Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Ходи невредимым!
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Это было недели три назад. Несколько крестьян-месхов собирали смолу, обильно источаемую огромными соснами. Внезапно молодой месх выронил из рук широкогорлый кувшин с душистой смолой и оторопело уставился на серо-голубую полосу дыма, вьющуюся над самыми верхушками деревьев. Он подтолкнул соседа, подняли головы и остальные. Не то, чтобы их удивил дым, его они видели на своем веку немало. Но почему цвет другой? Видно, ароматные травы бросают в очаг ожившего замка. Бог всем одинаково дал камень, воду, дерево и воздух. Но почему одни превращают камень в красивый замок, воду – в нежный напиток, дерево – в удобное ложе и даже воздух – в прозрачное благоухание, а другие, кроме едкого дыма своего очага, ничем не наслаждаются?

Почему? Старый месх с лицом, испещренным морщинами, пальцами подбирая смолу, приставшую к боку кувшина, тихо проговорил, будто опасался нарушить таинственный полумрак, царивший возле укрытого орешником родника: «Сатана иногда правду говорит. Бог, не подумав, разделил людей на умных и дураков. Умные повелевают, а дураки вылезают из кожи, отдавая дары доброго бога избранным… Еще не приехали умные, а дураки уже обращают воздух в фимиам. И пусть месхи не удивляются, какую встречу друг другу устраивают избранные… Теперь недолго ждать грома тридцати турецких барабанов и торжественных звуков восемнадцати ахалцихских труб, которые возвестят о прибытии сказочной жены великого картлийца. Говорят, она дочь арагвского владетеля: а раз так, сразу характер покажет. Триста девушек в золотых покрывалах, напоминающих крылья летящих лебедей, будут следовать за малиновой арбой, в которую впрягут сто белых буйволов с серебряными копытами. На арбу, обвитую розами, взгромоздят тридцать четыре бархатных подушки с кистями по углам, напоминающими летний дождь в лощине, и наверху подушек, на распластанной шкуре льва, которого разорвал во дворце персидского шаха сам Георгий Саакадзе, будет величаво восседать его гордая жена с лицом неподвижнее мрамора, высоко подняв взамен бубна волшебную лепешку. Сатана клялся: сколько ни отламывай кусков – лепешка вновь становится целой; потому госпожа так щедра…»

Окружив старого месха, крестьяне слушали затаив дыхание, позабыв про кувшины со смолой, которые они обязаны доставить богатому эфенди, дабы другие дураки выделали бы из смолы благовонные четки для продажи в Стамбуле.

Внезапно звякнуло стремя. Бенарцы резко обернулись и отпрянули.

На высоком сером коне, сурово сдвинув брови, сидела величавая наездница. Русудан внимательно слушала старика. Весело улыбалась Хорешани, укоризненно покачивала головой Дареджан, хмурился Арчил, замыкавший поезд.

Откинув простую бурку, Русудан приветствовала месхов, спрашивая: «Здорова ли семья? Умножается ли скот? Хороший ли урожай сулят виноградники? И веселит ли глаза засеянное поле?..» Потом Русудан что-то шепнула Иораму. Он вынул из переметной сумки лепешку и протянул ей. Разломав лепешку на столько же частей, сколько было крестьян, наездница протянула каждому из них по куску и, отстегнув от пояса кисет, изображавший бабочку, высыпала на ладонь абазы и, словно щепотками соли, стала посыпать розданные куски, приговаривая: «Победа и радость!»

Бенарцы, казалось, лишились дара слова. И когда старый месх опомнился и выкрикнул ответное пожелание, караван, возглавляемый «сказочной» Русудан, уже исчез, будто растворился в синеватом воздухе, струящемся между соснами.


Воскресное утро. Взбудораженные бенарцы торопились в древнюю церковь не потому, что им хотелось прикоснуться губами к стенам, в трещинах которых зеленел мох, и не потому, что они жаждали разобрать на плитах полуистертые надписи, а потому, что в эту древнюю церковь, восстановленную на монеты Саакадзе, прибыл он сам с семьей и приближенными.

В Самцхе-Саатабаго уже давно поколебалась строгость церковной службы. Победа полумесяца над крестом отразилась на уставе, молебствиях и иконах. Месхетские тавады и азнауры, пренебрегая правилами, заходили в храмы, бряцая оружием, часто не снимая шапок. Поэтому бенарцы вдвойне поразились христианскому благочестию Саакадзе и его соратников.

Перед входом в церковь Георгий отстегнул шашку и кинжал, передал оруженосцу, снял папаху и, осенив себя крестным знамением, вошел под свод. Поспешили разоружиться перед «ликом господним» и все остальные ностевцы.

Лишь Папуна замешкался на паперти, – не потому, что на нем было больше оружия, а потому, что его тесно обступили «ящерицы», выжидательно уставившись на него блестящими глазками. Да, они были такие же, как в Носте, как в Тбилиси, как в Исфахане, как в Багдаде. Папуна, вздохнув, полез в карман за кисетом, где у него уже были приготовлены «на откуп» медные монетки. Проводив глазами «ящериц», бросившихся к лоткам, торговавшим сладостями, Папуна с нежной улыбкой вошел в церковь. Он задержался в притворе, следя, как перед святынями преклоняются Русудан, Хорешани и Дареджан, прибывшие в церковь не в драгоценных украшениях, а в прозрачных белых покрывалах.

В обновленной церкви еще не был восстановлен иконостас. Георгий опустил в чашу абаз, взял свечу, прикрепил к каменному престолу и зажег. Чаша щедро наполнилась звонкими монетами ностевцев. Особенно не скупились Пануш и Матарс, ибо считали чудом внезапно возникший бурый туман, благодаря которому они с дружинниками смогли незаметно спуститься по Хевсурской тропе и проскользнуть к Мцхетским горам под самыми красно-желтыми усами кизилбашей.

Каменный престол озарился веселыми огоньками. Началось богослужение. Саакадзе благоговейно внимал молитвам; молилась вся семья, молились «барсы». Бенарцы спешили вспомнить чистоту обряда, во всем подражая Моурави. Священник проникновенно благодарил бога за благочестие, ниспосланное на Моурави.

Едва выйдя из церкви, Папуна принялся убеждать Матарса и Пануша, что бог на Хевсурской тропе ни при чем, ибо передоверил Арагви шестикрылому серафиму, которому как раз в этот час банщик тер не шесть крыльев, а… скажем, спину. Иначе чем объяснить, что серый демон, булькая кальяном, сквозь бурый дым, окутывавший горы, весело созерцал бешеный бег по скалистым кручам верующих «барсов», а не правоверных шакалов?

Возмущенная Дареджан умоляла Пануша и Матарса и в дальнейшем уповать на всемогущего господа бога: без его воли и воробей не чирикнет.

Неожиданно ее поддержал Гиви: правда, как бы серый демон ни старался, как бы ни булькал своим кальяном, все равно ему без помощи бога не напустить тумана на всю гору.

Дато быстро передвинул папаху с торчащей розой с правой стороны на левую, заслоняясь от женщин. В этот момент все подошли к замку. Папуна поспешил подхватить Георгия под руку, дабы показать ему убранные покои.

Здесь Русудан постаралась воспроизвести Носте, даже комнату наверху, хоть и не круглую, обставила она так, как любил Георгий, а комнату встреч «барсов», где любили они спорить и веселиться, разукрасила коврами и оружием по их вкусу. И вина, и еда были здесь, как в замке Носте.

Растроганный Георгий поцеловал край ленты Русудан, разодетой по-ностевски. «Моя Русудан, – подумал Георгий, – и в лесу не даст мне почувствовать, что я больше не полководец и не Великий Моурави, а изгнанный даже из своего замка витязь Картли, скитающийся по развалинам отечества… Но да повернет судьба свое лицо ко мне, да сопутствует мне удача. Я еще найду способ вернуть отечеству свободу, вернуть блеск и радость… Вернуть? Без войска? Но кто скажет, где мне взять войско?.. Какими средствами излечу вечную слепоту картлийских князей – увы, владеющих дружинами? Есть одно лекарство: меч в сердце! Но разве сейчас время? Нет, я продолжу путь, начатый в Сурами. Продолжу с народом, сохой покоряющим землю, заставляющим подыматься всходы, добывающим хлеб и вино; с амкарами, что выковывают оружие, вонзающееся в грудь врага. Надо еще раз плечом подтолкнуть век! Надо воодушевить народ, собрать всех до одного, как стрелы в колчане! Только в сердце народа настоящая ненависть и настоящая любовь… Кто верит в народ, тот победит!..» Саакадзе вздрогнул, быстро поднял голову: рука Русудан опустилась на его плечо, и она села рядом.

– Вчера, до твоего приезда, мой Георгий, у нас волнение было…

– Волнение? Напал кто-нибудь?

– Нет, дорогой, кто посмеет? Арчил так укрепил замок, что подступиться нельзя… И потом, ты знаешь…

– Да, моя дорогая Русудан, благодаря обнаруженному мною тайному ходу из подвала в лес я взял этот замок, разрушенный врагами во время Луарсаба Первого… Сейчас я спокоен. В подземелье укрыты сундуки с одеждой, едой и бурдючки с вином. А лес всегда даст тебе прибежище, хотя, надеюсь, и не дойдет до этого. Видно, Шадиман сам не верит в прочность царствования Симона, ибо замок в Носте до сих пор цел… Так что же случилось вчера?

– Иорам ослушался Арчила и самовольно ушел с башни, где должен был стоять, пока трижды перевернутые песочные часы не покажут срок. Говорит, пить захотел…

– Ушел со сторожевого поста?! Мой сын?! Предательство и беспечность с малого начинается… Как поступил Арчил?

– Сурово. Изгнал Иорама из числа стражи и запретил ему подходить близко к стене, отнял коня и шашку, потом обругал приспешником Теймураза. Иорам хотел драться, но… без шашки какой поединок? Ко мне прибежал…

– Ты не защитила?

– Нет… Целый день страдал мальчик. Папуна хотел вмешаться, я воспретила… Вечером Иорам, совсем желтый, за советом ко мне пришел…

– Что ты, моя Русудан, посоветовала?

– Выпросить у Арчила позволение искупить вину, испытав на серьезном деле… Долго Арчил и слушать не хотел. Папуна все же вмешался, Хорешани поручилась… насилу уговорили… Сегодня всю ночь Иорам на восточной башне простоит… Если рассвет застанет его бодрым, Арчил обещал вернуть шашку и коня…


– Молодец Арчил, но напрасно сразу простил. Надо было вернуть только шашку, а коня – если через месяц не будет вины…

– И через год не будет, мой Георгий. Очень испугался мальчик, – говорит, на всю жизнь запомнит обязанности стража.

«Кажется, разговор развлек Георгия», – подумала Русудан и стала рассказывать, как решила устроить дом на зиму…

Потом, тесно прижавшись друг к другу, долго молчали. О чем думал Георгий? Быть может, о странной тишине, внезапно оборвавшей стремительную поступь жизни? Или о том, что вот он – чужестранец в когда-то родной стране и не знает, как быть дальше?

«Нет, дума моя о большом, о страшном! Где Союз азнауров? Где ополченцы? Возможно ли жить, если половина сердца оставлена там, по ту сторону рогатки? Как воссоединить уже распавшееся?.. Во имя чего всегда воевал – знаю; но ради кого сейчас воюю – самому не ясно. Какому царю достанется моя победа, если… если не будет поражения? Не задают ли себе подобный вопрос ополченцы, не щадящие ни своей жизни, ни последних сынов? А если меня спросят, что отвечу им? Сражайтесь за Картли! Но испокон веков они сражались за Картли. А кто сейчас распоряжается царством? Не цари, а призраки в коронах! Так что же пожнут ополченцы на поле битвы? Ярмо и цепь! А я веду ополченцев, значит… неужели обманываю народ?! Нет! Тысячу раз нет! Воюем мы за обновленную Картли! За новое знамя, на котором будет начертано: царь и народ. О, скорей бы прервать невыносимую тишину! Она способна заглушить все смелые замыслы!..»

И, словно угадывая думы любимого, Русудан тихо сказала:

– Тишина – предвестник бури, не бойся ее, мой Георгий. Куда бы злонамеренная судьба нас ни забросила, мы останемся такими, какими созданы: буйными и непокорными. Никто не в силах лишить нас душевной гордости. Пусть люди не увидят ни твоих сомнений, ни моей печали…

Замок спал, только сторожевые башни бодрствовали. На одной из них стоял навытяжку Иорам, положив стрелу на тетиву. Раза два ему даже показалось, что кто-то крадется к башенке, но, вперив взгляд в черную ночь, он скорее угадал, чем увидел: Арчил проверяет посты… Когда что-нибудь ждешь, оно не торопится прийти. Ночь, черная, бесконечная, когда же тебя сменит день?

Кажется, чуть-чуть побелело небо. Издали прохладный ветерок донес несмелый призыв ночной птицы, потом – перед рассветом – петушиный крик, что-то чирикнуло на ветке. Рядом, разделяя испытание с любимцем, недовольно зевнул волкодав. Вдруг он понимающе взглянул на Иорама, вздохнул и уже хотел положить голову на лапу, но насторожил уши и ощерился. Напрягая слух, Иорам уловил осторожный топот коня… О этот сладкий звук подков! Он отраднее сазандари, отраднее веселого праздника. Почему же так медлителен путник? Может, друг боится потревожить утренний сон? Или враг крадется к спящему замку?

Иорам поспешно натянул тетиву и притаился за стеной… Из леса выехал всадник в легкой бурке. Оглядываясь, медленно приближался. Вот он уже на проезде у замка, вот подъехал к воротам… Но нет, он не спешился, не постучал, а, подняв голову, оглядел башенки и двинул коня вдоль стен.

Не показываясь, Иорам, подражая голосу отца, грозно крикнул:

– Кто такой? Придержи коня!

– Свой, свой, батоно…

– Свой, а почему крадешься? Или неведомо тебе, что гость стучится в ворота, а не ползет, подобно змею, куда не следует?

– Батоно, темно еще, не заметил ворота.

– Вот пущу в твой глаз стрелу, сразу прозреешь!.. Слезай с коня! Стой!

На свист Иорама прибежали дружинники. Узнав о приезжем, один бросился будить Арчила.

Нет, не спал в эту темную ночь Арчил-"верный глаз": его мучила жалость к еще не окрепшему «барсенку», – не слишком ли сурово обошелся он с ним? Даже взрослому трудно простоять целую ночь… Но Моурави ничего не сказал, хотя видно, все знает. Не сказал, значит, одобряет… Сразу надо указать на неверный поступок, иначе всю жизнь будет думать, что прав…

Эту мысль оборвал торопливый призыв. Узнав, что всадник один, Арчил велел приоткрыть ворота. Раньше пропустили озадаченного всадника, потом его коня, и сразу железные створы захлопнулись, тяжело упал крюк…

Сквозь предрассветную муть Арчил разглядел приезжего и внезапно закашлялся, чихнул, что-то промычал и все же не расхохотался: «Вот борода! Наверно, сатана в цвет своих рогов окрасил, – иначе откуда такое?! Что? Гость спешит? Должен видеть госпожу Хорешани? Послание от князя Шадимана? Приятную весть услышал начальник охраны раньше госпожи Хорешани. Жаль, неудобно опережать пробуждение солнца, и гонцу следует сначала отдохнуть с дороги, отряхнуть с одежды пыль, а потом проситься в покои замка. Или он думает – у Моурави гонца в конюшне принимают?»

Все больше томился рыжебородый, одна мысль теснилась в голове: вырваться, вырваться скорей!

Лишь после утренней еды лориец был допущен в покои замка… Он было уже отчаялся: может, послание не примут; почему так томят? Правда, вино хорошее принесли, целого барашка, зажаренного на вертеле… Значит, не догадываются, что из Лоре. Может, подарок вынудит жену Саакадзе предложить гонцу погостить в берлоге «барса»? «Тогда, как ястреб, все осмотрю, а пока, как ежа, запертым держат…»

Но тут звякнула задвижка, вошел Арчил с двумя дружинниками и пригласил лорийца следовать за ним… Коридор, поворот, снова темный свод, потом лестница, дверь и… лориец невольно отпрянул: перед ним стоял сам Моурави.

– Вижу, гонец, смутил тебя Георгий Саакадзе?

– Почему смутил? Очень хотел удостоиться тебя увидеть, батоно. Из Гурии никогда не отлучался. Где мог встретить Великого Моурави? Не в замке же светлейшего Мамия Гуриели. Там вход закрыт для простого купца. А теперь счастье улыбнулось, на такой случай даже подарок припас… Вели, батоно, из хурджини достать кальян, завернутый в шелковую шаль…

– Кто тебе сказал, что в кальяне нуждаюсь?..

– Один купец сказал… Знаю, батоно, много у тебя драгоценных кальянов, но купец говорил, этот понравился… только не успел ты купить, будто спешно из Тбилиси ускакал…

– Если правду говоришь – меня хотел повидать, назови купца.

– Гурген, батоно, сын старосты тбилисского майдана… Трудно было уговорить продать мне кальян… Гурген без спора согласился, но как раз черт поставил на пороге лавки старосту… кричать начал: «Мы для Саакадзе ничего не продаем, мы, подданные светлого царя Симона, не хотим радовать отступника…» И еще много нехороших слов, батоно, о тебе говорил… пусть ему язык шакал отгрызет!.. Тут я догадался сказать: для себя покупаю… Заставил поклясться, потом продал…

– А чем ты клялся, гонец?

– Раньше себе потихоньку сказал: «Клянусь для виду», потом громко конем поклялся…

– Увы, гонец, твой конь час назад околел.

Лориец страшно побледнел и некоторое время сидел, выпучив желтые глаза, потом прошептал:

– Конь… мой конь…

– Видишь, гонец, как опасно быть клятвоотступником. Хорошо, женой не поклялся!.. Но раз ради меня согрешил, я вознагражу тебя лучшим конем арабской крови…

– Да ждет тебя, батоно Моурави, удача на всех дорогах!.. – обрадовался мнимый гуриец. – Ради тебя на такое решился, батоно… Правда, ты этот кальян торговал?

– Глупец! – вскрикнул вдруг Димитрий, сидевший до сих пор в тени. – Полтора года помни: если Моурави что торгует – тут же покупает…

– Постой, Димитрий! Правда, мне один кальян понравился, хотел послать слугу, но забыл… Может, другой тебе продали, гонец?

– Нет, как можно, батоно! На что мне фаянс, да еще темный… – И вдруг спохватился: – Вели, батоно, принести…

Дато и Даутбек переглянулись. У обоих мелькнула мысль: «Вардан прислал весть».

Эрасти поспешно вышел и вскоре вернулся с кальяном.

Саакадзе бросил взгляд на кальян и с деланной радостью воскликнул:

– Молодец, как раз такой торговал! – Взяв в руки кальян, он с детской непосредственностью стал восхищаться им: – Э, гонец! Вижу, ты не все знаешь, потому удивляешься: из этого кальяна сам Харун-ар-Рашид курил… Много отдал?

Пораженный открытием, лориец тут же утроил заплаченные им за кальян деньги.

– Видно, в Тбилиси и впрямь плохая торговля, если тебе так дешево продали антик из «Тысячи и одной ночи»… Но я не воспользуюсь твоей честностью и заплачу вдвойне…

– Батоно… Моурави… – пролепетал лориец.

– Когда хочешь, гонец, выехать?

– Когда прикажешь, батоно.

– Э, ты, мой гость, такую радость мне привез! Когда скажешь, тогда и коня тебе оседлают… Но, кажется, к госпоже Хорешани ты послан? Эрасти, проводи гонца…

Поймав многозначительный взгляд Саакадзе, Эрасти чуть наклонил голову и сделал знак лорийцу следовать за собой.

Оказалось, Хорешани ушла на прогулку. Тогда Арчил, Элизбар и Папуна принялись развлекать гонца разговором и угощать полуденной едой и прохладным вином… А Эрасти отправился в конюшню, вывел коня гонца и запрятал его в самый дальний сарай.

В комнате Саакадзе говорили вполголоса, хотя подслушивать «барсов» некому было. Осмотрев со всех сторон кальян, Саакадзе уже не сомневался: в кальяне послание Вардана. Иначе незачем было устраивать шутовство с дешевым фаянсом, закрытым куском глины и запечатанным горячим воском.

Дато, обнажив кинжал, принялся ковырять горлышко.

Задача оказалась нелегкой, глина не поддавалась. Тогда Дато сказал: «Если нельзя открыть, надо разбить», и силой рассек шашкой горлышко кальяна. Двумя пальцами Дато извлек свиток. Даутбек вдруг стал серьезным, поднялся, закрыл дверь на засов и сел возле Саакадзе, который, расправив свиток, стал читать, вникая в каждое слово.

Конечно, не приветствие всем сестрам отца, братьям матери, друзьям и родным, заполнившее начало послания, занимало Саакадзе. Даже сетование на невозможность приехать в Озургети на свадьбу любимой дочери двоюродного дяди не привлекло внимание «барсов»:

"…Хорошо, дорогой брат моей матери, ты догадался спросить, в каком товаре нуждается наш майдан. Все нужно. Майдан похож на высохший бурдюк. Особенно не забудь оружие. Пришли клинки, шашки получше отточи, – пусть враги почувствуют силу картлийской закалки… Спасибо беспокойному Саакадзе, некоторые купцы и амкары как на пожаре живут… тоже решили вооружиться. И если правда наш светлый царь Симон, да будет трон ему мягче бархата, решит всех призвать на борьбу с непокорным «барсом», сговорились амкары как один броситься из Тбилиси навстречу Саакадзе… Пусть только осмелится подойти близко к стенам нашего Тбилиси. Но, говорят, еще силен ослушник царя. Недаром Хосро-мирза больше не посылает, как раньше, малое войско, – урон большой от «дикого барса»… Верный человек сказал мне: из Кахети решил мирза вызвать на помощь Исмаил-хана… Но, верно, открыто боятся идти… А как иначе? Войско не мышь, под землей не пролезет… Да защитит нас святой Евстафий! Неужели никто не может избавить нас от хищного зверя, несущего царству смерть и разорение? Говорят, потому Исмаил-хан на помощь к нам не спешит, что засады боится, будто Саакадзе за каждым выступом от Кахети до Картли не только дружинников, но и бешеных собак в клетках держит… больше всего такого боятся, ибо от стрелы и шашки вылечиваются, а от бешеной собаки только смерть помогает… Еще такое знакомый человек рассказывал: будто Хосро-мирза и Иса-хан непременно живым хотят поймать «дикого барса», дабы с большой охоты вернуться к шах-ин-шаху с хорошим подарком… Только князь Андукапар не согласен: приняв магометанство, не хуже персидских палачей придумал расправу над врагом царя Симона… Все радуются: может, наконец настанет в Картли спокойствие… На этот раз не удастся Саакадзе избежать уготованного капкана. Кувшин золота обещан за его поимку… Многие хотят заработать и заслужить благодарность Метехи… Он об этом не догадывается, может попасться…

Если гонец, прискакавший из Лоре и, как приклеенный, уже три дня сидящий в Метехи, наконец уедет в воскресенье, с ним пришлю это послание… не пугайся его красно-желтой бороды… Сам очокочи для устрашения людей такое не придумал… Глаза тоже желтые… может, язык тоже желтый, ибо хвастлив, как торговец тархуном. Кто поверит, что коня его сам метехский кузнец подковал, ибо не только в Лоре должен как ветер лететь, но и к Саакадзе – письмо госпоже Хорешани передать… и заодно проведать, крепка ли крепость Саакадзе… В бане разговор был, кругом голые смеялись: теперь каждый ишак летать собирается; если так пойдет, орлы лягаться начнут… Хорошо – церковь склоняется на сторону Метехи. Вчера епископ Алавердский и митрополит Дионисий к князю Шадиману проследовали. Трудно понять отцов церкови, ибо из Имерети, – думаю, от царя Теймураза, – тайный гонец приполз в одежде нищего… ко мне тоже за подаянием зашел… Может, лгал, уверяя, что царь Теймураз скоро вернется в Кахети, изгонит персов и снова воцарится. Пусть что хотят делают, наше дело торговать. В конце некий Евстафий счел нужным выругать всех «барсов», пожелать поспеть на ужин к лорийским голодным собакам или угодить на шампур каджи, который со своей шайкой, как лазутчик, притаился в мцхетском лесу… или на ужин к сатане, который почему-то нарядил своих подданных в русийские платья и спутал у Жинвальского моста мысли минбаши. Хосро-мирза много ругался, пока минбаши не убедил его, что это наваждение шайтана… майдан тоже так думает… Пусть все черти друг с другом перегрызутся, и тогда он, Евстафий, непременно попадет в гости к дорогому брату его матери…"

Прошел еще день. К удовольствию лорийца, он предстал перед Хорешани. Прочтя послание Шадимана, она обещала лично послать гонца с ответом к князю. Но уехать в тот же день лорийцу не удалось, да он и не особенно торопился. Обильные яства, старое вино, особенно веселый разговор азнаура Папуна сильно поколебали мнение лорийца о «логове хищника»…

До полуночи длился прощальный пир. Лориец хохотал до слез от острых рассказов Папуна. А Эрасти все подливал в чаши вина, и веселые гуляки, уже не зная, за что еще выпить, чокались, по предложению Папуна, за фазаньи гнезда…

Лориец тоже хотел предложить тост, но неожиданно свалился с тахты и, сколько его ни тормошили, громко храпел. Уложив лорийца на тахту, Эрасти снял с него пояс и вышел. Папуна с дружинниками остался охранять спящего…

Больше всех негодовал Димитрий: по его мнению, не стоило столько времени терять на рыжебородого сатану, а попросту избить и обыскать. Гиви тоже казалось, что Димитрий прав, и он даже вызвался сам расправиться с расхитителем дорогого вина, припасенного для более приятных вестников.

– А ты уверен, Гиви, что лориец неприятный? – смеясь, спросил Дато. – Иногда дурак дороже двух умных стоит!..

– Правда, Дато, совсем без дураков тоже трудно, вот я целый месяц такого ищу.

«Барсы» от души смеялись… Дверь отворилась, и вошел Эрасти, держа в руке пояс лорийца. Шум сразу оборвался. Георгий взял пояс, осмотрел, обнажил тонкий кинжальчик с изогнутой рукояткой, украшенной бирюзой, и осторожно стал приподнимать одну за другой серебряные шишечки. Наконец одна подалась, Георгий, нащупав пружинку, надавил и из тайника вытянул узкую трубочку. Аккуратно расправив свиток, он громко зачитал послание Хосро-мирзы к мелик-атабагу Лорийскому…

«Барсы» все больше волновались… Даутбек смертельно побледнел, а лицо Димитрия покрылось багровыми пятнами…

Тяжелое молчание оборвал Дато:

– Выходит, Георгий, некуда нам податься из Ахалцихского пашалыка? Мы в западне?

– Будем, если сами не устроим западню лорийскому владетелю. Наши подозрения подтвердил Вардан. Гуния клянется, что вокруг Самцхе-Саатабаго сеть раскинул лорийский владетель, всюду в народе сеет неудовольствие против меня. Предатель решил на моей крови разбогатеть, придется помочь ему…

– Что, дорогой Георгий, намерен предпринять? – Даутбек тяжело вздохнул.

– Поговорить с лорийцем.

– Как ты, Георгий, догадался, что в поясе рыжебородый сатана ядовитый свиток держит?

– Нетрудно было, мой Ростом: когда лазутчик неожиданно вместо Хорешани увидел меня, отшатнулся и схватился за пояс.

– Дорогой Георгий, без тебя за всех «барсов» одного дурака никто бы не дал…

Охнув, Эрасти опустился на тахту.

– Гиви, – завопил Димитрий, – полтора кизяка тебе на язык. Ты что, шершавый мерин, когда-нибудь думаешь, что говоришь?.. А вы, пожелтевшие черти, почему рычите? – набросился Димитрий на хохотавших Дато и Даутбека. – Или печалиться вам не о чем?

– Э, мой Димитрий, – заступился Георгий, – печаль печальные мысли подсказывает, а сейчас нам нужны веселые, – и, похлопав Гиви по плечу, снова бережно свернул узенькой трубочкой послание, заложил обратно внутрь пояса, захлопнул шишечку, велел Эрасти осторожно надеть на спящего лорийца и, посоветовав «барсам» провести остаток ночи на мягких тахтах, вышел…

Да, необходимо побыть одному со своими тяжелыми мыслями. Необходимо разобраться в надвигающихся событиях… Ночь словно черным крылом прикрыла притихнувший сад. Откуда такая ночь? Почему крадется, подобно лазутчикам лорийского мелика? На сторожевых башенках вырисовывались, как серебряные звезды, наконечники пик. Изредка слышался условный свист перекликающихся стражей.

В эту «бархатную» ночь сон позабыл прийти к Георгию Саакадзе. Он поднялся на площадку зубчатой стены, прислушался: «Где-то воют шакалы. Ну что ж, сейчас их время! Хосро-мирза может договориться не только с мелик-атабагом Лорийским, но и с Сафаром, задобрив обильными подарками. Самцхе-Саатабаго – последняя моя опора!.. Хоть и клянется Сафар в дружбе ко мне, но разве турецкая клятва не в одной цене с персидской?.. Когда-то лорийский владетель тоже клялся, но когда слишком сладко поют, всегда измену подозреваю… Хосро, наверно, лорийскому владетелю много обещал… Что ж, я тоже люблю одаривать друзей и врагов. Известно, чем питаются хищники, и Хосро готов им уделить часть, чтобы получить для „льва“ львиную долю. Значит, необходимо поставить между Сафар-пашой и Хосро непреодолимую преграду… Лорийский владетель должен быть разгромлен… Иначе Хосро сожмет меня в смертельном кольце… После разгрома лорийского мелик-атабага придется установить особый надзор за Сафаром, атабагом ахалцихским… Но осторожность во всем. Мне нельзя восстанавливать против себя султана Турции. К его помощи я еще вынужден буду прибегнуть… Оттягиваю, сколько могу… И потом учту коварство шаха, в Картли не впущу; но тогда какая помощь от их стоянки за пределами Картли?..»


День начался обычно. Мальчики Иорам и Бежан седлали коней для утренней езды. Для обмана любопытных, а может, и лазутчиков Метехи, пятьдесят дружинников четыре раза водили пятьдесят коней к реке, переодевались то в желтые чохи, то в синие, то в белые, – и получалось, что двести дружинников в замке. Дареджан за что-то бранила повара, а старая няня наблюдала за девушками, ткавшими новые подседельники для коней «барсов». Из конюшни доносились ржание и смех. Это пятьдесят дружинников, переодевшись в черные чохи, чистили коней и собирались вести их на водопой.

Только в покоях Хорешани было необычно. На восьмиугольном столике приготовлены вощеная бумага, гусиные перья и золотистые чернила. Она намеревалась писать Шадиману. Дато подавал ей веселые советы, и Хорешани то смеялась, то сердилась. Приглашенные Русудан, Папуна, Даутбек и Георгий обсуждали полупросьбу, полуугрозу Шадимана. Хорешани со свойственной ей прямотой заявила: настало время твердого решения – или Даутбек женится на любящей его и любимой им Магдане, или навсегда откажется. Русудан поддержала подругу: нельзя держать девушку между льдом и солнцем.

Мертвенная бледность разлилась по лицу Даутбека. Минуту он молчал, потом твердо заявил, что решение им давно принято… и оно не изменилось…

– Тогда надо Магдану отправить к отцу, – с укоризной сказала Хорешани. – Монастырь от нее не убежит. В этих стенах и так слишком много молодости замуровано. Магдана, возможно, встретит в Метехи достойного князя и, если не полюбит, все же согласится стать его женой.

Все ниже опускалась голова Даутбека, но он сурово молчал, словно сердце его не сжимали раскаленные тиски, словно рыдание не теснило грудь и страшные мысли не холодили голову.

– Где у Даутбека совесть? – ругался Папуна. – Допустимо ли бросать девушку в пасть гремучему Шадиману?..

И еще много нелестных слов высказал Папуна. Но Даутбек молчал.

Конец мукам друга решил положить Дато:

– Главное, в такое время нельзя игрой с Шадиманом обострять и без того острое положение… Если бы даже хотел Даутбек, должен был бы пожертвовать личным…

И Георгий признал разумными слова Дато. Затем, отец имеет право решать судьбу дочери; права и Хорешани: незачем обогащать монастырь новой жертвой… Внезапно Георгий понял, что не только из-за ущерба государственным интересам он ненавидел монастыри, но и за погубленную молодость золотой Нино… «Нино! О неувядаемый цветок моей юности!»

Саакадзе вздрогнул, тревожно оглядел друзей. Нет! Никто не заметил… и спокойным голосом спросил:

– Как думаешь, Папуна, твоего родственника Арчила не заменили новым смотрителем царской конюшни?

– Э, кто посмеет? Арчил сам в коня превратился, пятого царя в метехской торбе дожевывает.

Саакадзе расхохотался, поцеловал Папуна и посоветовал отправить Шадиману послание со священником, сейчас преданным дому Саакадзе за дары церкови. Пусть зайдет к Арчилу, передаст от Папуна приветствие и попросит внимательно следить, не понадобится ли помощь его, Арчила, княжне Магдане.

Помолчав, перешли к обсуждению, как дать знать Вардану, что его послание оказало Саакадзе большую услугу… Дато тут же предложил способ, одобренный всеми. И Хорешани послала слугу просить священника древней церкви к полуденной еде…

Тем временем, подружившись с лорийцем, Эрасти, гуляя по саду, охотно отвечал на расспросы. Что? Сколько Моурави дружинников имеет? Здесь, в замке, немного, всегда двести. А где много? Около Кехви, около Сурами тоже пять тысяч стоят… на Тбилиси готовится напасть Моурави… Потом таинственно признался, что в замке спрятан огненный бой, привезенный азнауром Дато из Русии. «Для важного дела бережем».

Лориец счастлив. Еще бы! Привезти владетелю Лоре важные сведения и получить награду.

Заметив Автандила в окне, машущего платком, Эрасти поспешил напомнить лорийцу, что Саакадзе ждет его на прощальную беседу.

Даже спокойный Ростом согласился с Димитрием, что Георгий слишком много времени уделяет лазутчику… И все несказанно обрадовались, когда, наконец, сияющий лориец выбежал из дверей, вскочил на арабского жеребца, подаренного ему Георгием, и умчался. Димитрий свирепо теребил усы, а Гиви не переставал ахать, и было отчего: за поясом рыжебородого торчала изогнутая рукоятка кинжальчика, которым Георгий так ловко вскрыл тайную пружину в поясе.

– Сегодня на рассвете выступим, друзья, к городу Лоре…

– Как, Георгий, выступаем?! Возможно ли взять укрепленную крепость? Или забыл – у нас здесь только пятьдесят дружинников.

– И все же, мой Даутбек, крепость мы возьмем. Начнем сами… Матарс, проберись к Квливидзе, пусть поспешит со стороны Джелал-оглы к северной стене Лоре, а ты, Пануш, – к Гуния и Асламазу, – пусть немедля пересекут Ташири-Лори, направят дружины к западным воротам крепости и начнут осаду. Мы вовремя подоспеем… Ты, Ростом, скачи к Бакару, скажи: необходимо пополнить конями и оружием наше ополчение… Бакар давно огорчался, что даже старикам приходится ходить пешком… Скажи суровому главе ополченцев, что мелик-атабаг Лорийский богат, а у наших ополченцев благодаря друзьям лорийского владетеля семьи голодают… Пусть Бакар подступает со стороны замкнутой поляны к главным воротам, там встретимся… Придется тебе, дорогой Папуна, скакать в Дзегви, Гамбар подымет Ниаби, Гракали, Ахал-Убани и Цители-Сагдари. Передай, пусть подойдут к замкнутой поляне, там встретимся.

– Говоришь, выступаем сегодня? Но разве не месяц надо стоять у стен Лоре, чтобы разрушить хоть одни ворота?..

– Разрушать незачем, подойдем к Лоре, скрытые ночной темнотой. Пока наши азнауры и ополченцы будут осаждать Лоре, отвлекая внимание, лорийцы сами распахнут южные ворота.

– Сколько ты заплатил лорийцу, кроме драгоценного кинжальчика?

– Кинжальчик открыл нам тайну пояса… Каждая услуга требует расплаты… Зато Хосро услужил без задатка. Чему ты удивляешься, Даутбек, и ты, Ростом? Или вы забыли, что в послании мирза писал о помощи? Пятьсот сарбазов должны вот-вот подойти к южным воротам, но мы опередим Хосро, и вместо минбаши пять раз Дато прокричит кукушкой… Остальное произойдет быстро, ворота откроются, но не Хосро обрадует предателя, а я! Заставлю его хвастливое оружие покрыться ржавчиной от долгого бездействия…

– Но, Георгий, условный крик могут изменить после рассказа лазутчика о тебе.

– Лазутчик будет молчать, как рыба, ибо я вынудил его поклясться. Он ни слова не скажет ни атабагу, ни его главному советнику Сакуму, никому другому, что видел меня…

– Э, Георгий… Вардану он тоже клялся. Клятва лазутчика – собачий лай.

– Я вынудил его поклясться жизнью жены… Клятву Вардану нарушил – конь издох, мою нарушит…

– Жена издохнет!.. – повеселели «барсы».

– Ты, Гиви, угадал, так я ему обещал…

Уже давно Папуна и «барсы» перестали серьезно обсуждать стратегию предстоящего боя. Внезапные налеты с малочисленными дружинами, быстрые «летучие» битвы приучили их не к рассчитанным построениям, как бывало раньше, а к дерзким наскокам, к беспечному отношению к своей жизни… Потому и сейчас никто из них не думал готовиться к бою, никто не задумывался о возможных неудачах: нет, неудач не будет, не должно быть…

И, как всегда, «барсы» подзадорили Дареджан, и полуденная еда украсилась зажаренными на вертелах дикими гусями, фазанками, домашними каплунами. Папуна, решив выехать к ничбисцам после полуденной еды, поддержал «барсов». Только Георгий был задумчив, он знал, как много зависит от его смелого замысла… Знал, как риск велик. Но если удача? Тогда многое можно исправить, «А вдруг за воротами Лоре, как удалось выпытать у лорийца, не тысяча воинов, а гораздо больше? Вдруг Хосро удалось скрытно прислать персидские пушки? Лориец клялся: „Пушки только ожидают…“ Доверять никому не следует. Отвага и осторожность – обязательные спутники летучей войны… „Барсы“ беспечно относятся к ополченским сражениям, но я знаю – риску здесь больше… Приходится за них думать, чтобы уберечь от неожиданности… Тяжело, но следует взять и Арчила с десятью разведчиками. Женщин без охраны оставляю… Не больше двенадцати дней пройдет… Моя Русудан тайный выход знает… если… Нет! Никаких случайностей! Никто не разведает, что в замке нет охраны… Потом, стража не забудет каждую ночь подкатывать к воротам волков в железной клетке. В случае нападения волкам бросят мясо с порошком и, приоткрыв в стене потайную дверцу, выпустят на противника… Это сделает верный Омар, он все в Терки рвется… вернусь, пошлю с ним подарок воеводе… Кроме волков, пузыри с ядом усладят врага…»

– Э, э, Георгий, не забывай – фазан вкусен горячий, а вино холодное…

– Ты прав, мой Папуна… Твое здоровье, благочестивый отец!

Священник, приглашенный к еде, торопливо поднял чашу; он с наслаждением вкушал праздничные яства. Видит бог, он был счастлив. Поездка в Тбилиси сулила много чистой радости… Вот он, бедный священник, обремененный многочисленной семьей, скучно доживал свой век, сокрушаясь отуречиванием паствы. Усердные молитвы и внимание к прихожанам, таким же беднякам, как он, не улучшали трапезу и одежду его семьи. Нередко священник другой церкви посмеивался над ним: «Даром крестишь, даром венчаешь, даром панихиду служишь… а свои дети голодают, это даже господу не угодно…» Священник сам знал, что плохо выходит, но от кого брать, от таких же голодающих? И вот Иоанн Креститель увидел его усердие и наградил чрезмерно. Да снизойдет небесная благодать на паству! Раньше, кроме оборванных чох и заплатанного женского платья, ничего церковь в своих стенах не видела. А сейчас? Все богачи бросились к нему, ибо семья Моурави, сам Моурави, если в замке находится, и вся «Дружина барсов», не считая слуг, конюхов, каждое воскресенье слушают его обедню… Сколько пожертвований, сколько подарков его семье! Богатые жители вдруг прозрели, вспомнили о древности церкви, тоже стали подражать обитателям замка Моурави. И, во славу святой троицы, церковь заново выкрашена, много ковров, свечей, церковные чаши. О господи, пути твои неисповедимы!..

Потом священник стал размышлять о поручении Хорешани купить церковную парчу ему на праздничную ризу, материю на платья его семье. Для себя она просила лишь купить фаянсовый кувшин, – вчера разбила… любимый был, даже черепок на образец дала, – священник нащупал в кармане рясы завернутый в лоскут черепок от разбитого кальяна и кисет с монетами…

Прощаясь, священник обещал весь майдан обойти, но сыскать доброй дочери кувшин желаемой раскраски. Тут Хорешани, точно внезапно вспомнив, посоветовала: если сразу не найдет, пусть обратится к старосте майдана, он все знает. Одно – пусть не говорит, что для нее. Купец предан царю Симону и не захочет сделать ей, Хорешани, приятное.

Никогда не лгавший священник со вздохом обещал сказать старосте, что для себя ищет…

Неожиданно у самых дверей его догнал Гиви и, к беспокойству всех, сунул священнику несколько марчили, попросив привезти казахскую плетку, пусть майдан наизнанку вывернет, но достанет. Наверно, у амкаров-шорников. Долго после ухода священника ругали «барсы» безмозглого петуха за нарушение уговора ничего не поручать священнику, дабы не накликать на него подозрений Метехи и церкови.

Искоса поглядывая на Саакадзе, погруженного в раздумье, Папуна вдруг заговорил о Вардане: кто знает, может, преувеличивает купец и осторожность его от страха?

– Многим рискует Вардан Мудрый, потому осторожен. Но, дорогой Папуна, почему усомнился в Вардане? Какая ему сейчас выгода от Моурави?

– Э, Ростом, хитрец знает: хочешь благополучной переправы через бурную реку, начинай строить мост с того берега. Осторожность его от тяжелого товара.

– Товара?

– Разве не знаете? Свойства товара отражаются на свойствах характера купца. Вардан больше парчой, бархатом, сукном ворочает, потому и мысли у него тяжелые… Вот кто шелком торгует – всегда шуршит чувяками, как влюбленный. А если сладости продает, столько слов сыплет, что сам становится липким… Зато купец, навязывающий лекарства, такой таинственный, что от страха больной спешит или выздороветь, или умереть… Я сразу разгадаю, чем купец торгует.

– Очень хорошо! А который – оружием? – заинтересовался Автандил.

– Непременно решительный. И с таким лицом обнажает шашку, будто сам полководец и вот-вот в бой бросится… только, говорят, в доме два засова на дверях повесил: один от воров, другой от хвостатых. Уверяют, любит оружейников чертово племя, ведь смерти помогают – значит, прибыль аду…

– А который русийские сети всем навязывает?

– Э, Гиви, это не купец, а ловец говорящей рыбы, потому веселый характер имеет. Продаст дураку сеть – хохочет, продаст крючок – за живот держится, чтобы от смеха не лопнуть. А если рукавицы продаст, покупатели в бане от смеха откачивают…

– Лучше, друг Папуна, скажи, разве есть говорящая рыба? Я думал, рыба потому молчит, что воды полон рот… Почему смеетесь? Может, напрасно так думал?

– Напрасно, мой мальчик. Тебе думать вредно, даже таинственный купец от такого не вылечит.

– Пускай петух ему в горло плюнет, – в сердцах проговорил Гиви, – я после слов Папуна при встрече с таким, как от кудиани, открещиваться буду…

– Не забудь рукавицы на такой случай натянуть.

– И вместо бурки в сети закутаться.

Даже за прощальной едой, несмотря на неизменную защиту Хорешани и к неудовольствию Дареджан, «барсы», желая развлечь Георгия, не переставали подшучивать над Гиви.

Русудан и Георгий были молчаливы. Посвященная в предстоящее, Русудан обдумывала защиту в случае нападения на замок:

«Иораму поручу восточные ворота, сама западные стану охранять… Но никто не должен знать о походе Георгия. Всем слугам скажу: неподалеку в лесу учение Арчил проводит, лишь свистнут – прискачет… Из ворот замка никого не выпущу, могут проговориться. Папуна вернется скоро и останется, он притворно спокоен. Пусть около Хорешани будет: она тревожится, ибо Дато совсем перестал дорожить жизнью… А все? Может, потому и побеждают? Да, жизнь любит смелых… Двенадцать дней! О, хоть бы они скорей миновали!.. Нет, продлятся вечность – надоедливые, скучные, как серый камень, как серый дождь. Начнут нашептывать самое злое, сеять сомнения… А вот сегодняшний день пролетел, словно ему под крылья стрелу вонзили… Георгий почти к еде не прикоснулся и вина выпил только первую чашу, за мое здоровье. Мой Автандил весь в трепете, еще не перестал встречать каждую битву, как возлюбленную… Он подобен сосуду, наполненному огнем… Мой Автандил! Мой мальчик! Как дорог ты сердцу моему… Что это со мною? Почему я… Нет, нет, жена Георгия Саакадзе не смеет предаваться печали, не смеет думать о личном…» Русудан поднялась, гордо откинула лечаки.

– Дети мои, перед большим путешествием необходим сон. Мой Автандил, в полночь прикажи коней седлать.

Саакадзе угадал настроение своей неповторимой Русудан, поднялся, преклонил колено и поцеловал подол тяжелого лилового платья. Русудан провела рукой по непокорным волосам Георгия:

– Все будет хорошо! Мои дети, помните о нас – деритесь храбро, но не безрассудно… Берегите друг друга, ибо у Картли все меньше становится защитников.


Темнота наступила сразу, будто упала опрокинутой чашей. Поспешно зажглись на черном куполе звезды. И вновь такая тишина охватила ахалцихскую землю, словно ничто не предвещало тревоги, словно безмятежный покой покорил мятежных.

Георгий рванул ворот, что-то тяжелое душило его, что-то теснило, пригибало, слепило. И почудилось Георгию, что заблудился он в черной туче… И перед ним как будто внезапно возник острый утес. Георгий заметался, стремясь грудью пробиться к дорогам и тропам. Дикий рык рвался из сдавленного горла.

– Куда? О господи! – Арчил было кинулся за Моурави.

Рванув ворота, Георгий вышел из замка.

Вышел… Разве так ходят? Нет, он, задыхаясь, мчался к лесу! Слишком тесен этот маленький замок… И, перегоняя его шаги, летели гневом взметенные мысли: «Раньше вырвусь на простор, чересчур узок скудный мир Самцхе-Саатабаго… Сначала освобожу Среднюю Картли… потом…» Обуреваемый яростью, мчался Георгий, натыкаясь на стволы, ломая ветви…

Сдвинулся мрак, пошатнулась зеленая стена. Лес ожил, наполнился беспокойным говором зверей, шепотом встревоженных листьев, шуршанием опаленной травы. Тяжело вздохнул развесистый дуб.

Саакадзе резко остановился.

– Кто?! Кто говорит здесь со мною?! Кому близка моя ярость?!

Где-то в кустарнике пискнул зверек, удивленно глянула из норы лисица на проносящуюся между сомкнутыми стволами большую тень.

– Нет, это не каджи! Не житель ада, но и на тучу не похож, ибо шум его шагов подобен грохоту падающей ледяной глыбы.

Тигр шумно вздохнул:

– Это шагающая скала!

– Нет, это не дэви, не житель бездны, но и на кентавра не похож, ибо взмах его руки подобен взмаху крыльев грифона…

Рысь тревожно вскрикнула:

– Это потрясатель громов!

– Тише! Хур… ра… ак… Хура… ак! – хрипло закричал леопард. – Это человек!

И сразу испуганно поднялись крупные и мелкие хищники.

– Человек?! Какие беды несет он нам? Спасайтесь! Или притворитесь уже убитыми!..

– Тише! Тише, звери, не мешайте человеку! Он пришел к нам за помощью.

Все больше распаляясь, ломая сучья, мчался сквозь гущу леса Георгий.

– Ты, темная ночь, покровительница отчаянных, ответь мне… Нет! Нет, я больше не Моурави, и не великий, – ответь Георгию Саакадзе, который даже после смерти им останется… Ответь и ты, дремучий лес, разве не к вам прибег я в час страшного сомнения? Разве не вас вопрошаю? Или пламя сердца моего не обжигает вас? Или вечный покой опутал вас? Нет, неизменно бодрствующий не может уснуть.

– Тише! – зарычал барс. – Не мешайте подслушивать замыслы носящего мое имя!

– Я вопрошаю вас, древние старцы: разве не к вам прибегает народ, спасаясь от озверелого поработителя? Или не за вашими стволами воины выслеживают врага? Или не вы укрываете бегущих из княжеских замков! Или не в затаенных ваших ветвях веками куется свободная дума о счастье, о радостном смехе?

– Но радость рождает победы!

– Кто? Кто это сказал? Не ты ли, стройная чинара? Нет, не о войнах сейчас моя дума! Скажите мне, кто я?.. Бедный народ, когда перестанет литься твоя чистая кровь? Говорят, и я много ее трачу… Я?! Скажите, мудрецы, кто я? Почему так щедр на кровь народа? Почему на всем моем пути кровь и слезы? Почему стольким жертвую? Где мой зять, царь Луарсаб? Где сестра моя Тэкле? Где мой сын Паата? Почему в моей груди исступление огня и крови? Я спрашиваю тебя – слышишь, лес, – спрашиваю, кто я? Какой запас страданий таит еще моя судьба? Иль бог не дал мне сердца? Иль я рожден тираном? Почему молчите вы, мудрые старцы?.. Почему?! Что? Что сказал ты, старый граб? Я рожден народом, и воля народа предрешила мой удел?! А ты, нахмуренный дуб, обросший древним мхом, о чем кричишь? Народ повелел быть мне первым обязанным перед родиной? Значит, не осуждаете? Значит, я прав? Тогда не сетуй, лес, не сетуйте, крутизны и вершины, вскормившие мой дух, мою волю… Ни стоны, ни слезы, ни бездыханный труп друга, ни проклятья вдов не затемнят мой путь… Что стоят все страдания наши – была бы Грузия жива! Это ты сказал, строгий бук? Страданья пронесутся, как вихрь над пустыней, – и снова жизнь, снова солнце, а с ним и радость!.. Ты, ты, всегда зеленая пихта, говоришь мне о солнце?..

Где-то на верхушках блеснул слабый луч луны. Саакадзе вздрогнул, изумленно оглянулся: «Уж не сон ли потряс мою душу?» Со всех сторон его плотно обступили толстые стволы, о чем-то важном тихо перешептывались листья, смахивая, как слезы, прозрачные росинки. Полуночный холодок коснулся пылающего лба… Саакадзе осторожно раздвинул ветви, словно пресекая дружеские объятия, и зашагал. Он шел, не отдавая отчета куда… Внезапно где-то совсем близко из лунных бликов возник молодой печальный голос:

Взвился орел над долиною,

Кружится гордо над тучей,

Никнут вдруг крылья орлиные.

В сети попался, могучий.

В гневе рвет сети заклятые.

К солнцу, мятежный, стремится…

Витязь с душою крылатою

Разве смирится с темницей?..

Медленно спустившись с пригорка, Саакадзе сел на камень. Еще не проснувшийся ручеек заботливо, как детей, умывал кругляки. Саакадзе умиротворенно улыбнулся, взял мокрую гальку, нежно погладил и осторожно опустил в воду.

– Это, господин, дочь лесника поет, – жениха проклятый бек в башню запер.

– А тебе, видно, Дареджан жестко постелила, что вместо сна, беспокойный верблюд, всю ночь шатаешься по лесу?

– Э… Имея беспокойного Моурави, и мягкая тахта жаровней сатаны покажется.

Георгий Саакадзе поднялся, расправил могучие плечи. «Витязь с душою крылатой…»

– Ну, пойдем, а то Арчил-"верный глаз" погоню за нами пошлет.

– Кони уже оседланы, господин.

По желанию суеверной Дареджан ворота открыла Хорешани. Выезжали по два, по три. Копыта лошадей были обмотаны войлоком. Не бряцало оружие… Ни говора, ни шелеста… На западной башенке, прислонившись лбом к холодному камню, Русудан острым взглядом смотрела в бледную даль, куда, как тени, исчезали любимые…

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть