом роз.

Прочитав, Хосро сначала побледнел, потом покраснел, хотел вскочить, но вдруг тяжело осел. Помолчав, он повелительно крикнул Гассану:

– Почему стоишь, как приклеенный к ковру?! Возьми со всей поспешностью почетную стражу и, утроив учтивость, проводи княгиню, куда она пожелает.

Хотя удивленные собеседники нетерпеливо ждали разъяснения, но Хосро отдался воспоминаниям. Как раз сегодня утром Гассан рассказал очередной сон: будто прямо в покои Хосро въехал белый верблюд и свалил к его ногам золотой сундук, из которого выпала алмазная звезда… «Надо Гассану преподнести подарок», – мечтательно вздохнул Хосро и неожиданно спросил:

– Не сочтете ли, князья, уместным посоветовать мне, какой халат лучше подарить Гассану – парчовый или бархатный?

– Смотря какой сон видел этот… – озадаченный Шадиман хотел сказать «плут», но сказал: – …ясновидец.

– Сон тут ни при чем… Княгиня Хорешани наяву изволила пожаловать и сейчас въедет в осчастливленный Тбилиси…

Пораженные князья с минуту молчали. Внезапно Зураб вспыхнул: «Неужели Саакадзе решил предаться царю Симону?! Тогда мне немедля надлежит бежать, ибо для этой вестницы царевич может даже Тбилиси без боя сдать».

Шадиман подумал почти о том же самом, лишь мысль о сдаче Тбилиси не пришла ему в голову. Радость захлестнула Шадимана: заполучить Саакадзе – значит начать блестящее царствование!

– Царевич, быть может, прекрасная Хорешани пожелает поселиться в Метехи? Я распоряжусь отвести ей лучшие покои…

– Царицы Тэкле?.. Не очень счастливые, лучше…

Как раз в этот миг вернулся Гассан и сообщил, что ханум из ханум Хорешани, подарившая ему бисерный кисет, проследовала в дом Саакадзе, где теперь живет ее отец, и благодарит Хосро-мирзу за благосклонную память о ней.

– Не кажется ли тебе, дорогой Шадиман, что будет уместным устроить в Метехи закрытый пир в честь неповт… я желал сказать. – смелой гостьи?

– Царевич из царевичей, ты предвосхитил мою мысль…

– Пир?! – вскрикнул Зураб. – А не полезнее ли раньше узнать, зачем пожаловала сюда…

– Остановись, князь! Чувствую, недостойное чуть не сорвалось с твоих уст. Княгиня приехала навестить больного Газнели и своего маленького сына… Преклоняться нужно перед такой отвагой…

– Прости, царевич! Я слишком хорошо знаю это азнаурское гнездо, чтобы умиляться отвагой, вызванной, клянусь Иоанном Крестителем, желанием разведать, чем дышит Тбилиси, а главное – Метехи. Пока не поздно – пленить Газнели, его дочь и внука! Этим можно вызвать «барсов» на отчаянное нападение на Тбилиси. И здесь вашим глазам представится битва горного орла с хищниками… Немедля, царевич, прикажи…

– Да будет своевременным, князь, напомнить тебе, что Саакадзе не поддается приманкам. Он любимого Паата принес в жертву. И ни один из его «Дружины барсов» не осмелится поступить иначе, тем более Дато Кавтарадзе.

– Дато?! Клянусь, он за свою бесстыдную Хорешани в огонь полезет!

– Опомнись, Зураб! – вскрикнул Шадиман, беспокойно взглянув на расползшиеся по лицу Хосро багровые пятна.

– Только ты, князь, впервые осквернил мои уши недостойным витязя наветом. Даже «лев Ирана» в своей благосклонности называл необыкновенную княгиню «лучшей». Нельзя предаваться слепому ожесточению. Не следует забывать – Картли и так потеряла множество людей, не стоит добавлять. И советую крепко запомнить, князь, собираясь царствовать над горцами: жестокость – плохой советчик. – Хосро поднялся. – Княгиня Хорешани моя гостья. И я, Хосро-мирза, царевич Кахети, не позавидую дерзкому, осмелившемуся оскорбить ее хотя бы взглядом! – И, не поклонившись, вышел.

Ни одна жилка не дрогнула на лице Зураба. Помолчав, он удивленно спросил:

– Что, он действительно так сильно влюблен в азнаурку?

– Об этом знает пол-Исфахана и все саакадзевцы. Удивлен твоим неведением! Ведь царевич предлагал княгине разделить с ней в будущем трон Кахети, но она предпочла по-прежнему делить жаркое ложе с Дато.

– И ты, Шадиман, тоже веришь, что у азнаурки нет иной причины приезда, помимо встречи с близкими?

– Если по другим делам приехала, то мы скоро узнаем, ибо Хорешани славится открытым нравом и не любит играть в молчание. Тебе советую, Зураб, ради достижения наших общих целей быть сдержанным в суждениях о княгине…

На следующий день, предварительно повидавшись с Хосро-мирзою, Шадиман в сопровождении чубукчи и пяти оруженосцев направился проведать больного.

Увидя насупившегося Газнели совершенно здоровым, Шадиман даже бровью не повел и принялся упрекать князя в затворничестве: разве он, Шадиман, не счел бы приятной обязанностью навестить придворного князя, связанного с ним долголетним совместным пребыванием в царственном Метехи?

Зная не хуже Шадимана притворство царедворцев, Газнели принялся уверять, что никогда бы не решился беспокоить своей болезнью знатного везира, обремененного заботами о царстве…

Подымая чашу за наследника старинного рода князей Газнели, маленького Дато, Шадиман уже начал беспокоиться, не напрасно ли его посещение почетного притворщика, как неожиданно вошла Хорешани.

Выслушав от Шадимана, склонившегося перед ней, приветствие и восхищение ее неувядаемой красотой, Хорешани просто поблагодарила князя Бараташвили за оказанную честь дому князя Газнели и сразу согласилась посетить малый пир в честь выздоровления ее отца.

Лицемерие претило Хорешани, но она понимала, что иной предлог для ее появления в Метехи мог бы быть истолкован придворными превратно. И она поддерживала беседу по намеченному Шадиманом пути.

Наконец, улучив минуту, когда старый князь вышел на крик маленького Дато, Хорешани протянула Шадиману свиток:

– Послание тебе, князь, от Саакадзе. Думаю, лучше тайно прочти.

– Не могу ли я, прекрасная Хорешани, оказать тебе услугу? Зная, с какими трудностями сопряжено сейчас путешествие, умыслил я… не только навестить отца прибыла?..

– Ты угадал, мудрый князь, не очень охотно отпустили меня друзья, особенно Дато… немножко ревнует к некоторым, – Хорешани звонко рассмеялась.

С невольным восхищением взглянул Шадиман на смелую и открытую душой Хорешани и почти задушевно сказал:

– Я сочувствую азнауру Дато, на его месте глаз не спускал бы с неповторимой ценности.

Тут вернулся Газнели и с возмущением сообщил: «Все мамки дуры! Ребенок пожелал играть с оправленным в серебро светильником, а Элико лень, видно, позвать слуг и заставить снять с потолка просимое…»

Выслушав просьбу не опоздать на малый пир, Газнели с удовольствием проводил гостя и снова бросился к внуку – посмотреть, высохли ли слезы на драгоценных ресницах.

Подумав, Хорешани позвала Арчила и попросила, как только она с князем отправится в Метехи, проводить маленького Дато с мамкой под покровом ночи к соседке-толстушке, которая ухитрилась понравиться Автандилу. И ему, Арчилу, не следует покидать маленького до их возвращения, ибо шакал может покуситься на ягненка. «Верный глаз» обрадовался, – оказывается, и его тревожила мысль о шакале…


Желание скорей прочесть свиток заставило Шадимана гнать коня. Но раньше чем закрыться в своих покоях, он посетил царя и передал придуманную им, Шадиманом, взволнованную благодарность князя Газнели за память о старике и пожелание Хорешани царю царей вечно пребывать в расцвете красоты и славы. Потом Шадиман поспешил к Хосро, зная, с каким нетерпением ждет царевич рассказа о почетном притворщике.

Разделив с повеселевшим Хосро предвечернюю еду, Шадиман проклинал в душе любопытство Хосро, желавшего знать, не изменилась ли княгиня, как приняла она приглашение на малый пир, не высказала ли каких-либо пожеланий… Обо всем допытывался Хосро, но совсем не интересовался, ради чего прибыла неповторимая.

Только вечером очутившись в своих покоях, Шадиман приказал чубукчи решительно никого не впускать, ибо он утомлен обильным угощением Хосро-мирзы. Придвинув светильник, Шадиман торопливо сломал печать и углубился в чтение…

"…Не удивляйся моему посланию, князь из князей, Шадиман Бараташвили. Делиться некоторыми мыслями с достойным противником стало моей потребностью… Думаю, не лично мы – враги. Спор наш большой, и по всему видно – его продолжат мои и твои потомки. Но прошло время нашей весны, когда мы, подобно бурлящим потокам, яростно кидались, стараясь сокрушить друг друга…

Теперь мы похожи на двух опытных игроков в «сто забот», и в замысловатых ходах я не тронул твою Марабду, ты – мое Носте. Выходит, мы поняли: камни тут ни при чем…

В знак моего уважения к твоему упорству, с каким ты отстаиваешь начало наступающего конца, хочу дать полезный совет: никогда не верь тому, кто раз нарушил клятву. До меня с горных вершин дошло, что шакал Зураб приглашен тобою для совместной охоты на «барсов». Все тщетно, ибо барс сильнее шакала, гиены и даже змеи… Сильнее и потому, что шакал, как только ты выполнишь его давнишний волчий замысел, предаст тебя. Кому? Найдется.

Разве неведомо тебе, Шадиман, чем он обязан мне? Без прикрас скажу – всем! Сколько раз он клялся в вечной дружбе Великому Моурави, Непобедимому, Георгию Саакадзе, мужу любимой сестры! Вином, смешанным с серебром, скреплял он со мною братство. Он скрещивал над огнем свою шашку с моей. Он надрезывал наши пальцы мечом и смешивал нашу кровь. Он обменивался со мною боевым оружием. И он… изменил мне!

Остерегайся, князь, оборотня, в его окаменелом сердце нет ни дружбы, ни любви, ни чести. Весь он пропитан честолюбием, как глиняный кувшин жиром, в котором больше ничего нельзя хранить.

Знай, мой прозорливый Шадиман, не насытишь ты честолюбца властью над горцами, которую он, впрочем, никогда не получит. Прожорливость шакала безгранична, и если ему не удастся властвовать над тобою – запомни, он проглотит тебя.

Чувствую, не внемлешь ты моему совету… когда-нибудь сильно пожалеешь, но будет поздно.

На всякий случай держи наготове двух коней и лунные плащи…

Руку приложил почитатель твоего ума

Георгий Саакадзе".

Дважды и трижды прочел Шадиман послание, потом бережно свернул и спрятал в потайной шкаф. Позвав чубукчи, он спросил: гостят ли у пасечника те дружинники, которые сопровождали Магдану в Марабду?

– Как же, светлый князь, как приказал.

– А кони у них хорошие?

– Зачем? Разве достойны? Самые дешевые.

– Обменяй на самых резвых, пусть берегут их, как свои глаза. Также не забудь в дорожный хурджини, помимо всего необходимого для путешествия, уложить и два лунных плаща.

И, не обращая внимания на оторопевшего чубукчи, растянулся на мягкой тахте, поправил у изголовья бархатные мутаки, прикрыл глаза и с наслаждением отдался отдыху…


От негодования Гульшари не находила себе места:

– Можно подумать, царицу ждут! Еще родственному дураку Хосро простительно – влюблен; но почему Шадиман носится, как кот за мотком?!

– Полагаю, здесь хитрость, Шадимана нельзя заподозрить в любви к азнаурам… Советую, Гульшари, сдержи свой гнев. Царевич Хосро всесилен.

– Ты всегда мнил себя умнейшим, потому Зураб и захватил твои права!.. Только представить – Андукапар Амилахвари, муж царевны из династии Багратиони, сестры царя Симона… а ничтожный Зураб Эристави сверху уселся!

– Не очень надолго, моя Гульшари. Сейчас извивается перед ним Шадиман, как богом приписано змею, долбя, как перец в ступе, одно и то же каждый день. Но наступит и терпению Зураба конец, и он, густо посыпанный перцем, вылетит из Тбилиси, чтобы заставить в Бенари «барсов» чихать… Оставь в покое золотые кружева лечаки: должна помнить, ее носила еще моя мать…

– Она носила не только лечаки, но, увы, и тебя, мне на радость!.. Ты, ты должен был принудить Хосро дать тебе сарбазов! Ты должен был раздобыть в Бенари шкуру «барса»! Ты должен был заслужить у шаха высокую награду!.. Принял магометанство, а какой толк?.. Сказала бы какой, да боюсь, попугай покраснеет!..

– Царевна! – вбежала возбужденная служанка (с некоторых пор Гульшари приказала величать себя только царевной). – Прибыли… На князе Газнели зеленая куладжа, на госпоже Хорешани…

– Какое мне дело, проклятая, что нацеплено на твоей азнаурке? И почему как бешеная собака ворвалась?!

– Царевна, ты изволила приказать, когда прибудут…

– Прибудут?! – Гульшари наградила прислужницу увесистой пощечиной. – Иди стань перед ними от счастья вниз головой!.. В подобных случаях, дура, надо говорить: притащились.

Выгнав прислужницу, она приказала разузнать, куда проследовали назойливые гости. Прислужница быстро вернулась и коротко сказала: назойливые у царя царей на малом приеме, там Хосро-мирза, князь Зураб Эристави, светлейший Шадиман и еще придворные.

Андукапар встрепенулся: разве вчера не предупреждал Шадиман о малом приеме? Почему же Гульшари искушает терпение Хосро? Поправив ожерелье, Гульшари величественно направилась к двери, не обращая внимания на тревогу следующего за ней хмурого Андукапара.

Но ни в приемном зале, ни в малых мраморных покоях для гостей она уже не застала ожидающую ее, как ей хотелось, с трепетом и волнением Хорешани. Даже Газнели как сквозь землю провалился…

Старый князь предпочел в покоях Шадимана расхваливать марабдинское вино и смаковать персидские персики, начиненные засахаренными грецкими орехами.

И Хорешани, мало заботясь о встрече с напыщенной Гульшари, уже гуляла в метехском саду, так ею любимом. Чуть отступя, за нею следовал Хосро. Он уже успел поклясться и святым Аали и святой девой-матерью, что княгиня Хорешани стала еще прекраснее и что никому еще не шла так малиновая мантилья, как ей. Не оставил восторженный мирза без внимания и ее бархатные сандалии на высоких каблучках, чуть выглядывавшие из-под подола широкого темно-зеленого платья, удостоил восхищением и расшитую бирюзой легкую кисею, накинутую на благоухающие сандалом волосы. И, возможно, целого дня не хватило бы на перечисление ее красот, если бы Хорешани ловко не перевела разговор на выгодные перемены в осанке царевича Кахети.

– Прекрасная из прекрасных княгинь! – воскликнул польщенный Хосро. – Удостой меня доверием: исключительно ли стремление навестить князя Газнели дало мне счастливый случай любоваться тобой? Знай, все пожелания княгиня Хорешани будут выполнены ее рабом, Хосро из Кахети!..

– Ты угадал, царевич, не одно желание повидать отца и маленького Дато вынудило меня предпринять это небезопасное путешествие.

– Небезопасное?! Кто же из живых осмелился бы даже взглядом не угодить тебе? Разве я не в Тбилиси?!

– Пока царевич Хосро в Тбилиси, я была спокойна, но, узнав, что Зураб Эристави тоже в Тбилиси, тотчас собралась в путь. Как до сих пор арагвский коршун не покусился на мою семью? Думаю, ты не допустил?..

Хосро смутился, он вспомнил алчное намерение Зураба пленить Газнели, особенно сына Хорешани.

– Если прекрасная княгиня пожелает…

– Мое желание очень простое, хочу увезти с собою и деда и внука… Могу ли рассчитывать на твою помощь?

– Когда лучшая из лучших определит время моей печали и захочет покинуть Тбилиси, верные мне и Шадиману воины будут сопровождать твой караван до черты, тобою намеченной. Но, возможно, возжелаешь еще моих услуг?

– Сейчас нет, но когда станешь царем…

– Кахети?

– Нет, Картли. Не уступит тебе Кахети царь Теймураз, уже из Тушети готовится он к прыжку. А Картли без царя… Нехорошо, когда страна без головы.

– Как так, а разве на картлийском троне не сидит Симон Второй?!

– Не заметила.

От гранатовой аллеи до умолкшего фонтана прошли молча. Хосро обуревали разноречивые чувства. Кто же он?! Хосро-мирза или Хосро-царевич? И долго ли шах Аббас будет милостиво, но туманно обещать ему какой-то трон? Вот прекрасная голубка Грузии щедрее «льва Ирана»…

Уже возвращаясь к замку, Хосро спросил:

– О какой услуге должен, благородная княгиня, помнить, когда на моем челе засверкает корона Багратиони?

– О том, что ты царствуешь над грузинами.

– А разве сейчас не помню, что я грузин? Разве, сколько могу, не оберегаю Грузию? Почти не держу сарбазов в Тбилиси… правда, они не стесняются грабить деревни, в которых находятся, – но да будет мне свидетелем святой Антоний: чем-нибудь надо жертвовать, выполняя повеление грозного шах-ин-шаха… Скажи… только ли ты в своей благосклонности считаешь возможным мое воцарение?

– Нет, царевич, не одна я так мыслю… Но шах потребует от тебя подчинить Гурджистан Ирану.

– Когда знаешь глубину реки, никогда в ней не утонешь.


Несмотря на необузданную ярость Гульшари, пир прошел весело. Состязались в остроумии Шадиман, Иса-хан и Хосро-мирза. Почему-то им хотелось нравиться Хорешани, приятно и впопад отвечающей на шутки, газели и персидские изречения. Слушали «мгосани» – музыкантов, певцов.

Сначала было решено, что царь лишь на короткое время удостоит своим вниманием пир, ибо необходимо подчеркнуть незнатность гостей; легкое презрение царя поставит на место дочь Газнели, которая расхаживает по замку, словно по своей азнаурской сакле. Но, несмотря ни на какие знаки Гульшари, ни на почтительный шепот Андукапара, царь не уходил. Чем он хуже других? И обязан ли он в одиночестве скучать в своих покоях? Какой вред в том, что Хорешани азнаурка? Разве шах не веселится с хасегами? И потом – азнаурки тоже бывают разные… эта ему как раз нравится. И, совсем перестав обращать внимание на отчаянные знаки и красноречивые взоры Гульшари, царь, к удовольствию молодых придворных, которым надлежало его сопровождать, продолжал веселиться, время от времени искажая совсем невпопад изысканные строфы Шота Руставели или Низами…

Хосро-мирза приказал открыть в саду запасные фонтаны. И Метехский замок вдруг оживился – молодые князья расхаживали в новых куладжах, пожилые княгини прибавили украшений на руках. И царя осенила догадка: дышать свежим воздухом полезно! Величаво прогуливаясь по тропинкам, он исподтишка высматривал кого-то. Гульшари, из окна наблюдая за царственным братом, то била прислужницу по щеке, то глотала от злости сладости.

Еще одного владетеля ужасало внимание всех к Хорешани. Зураб становился все угрюмее: неужели сговариваются с Саакадзе?! Необходимо удвоить личную охрану. Хорошо, сегодня, неожиданно для Шадимана, переменил покои, уверяя любопытных, что всегда больше любил почивать в круглой башне… Там же, на площадках, разместил телохранителей и под предлогом охраны царя, полюбившего прогулки в саду, ввел в Метехи еще сто арагвинцев.

Шадиману нравилась тревога Зураба, и он тонко поддерживал ее, надеясь этим ускорить поход против Саакадзе.

Всю неделю Шадиман таинственно исчезал из Метехи, потом шептался с Хосро-мирзою и, совсем непредвиденно, за общей с царем едою многозначительно подчеркнул, что Иса-хан ждет его на важную беседу, и тут же напомнил, что Хорешани через день покидает Тбилиси и завтра пожалует в Метехи благодарить царя за оказанное ей гостеприимство.

Лицо Зураба стало походить на желтую айву; едва кончилась церемония еды, он быстро пошел за Шадиманом и резко спросил: уж не сговариваются ли, вопреки повелению шаха, князь и мирза с азнаурской сворой? Уклончиво и малопонятно Шадиман ответил, что против желания шах-ин-шаха ни один дорожащий своей головой не пойдет. Но нельзя подвергать страну опасности, и, пока султан не надумал двинуть свои орды на помощь Саакадзе, надо или разбить его, или сговориться.

Некоторое время Зураб что-то обдумывал, молчал, затем твердо заявил о необходимости спешно направить гонца в Кахети к Исмаил-хану с требованием уделить для разгрома Саакадзе пять тысяч сарбазов. Тогда он, Зураб, незамедлительно выступит. И пусть никто не зовет его князем Эристави, если к ногам шах-ин-шаха не падет голова Непобедимого!

Пристально поглядев на горящие по-волчьи глаза князя Арагвского, Шадиман подумал: «Вот этот – настоящий враг! Я перед ним певчий из собора Анчисхати». Выслушав предложение Зураба направить к Исмаил-хану гонцами двух арагвинцев, знающих потайные тропы, Хосро-мирза посоветовал раньше посовещаться с Иса-ханом.

К Иса-хану отправились все, даже Андукапар…

Быть может, разгоряченный Зураб не замедлил бы ринуться на Бенари, но одно событие охладило не только арагвского владетеля, но и Шадимана, Иса-хана и Хосро-мирзу…


В Метехи Хорешани приехала раньше, чем назначен был прощальный прием. Она спокойно выслушала посланника Гульшари, молодого придворного князя Качибадзе: везир и мирза прибудут в Метехи не ранее полудня, и ей предстоит поскучать одной, ибо царевна Гульшари занята нанизыванием жемчуга на золотую нить и не может уделить ей внимания. Хорешани звонко расхохоталась:

– Передай Гульшари мое сочувствие, я не знала, что она до сегодняшнего утра все еще царевна. Неужели даже магометанство не помогло длинноногому Андукапару сделать ее княгиней?

Оставив князя в полном замешательстве, Хорешани пошла бродить по Метехи. А Качибадзе ринулся в комнату, где всегда собирались молодые князья из свиты царя, и вскоре там раздалось дикое гоготанье.

Через некоторое время из комнаты, где собирались княгини, послышалось:

– Ха… ха… ха…

– Хи… хи… хи…

– Нато всегда развеселит!

Еще через несколько минут из помещения прислужниц разнесся невыразимый визг. На площадке у сторожевой башни, прикрыв рот рукавом, хихикал пожилой страж. А у дверей конюшни, сгрудившись, гоготали молодые конюхи.

Утопая в мягких атласных подушках, Гульшари счастливо улыбалась. Еще бы! Униженная ею Хорешани от злости изодрала, наверно, свою нарядную мантилью!

Задумчиво бродит Хорешани по Метехи, вся во власти воспоминаний. Вот из этого окна она, юная, с подругами украдкой рассматривала приезжавших витязей. А вот по этой лестнице сбегала в сад вперегонки с Тинатин. Медленно спустилась Хорешани по ступеням.

Внезапно, словно из стены, появился Зураб. Он поклонился и хотел заговорить, но Хорешани не ответила на поклон, прошла мимо него, как мимо пустого места.

Задыхаясь от ненависти, Зураб вихрем ворвался в свои покои.

А Хорешани спешила к дереву, где некогда Дато сорвал с ее губ первый поцелуй. «Что со мною? Как будто навсегда прощаюсь… Может, еще вернемся? Нет, не придется! Хосро не из худших, но арагвский шакал страшнее. Неужели изменил Теймуразу? Или играет, желая принудить тестя признать его царем?.. Царь гор! Слишком громкое звание для шакала…»

Навстречу шел Шадиман. Он еле сдерживал неуместный смех: «Еще подумает, радуюсь ее отъезду… И откуда только этот сатана Качибадзе вынырнул?!» Шадиман поспешил склониться перед Хорешани и, изысканно приветствуя, поцеловал край ленты.

– Несколько минут, как вернулись… Значит, твердо решила завтра омрачить нас отъездом?

– Хурджини завязаны… Хотела тебе, князь, про Магдану сказать…

– Как, она у вас?!

– Нет, – Хорешани вздохнула, – больше мне не доверилась.

– В таком случае где же строптивая княжна?!

– Вероятно, уже в пути… К братьям просила в Константинополь отправить…

– Азнауры отправили?

– Нет, высокорожденный князь.

– Может, назовешь имя моего доброжелателя?

– Пока нет… Думала обрадовать тебя… дочь жива…

– Такая – ни живая, ни мертвая не нужна.

– А разве не ты, князь, во всем виноват? Магдана нежная, кроткая, но многое в ее характере от твоего. Хотел бы – в старости верного друга в дочери нашел бы… Не сердись, Шадиман, не со злости говорю. Что дали тебе твои князья взамен неустанной борьбы за их привилегии? Что дали тебе княгини, цари?.. Одинок ты, князь, сам разогнал семью.

– Я не ради себя живу, поэтому и семьей не дорожил. Княжеское сословие – вот моя забота. Насильно заставлю князей осознать опасность, ведь на них надвигается обвал… Ха-ха-ха!.. Молодые побеги! А они пустяками заняты… Один Зураб по-настоящему оценил опасность…

– Кстати о шакале вспомнил…

– Да, прекрасная Хорешани, меня Моурави удивил: можно ли предположить, что я плохо знаю князя Эристави? Сейчас в нем нуждается царь Симон.

– Советую тебе, Шадиман, лучше держаться царевича Хосро.

– Не понимаю.

– Старики грузины говорят: «Если глупый притворяется умным – все смеются. Но если умный притворяется глупым – все настораживаются…» Так вот, князь, я пройду в конюшенный дворик.

– Если не тайна, зачем?

– Проведать Папуна. Мой хранитель Арчил-"верный глаз" вчера его навещал, говорит – не меньше месяца пролежит. Когда выздоровеет, не забудь, князь, в целости отпустить гонца с ответным посланием. Вероятно, ты уже надумал, куда направить семью лорийского атабага-мелика? Георгий тяготится ими.

– Обещаю отправить веселого Папуна невредимым. И не только потому, что он гонцом ко мне прибыл, а потому, что он дорог Моурави. С ним пошлю ответное послание, а тебя, неповторимая Хорешани, хотел просить, если не затрудню, передать на словах Георгию Саакадзе, что я восхищен его посланием, оно подобно терпкому вину. Но противозаконно шакалу причинять вред змею, а если, вопреки определению природы, шакал осмелится на такое, то змей сумеет так ужалить неосторожного, что не только голова – шкура спадет с него… Значит, передашь?

– Передам.

– Тебя ждет князь Газнели и все те, кому приятно без конца лицезреть прекрасную. Хорешани, может, не стоит утруждаться? Пошлю слугу… ведь загадочный азнаур Папуна у конюха живет?

– Родственник… Потом, запомни, Шадиман: лучше хороший конюх, чем плохой царь.


Солнце, переломив на махатской вершине огненный диск, разбрызгивало сине-лилово-оранжевые искры.

Стража распахнула Дигомские ворота. В сопровождении охраны Шадимана – от сарбазов Хорешани отказалась – из Тбилиси вышел караван. Тихо покачиваясь на белом верблюде, мамка бережно прижала к груди дремлющего маленького Дато. Оглянувшись на закрывающиеся ворота, Газнели перекрестился и шепнул дочери:

– Как мог я беспечно оставаться в логове гиены?

Хорешани заботливо поправила башлык на князе и улыбнулась восходящему солнцу.

В этот же час городская стража распахнула еще одни ворота – Авлабрис-кари, – и два арагвинца в коротких хевсурских бурках, выехав из Тбилиси, помчались по Кахетинской дороге. Но отъехав немного, всадники свернули на затененную тропу.

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть