Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Ходи невредимым!
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

В глубокое недоступное врагу ущелье Самухрано, окруженное первобытным непроходимым лесом, Георгий Саакадзе перенес свою стоянку. Инстинктивно он чувствовал, что ополченцам более по душе собираться в Картли: пусть Самцхе испокон веков грузинская земля, но сейчас ею владеют турки, – владеют, пока до них не дотянется меч картвелов. А разве по доброй воле отуречиваются месхи? Не месхи ли были некогда цветом картвелов? А теперь? Вот уже многие детей в церкви не крестят, а сразу к мечети приучают.

Решение Саакадзе перенести стоянку вызвало в деревнях и городках бурное одобрение. И женщины охотно благословляли новых ополченцев: «Наш Георгий всегда одинаково с народом думает!»

Замышляя освобождение Метехи от персидских войск, Саакадзе усиленно сосредоточивал на новой стоянке не только азнаурские дружины и народное ополчение, но и небольшие дружины Мухран-батони, возглавляемые Вахтангом, и дружины Иесея Эристави Ксанского. Основное войско этих двух княжеств Георгий Саакадзе решил держать для большой войны за освобождение Тбилиси. Притом не следовало забывать: у красноголовых еще много тысяч, и Хосро-мирза в любой час способен отважиться на решительную вылазку. Неразумно азнаурам сразу растрачивать основную силу.

Суровы ополченцы. Вот они снова пришли под знамя Моурави, пришли из царских деревень, пришли добровольно, их никакие гзири не могли бы удержать, и беспрекословно подчиняются каждому слову своего вождя. Крепка и неразрывна их связь с азнаурами, забыты повседневные обиды, забыто все мелкое, личное… Одно крепко помнят ополченцы: или Саакадзе принесет им желанный мир, или они погибнут. Повторяя слова Папуна: «Худой и толстый у шаха сейчас в одной цене», ополченцы твердо знают, что дерутся они за Картли, за вечно прекрасную, неувядаемую Картли. Выходит – и за личное благо! Так сказал им Великий Моурави.

И неустрашимы ополченцы Георгия Саакадзе, – не бывать приспешнику шаха, магометанину Симону, их царем! Не бывать!

И суров сам Саакадзе. Каждое выступление обсуждает он сначала с «Дружиной барсов», Вахтангом, Иесеем, Гуния, Квливидзе и Асламазом, потом со всеми азнаурами, потом проникновенно беседует с ополченцами.

Завтра поход на Аспиндза, а затем трудная осада сильно укрепленной Иса-ханом крепости Хертвиси; необходимо очистить этот оплот власти персов почти у самой границы Турции. Сейчас Самцхе единственная опора азнауров. Все надо предвидеть. Путь в Стамбул должен быть пробит и через Хертвиси и через Батуми. Бурей и натиском надо уничтожить постоянную угрозу окружения…

Кроме дозорных, стан погружен в чуткий сон. Не спит только Саакадзе и в крайнем шатре – Димитрий и Даутбек. Завтрашняя схватка с врагом решит дальнейшее. Если победа останется за азнаурами, можно отправлять посланцев в Имерети, Самегрело, Гурию и Абхазети, можно просить объединиться для общей борьбы с персами, а заодно совместно изгнать Симона, ставленника шаха… Что обещать им за услугу? Равный раздел богатых трофеев, отвоеванных земель и… владений враждебных князей… Саакадзе в сотый раз мысленно проверял свой смелый план.

За стремительно шагавшим Моурави следил с тоской Эрасти, сидевший у порога. Ведь завтра Моурави целый день не слезать с коня, откуда силы берет? Вдруг Эрасти исчез и вскоре вернулся с заспанным Папуна. Не то чтоб Папуна действительно предавался безмятежному сну, но сейчас ему нужно было прикинуться мучеником. Громко зевнув, он жалобно вскрикнул:

– Георгий, у тебя хоть капля жалости осталась к друзьям или персы последнюю выпарили из твоей души?..

– О чем ты, мой Папуна?

– О чем? Третью ночь шагаешь у меня под ухом. Я камень на голову положил, не помогает. Как молотом о камень стучат твои цаги…

– Это не цаги, друг, мысли мои стучат…

– Э, Георгий, поздно мысли ворочать, лучше силу в руке не теряй… Не от мыслей твоих сарбазы как сумасшедшие бегут… Вот в древности арабские полководцы хорошо свое дело знали! Ночью перед боем для храбрости наполнялись до самой шеи пилавом, заливались по уши шербетом для закалки – и до утра храпели, как взмыленные лошади. А утром выстраивали своих голодных воинов и выкрикивали приказания. Первый ряд, который начинал сражение, назывался у них «утро собачьего лая». Второй ряд, создавший перелом битвы, – «полдень колебаний». А третий ряд, заканчивающий сражение, – «вечер разгрома».

Саакадзе обнял Папуна, мрачные мысли как-то вмиг испарились… Да, победа останется за ним, смешно сомневаться!

– Так вот, мой мудрец, я сразу начну с третьего ряда… такой «вечер разгрома» им устрою, что забудут «полдень колебаний».

– Тоже так думаю!.. Эй, Эрасти, беспокойный верблюд, давай кувшин с моим любимым и три чаши тащи – выпьем за сон Моурави перед «утром собачьего лая»…

Вскоре кувшин опустел, и тут Георгий вспомнил, что давно не спал, и набросил бурку на могучие плечи. Папуна для верности растянулся рядом, а Эрасти у порога. Но предосторожность оказалась излишней: Георгий впервые за много дней заснул крепким, богатырским сном.

Зато напрасно пытались последовать примеру друга Димитрий и Даутбек. Никакие стычки с персами не могли вытеснить воспоминание о посещении монастыря святой Нины. И сколько раз вместе со свистом сабель срывалось с губ любимой имя… А ночи? О, эти томящие душу бессонные ночи! Забыть, отбросить мысль – все разно бесполезно; и какой глупец сказал, что это в нашей воле… «Она по-прежнему хороша… что говорю я, неподкованный мул, – ругал себя Димитрий. – Она в тысячу раз прекраснее… Нино! Моя вечная, как звезда, Нино! Как горда твоя походка, как приветлива улыбка… Нино протянула руку с моим браслетом… браслет, которым дед обручил самоотречение с печалью… Думаю, нарочно надела, чтобы порадовать меня памятью… Почему время так быстро бежит? Наверно, мои седые волосы удивили ее… долго молчала, потом сорвала цветок, прижала к губам и тихо сказала: „Бедный мой брат, невеселую молодость я тебе уготовила; но, видит бог, если б моя воля, одного бы тебя, мой отважный витязь, выбрала…“ Кажется, я, полтора ослиного хвоста мне на закуску, так растерялся, что взял у нее цветок и проглотил, не разжевав даже… Немного соленым показался… наверно, своей слезой посолила… А разве так должен был поступить, носатый черт?.. Не возвышеннее было бы сказать: „Что ты, моя сестра! Я счастлив, что всю жизнь на сердце держу тебя, как этот цветок“, и, взяв у нее несчастный цветок, спрятать за куладжу… Э-э… почему хорошие мысли поздно приходят?.. Почему?..»

Не менее мучился притворявшийся спящим Даутбек: "Как сначала обрадовалась Магдана, увидев меня: «Я знала, прискачешь, разве можно забыть, если первый раз любишь?..». Откуда узнала, что первый?.. А если догадалась, почему не сказала: «И последний». Уже совсем небо побледнело, а она все стояла, тонкая, беспомощная, прислонившись к чинаре, и ждала. Чего ждала прекрасная, как заря, Магдана? Мои слова? Я тоже стоял, но ничего сказать не мог… Каджи своей мохнатой лапой сердце сдавил, – а когда сердце сдавлено, язык немеет… Раньше не знал, что косы могут пахнуть магнолиями… Когда Магдана рядом, одурманенный хожу… А совесть у меня есть?.. Своими руками отдал ее в Метехи, наполненный змеиным ядом, лисьим притворством и волчьими мыслями… Вот что таит в себе царский замок… Что с моей Магданой будет… С моей?.. Нет, с княжеской… Если увижу ее мужа – наверно, убью… Тогда зачем отдал? Этот длинноносый черт только притворяется спящим, а сам, наверно, карабкается по отвесным скалам к монастырю святой Нины… Бедный мой Димитрий, всю жизнь тащит тяжесть на сердце… Но разве счастье дешевый товар? Нет, слишком дорогой, потому так редко им владеют. Да, кто из нас счастлив? Дато, наверно, – не сходит сияние с его лица… всегда веселое слово с языка слетает, ибо Хорешани не дает седеть его голове, сама на весну похожа… Ну, еще Ростом с моей сестрой, оба из льда сделаны – для себя замерзают, для себя тают… В такое время двух сыновей дома держат! Сколько ни ругался, от Ростома один ответ: «Если воин непременно в сражении должен погибнуть, пусть я за них лягу…» Отец мой, старый благородный Гогоришвили, тоже сердился: «У всех воины на конях, а мои внуки в жаркое время пешком гуляют…» Насилу вдвоем заставили двух жеребцов на стражу крепости Сурами стать. Хоть так… Может, полюбят коня и шашку… Кто еще счастлив? Русудан? Возвышенная, неповторимая Русудан. Однажды спросил: «Почему о дочках меньше думаешь?» – «А зачем должна утруждаться? Дочки за каменными стенами замка мужьями охраняются, всем довольны… А, скажем, разве Матарс и Пануш, уже не различающие дня от ночи, меньше достойны моих дум? Не они ли скачут по опасным кручам от крепости к крепости с повелениями Моурави? Не их ли опалил огонь у Жинвальского моста? А Элизбар? Не он ли, как приросший к седлу, тревожит дороги Кахети, выполняя тайные наказы Моурави, скользит над пропастью по кахетинским крутизнам, подкрадывается с верными ополченцами к вражеским границам, распознавая замыслы ханов? Или наш Гиви сам может подумать о себе? Или чистый в своей любви Димитрий, благородный Дато и ты, мужественный Даутбек, не духовные мои дети? А, скажем, Папуна? Самоотверженный Папуна, всю жизнь отдавший нам, не наполняет мое сердце материнской гордостью?..»

Русудан! Кто еще имеет такую Русудан? Кто слышал о негнущейся душе прекрасной, как снег на вершине, как солнце над морем, Русудан? Да, наша неповторимая Русудан счастлива, ибо никогда не замечает, как при имени золотой Нино вздрагивают губы Георгия, как опускает он тяжелые веки, дабы скрыть мятежное пламя пылающих глаз… Ну, скажем, еще счастлив Гиви. Да, Гиви счастлив… ибо он не знает, что такое счастье…"


– Твое счастье, мальчик, что у такого отца, как я, родился… Иначе, кроме земли и буйволов, ничего бы не видел!

– А теперь что вижу? Копье да тетиву?

– Э-э, шашку захотел? Отними у врага, непременно будет! – Пациа из Гракали оглядел сидящих ополченцев. – Хорошо я сказал?

– Хорошо, Пациа, теперь молодые сразу хотят коней иметь.

– Э, Моле, конь тоже нужен, только достать сам должен. Помнишь, как мы с тобою к Сурами пришли? Ты с кинжалом, а у меня колчан и стрелы – сам сделал, и еще в руках толстая палка – тоже в лесу сам ствол ореха срубил… Ничего, башка врага не камень – от моего удара как треснутый кувшин падала… А Марткоби помнишь? Там уже на коня вскочил, копьем тоже потрясал. А теперь в Лоре разбогател… Шашку хорошую отбил, коня лучшего выбрал…

– Для себя выбрал, обо мне не подумал…

– …потом кинжал с серебряным поясом надел, – не обращая внимания на сына, продолжал Пациа. – Цаги тоже советовал взять веселый азнаур Дато, только не взял; другим надо было оставить, – не виноваты, что в другом месте волю Моурави выполняли… О тебе почему должен думать больше, чем о другом ополченце? – вдруг озлился на сына Пациа.

– Правду говоришь, Пациа, ты всегда правду любил, – одобрил Ломкаца из Наиби.

– Потому столько лет гракальцы старейшим зовут, – Хосиа из Цители-Сагдари схватил кругляк, осмотрел и отбросил. – Вот мой сын тоже голос подымает, тоже коня требует, а на что конь, когда его на башне азнаур Пануш поставил за дорогами и тропами следить? – Хосиа вдруг поднялся, порывисто бросился к берегу, схватил горсть кругляков, удивленно оглядел их и швырнул в реку. – Золотыми показались…

Ополченцы захохотали.

Медленно надвигался рассвет. Погасли костры, разбросанные вдоль реки. И вдруг как-то сразу проснулось утро, словно сбросило черную чадру. Сначала небо сильно побледнело, патом порозовело и словно гребешком разметало огненные волосы.

Моле оглядел небо и усмехнулся:

– Всегда помни, Хосиа: настоящее золото у князей блестит, а для бедных солнце старается… Я тоже раз ошибся. В лесу чувяки промокли, положил на камень сушить; только прильнул к ручью – вижу, золото из чувяка блестит. Не знаю, сам подпрыгнул или черт подбросил, только воробей чирикнуть не успел, а я уже схватил чувяк… И сразу в глазах потемнело: как раз сбоку чувяк порвался… а солнце любит во все дыры лезть. Очень огорчился, почти новые чувяки, всего две пасхи носил…

– Э-хе… Не всегда золото счастье приносит! Вот Лихи – триста пасох монеты удили, а приплыл враг – в один день весь улов забрал.

– Сами виноваты, забыли, что грузин раньше всего должен уметь шашкой рубить, или стрелы пускать, или копьем колоть.

– Палкой тоже можно врага успокоить, если сам в лесу срежешь.

– Правду, Пациа, говоришь. При мне Арсен как сумасшедший прискакал из Лихи, только наш Моурави сразу его прогнал: «Убирайся с моих глаз!».

– Прав наш Моурави. Если бы иначе поступил, сказали б: "Давайте опять для себя богатеть. Моурави раз заступился, другой раз тоже не откажет… А теперь сразу воинами стали… только Моурави их в семью ополченцев пока не взял, азнауру Матарсу поручил храбрыми сделать. Сейчас, говорит, стерегут Кахетинскую дорогу; если перса поймают, одной смерти считают мало, – десять раз убивают, даже если мертвый…

– Э-эх, люди! Жаль, у нашего Моурави мало дружинников, не так бы врагов учил…

– Откуда много будет, если проклятые князья своих дружинников в замки загнали?

– Напрасно надеются: все равно многие бегут…

– Раньше такое было, а теперь наказывают князья семьи убежавших.

– Правда, у Цицишвили, чтоб язык его волосами оброс, отцы убежавших землю под ярмом пашут, а если жених убежал – невесту на позор отдает.

– Плохо кончат князья! Запомните, люди, даже лев в лесу прячется от смелого охотника…

– Лев – да, а монахи даже бога не боятся, потому и угрожают вечным адом ослушникам церкови. «Разве не святая обитель запретила уходить в ополчение к Георгию Саакадзе?!» – так пугают…

– Напрасно пугают. Я тоже убежал… хотя сам монастырский…

– Ты и еще двадцать… Разве Моурави столько нужно?

– Хотя не столько, но мы, тридцать дружинников, все же от князей сбежали. Отец сказал: «Иди, Багур, пусть я сто лет под ярмом ходить буду, лишь бы ты врага из Картли гнал…»

– Моя мать тоже такое сказала: «Беги, сынок, пусть потом не будет стыда перед твоими детьми. И если только твою невесту тронут, сама горло тому перегрызу!..» Все знают характер Мзехатун, боятся близко к скале подойти, где держит мою невесту…

– Не все такие счастливые! Вот мой отец сердился: «Почему лезешь не в свое дело? Или не знаешь – дрались лошадь и мул, а между ними околел ишак…» Все же я ночью убежал.

– И очень хорошо, мальчик, поступил. Вот лиховцы тоже так думали, как твой отец, и все оказались ишаками.


Громкий смех покатился по берегу…

Где-то призывно заржал молодой Джамбаз. И, словно слушая команду, отозвались задорным ржанием кони «барсов».

– Чувствуют веселый день, – засмеялся Папуна. – Даже конь старается возвыситься над другими. Неужели знает, под чьим седлом скачет?.. И когда люди успокоятся? Эх, почему бог так мало уделил людям ума? Вместо любования сине-желтыми лучами солнца восхищаются взмахами окровавленных шашек.

– Этим, батоно, тоже не любуются, некогда.

– А ты, чанчур, чем любуешься? Пустыми чашами? Ставь сюда чанахи. Без еды все равно не пущу, – какая война без корма!

Не успел Эрасти ответить, как в палатку влетел Арчил-"верный глаз". Он весь дрожал от возбуждения. Войлочная шапчонка слетела на затылок, капельки пота блестели на покрасневшем лбу.

– Где Моурави?

– Тебя что, заяц за ногу схватил? Садись, выпей вина, успеешь сообщить Моурави собачьи новости…

– Почему собачьи, батоно Папуна? Посольство от католикоса приближается. С ним совсем малая охрана – пять дружинников… Настоятель Трифилий тоже…

– А я о чем? Думаешь, Моурави войско решили предложить?.. Ступай в шатер Квливидзе, там приготовляют для красноголовых закуску… Постой, сразу не оглуши, иначе Гиви такое скажет, что Димитрий полтора часа не успокоится…

Но Арчил уже летел к войлочному шатру. Ему было не по себе, ибо, охраняя вход в ущелье, он хотя и кружный, но все же указал «черному каравану» путь к стоянке Моурави… А как должен был поступить? Ведь от церкови едут… А может, Моурави не желает?..

И будто ударили в набат. Из всех шатров повыскочили азнауры, прибежали из лесу и с берега речки ополченцы, тесным кольцом дружинники окружили шатер Саакадзе. Все ждали чуда, ждали помощи, благословения «святого отца». Квливидзе нервно дергал ус, Димитрий, как для драки, откинул рукава, только Дато мягко улыбался. «Совсем как пантера, готовая броситься на добычу», – взглянув на него, подумал Саакадзе.

А митрополит Дионисий, Трифилий и старец архиепископ Самтаврский, поддерживаемый монахами, уже спешились; их коней взяли под уздцы прибывшие с ними пять дружинников.

Низко поклонившись, Саакадзе подошел под благословение архиепископа и почтительно пригласил прибывших пожаловать в шатер.

– Не утруждай себя гостеприимством, сын мой, не время… – ответил Дионисий. – С большой опаской и трудом удалось нам выпросить у царя Симона позволение на путешествие к тебе, дабы вымолить мир церкви и покой народу.

Саакадзе сдвинул брови: неприятно покоробил отказ переступить порог его шатра. Еще недавно за честь считали… Значит, не как друзья прибыли…

Осенив себя крестом, архиепископ с дрожью произнес:

– Прошу одного: мира церкови, мира народу. Вспомни, чего требует от вас страна и отечество! Разве не сокрушает вас несчастное положение царства? Взгляните на развалины домов, церквей, замков. Уже нет дома, где бы не лились слезы о потере отцов, братьев, сыновей, матерей и дочерей. Иго персов давно над нами, мы к нему привыкли. Может ли Картли стать лицом против шаха, грозного в своих силах? Умоляю о пощаде…

Саакадзе отпрянул: старец пал перед ним на колени. Взволнованно подняв архиепископа, Саакадзе произнес:

– Отец! Клянусь, и я хочу мира народу! Я, покорный сын церкови, сложу оружие, если церковь поможет мне изгнать из Картли царя-магометанина Симона… Церковь в силах это сделать. Дайте мне ваше войско – и желанный вами мир настанет раньше, чем опадут пожелтевшие листья. Дайте мне войско, праздно отдыхающее за монастырскими стенами, в то время как народ напрягает последние силы! Или я не доказал, что в нашей власти иго персов сбросить?! Почему ополчились на меня? Боитесь моего воцарения? Но разве я уже однажды не доказал, что не чужая корона нужна мне, а счастье родной Картли? Что устрашает вас? Моя расправа с изменниками родины? Кого обидел я? Предателей-князей? Или народ просил у церкови защиты против Георгия Саакадзе? Нет! Он просил церковь защитить его от зверств врагов. А разве церковь вняла мольбе осиротелых и обездоленных? Пусть ваши святые молитвы и впредь служат утешением пастве, но замученных они не воскрешают. Только меч, благословенный святым крестом, может дать мир церкови, мир народу…

– Прав, Моурави, прав! – воскликнули дружинники и ополченцы.

– Не раз я простаивал часами у святой иконы Христа Спасителя, пресвятой богородицы, Иоанна Крестителя, – продолжал Саакадзе, – моля дать совет. А разве мои победы над грозным в своих несметных силах врагом не ответ свыше на мою мольбу?.. Не мне вам, отцы церкови, говорить. Если бы небо не одобряло мои поступки, не было б мне счастья в сражениях… Так почему вы не внемлете воле божьей и не даете мне войско? Так ли я говорю, мои воины?

– Так, так! – грозно раздалось со всех сторон. Особенно угрожающе потрясали оружием ничбисцы.

– Мы тоже с тобою в церкови молили пресвятую богородицу, – выступил вперед старик ополченец. – И всегда мне шепчет святой Георгий: «Иди за носящим мое имя, и ты будешь счастлив».

– А я разве не рассказывал тебе, отец, – выкрикнул Автандил, – как благословила мой меч анчисхатская богородица?

И со всех сторон послышались ссылки на благословение неба, на приказ идти за Моурави, на вещие сны.

– И мне громко сказала иверская божья матерь: «Да будет благословен каждый обнаживший меч против врагов церкови!» – осеняя Нодара крестным знамением, прокричал Квливидзе.

Дато поспешил отвернуться, ибо неуместный блеск его глаз мог испортить все дело… «Черт старый, наверно с пасхи порог церкви не переступал!» Одно верно – «святые отцы» не посмеют сейчас осуществить угрозу и отлучить от церкови, как, наверно, заранее обещали Шадиману или Хосро…

И Трифилий прятал усмешку в пышных усах. Расчет на неповиновение Георгия Саакадзе полностью провалился. А благочинным так хотелось поднять крест и проклясть ослушника… Нет, Георгий ловко отодвинул крест от своего войска, которое, по расчету синклита, при первом же слове проклятия должно было разбежаться, а Саакадзе, оставшись в одиночестве, уподобиться песчинке, которую легко будет сдуть с лица Картли…

Дружинники, азнауры, ополченцы, захлебываясь, продолжали наперебой засыпать отцов церкови описаниями предзнаменований и явлений святой троицы, чудотворцев и апостолов… И, уже потеряв нить вероятного, выкрикивали: «Наш Моурави знает, как выпрашивать победу у Христа!» – «Наш Моурави целую ночь перед разгромом Лоре молился в церкови!» – «Свечи в церкови сами зажглись, когда Моурави выгнал из Сурами проклятых персов». «Что свечи? – вскрикнул Гуния. – Священник клялся – когда Моурави после победы над крепостью Кехви вошел в церковь, кадило само взлетело вверх и такой фимиам закурился, что сквозь разорванные облака народ увидел кусочек райского сада!..»

Глаза Саакадзе встретились с глазами Трифилия…

«Перехитрил ты нас, мой Георгий, сильно перехитрил…»

«Настоятель, вижу, доволен, – решил Саакадзе, – гроза прошла мимо. А если капельки ядовитого дождя и брызнут сейчас, они не принесут мне вреда».

Архиепископ и митрополит словно онемели. Они чувствовали большую игру… Но… доказательств не было… Потом – небезопасно проклинать, когда эти лгуны от самой богородицы получают приказание служить «защитнику» ее удела!.. Придвинувшись, Дионисий подтолкнул Трифилия.

– Да будет благодать над верными сынами Картли, – громко начал Трифилий; говор оборвался. – Спаси бог, разве церкови неведомо, что небо благословит ее защитников?.. Только не всегда следует завоевывать победу мечом… иногда разумнее хитростью. Моурави это хорошо знает… Сейчас необходимо притвориться покорным, ибо лишь тогда Иса-хан и Хосро-мирза уйдут в свой поганый Исфахан… А когда не будет персов, нетрудно сбросить и Симона Второго, их ставленника… Царь Теймураз тогда возглавит собранное горцами войско. Во имя отца и сына и святого духа с двух сторон нападем. Опять же где сейчас возьмет Моурави войско для дальнейшей войны? Если теперь мирно разойдетесь по домам, а персы останутся, то тогда церковь даст войско…

Ополченцы переглядывались. Многим уже казался разумным совет церковников. Квливидзе беспокойно дергал ус… и вдруг, выскочив вперед, закричал:

– В чем дело, народ! Разойдемся по очагам, а персы, узнав о нашей покорности, пожалуют и перебьют нас поодиночке, как последних ишаков… И еще такое скажу: когда будете ложиться спать, не забудьте чаши рядом ставить: настоятель Трифилий обещает во сне вас накормить чахохбили!

Взрыв хохота встретил шутку Квливидзе. Ударяя друг друга по спинам, ополченцы на все лады уточняли совет Квливидзе. Бросив взгляд на благодушно поглаживающего бороду Трифилия, Саакадзе встревожился: этот не хуже может пошутить, надо помешать.

– Твой совет годится для неразумных детей, настоятель Кватахеви, неужели одни мы мешаем уйти персам? Почему же, если все так гладко, вы до сих пор не признали Симона царем? Ведь если бы святой отец католикос согласился венчать Симона на картлийский трон, то персы еще скорее бы ушли…

Гиви разразился таким хохотом, что от диких раскатов эха затряслось ущелье. Хохотали и ополченцы, хохотали азнауры и всех громче Квливидзе, заражая даже монахов.

«Господи, помилуй, куда я попал?» – с тоской подумал архиепископ. «Так, так их, Георгий!» – умышленно хмурясь, восхищался Трифилий. А Дионисий мечтал лишь об одном: скорей бы уйти от насмешек неблагочестивых «боголюбцев»… Но где, где доказательства?

И, точно угадав мысли отцов церкови, Саакадзе поднял руку, громко крикнул:

– Клянусь преклонить колено перед святым отцом и выполнить все его повеления, если хоть ты один, настоятель Трифилий, отдашь мне свое монастырское войско! Мне только войско нужно, чтобы наш общий враг был разбит.

И вдруг произошло что-то странное: Трифилий рванулся вперед, глаза его пылали ненавистью, волосы разметались по плечам, он громко выкрикнул:

– Ты прав, Георгий! Нет места сейчас смирению! Ложь! Ложь, что персы уйдут добровольно, ложь, что Хосро-мирза не хочет тебя пленить, ложь, что мы боимся персов! Мы тебя боимся, Георгий Саакадзе!.. Ты просишь войско… я первый вскочил бы на коня и рубил, рубил, как тогда, на Марткоби. И ни один не ушел бы от моей шашки!.. Но… – Трифилий вдруг опомнился, – я не властен, я покорен святому отцу, не моим разумом угадывать его намерения… И если не хочешь или не можешь внять нашей просьбе, сделай так, чтобы церковь за тебя не отвечала…

– И это советуешь ты? – вдруг подался вперед Дато. – Нет, отцы, не вам сломить нашу волю, не вам уничтожить уже сделанное нами! Не дадите благословения? Не надо! Нас само небо благословит! Еще неизвестно, кто проиграет: мы ли, идущие на смерть за нашу родину, или вы, черноликие, хвост…

– Довольно, Дато, мы сказали все, – перебил Саакадзе опасную речь.

Молча повернулся архиепископ, за ним Дионисий и Трифилий.

Никто из азнауров и ополченцев не сдвинулся с места; не удерживал увещателей и Саакадзе, хотя видел, что они от усталости едва стоят на ногах. С помощью монахов поднялись на седла отцы церкови и, повернув коней, двинулись в обратный путь. Арчил выехал вперед, указывая дорогу из запутанного ущелья.

Некоторое время царило молчание. Георгий оглядел суровые лица: «Нет, они не осуждают меня за отпор церкови, они со мною. И я с ними!..» И вдруг весело крикнул:

– Мои воины, ночью я долго думал, чем вдохновиться нам на предстоящее тяжелое, но доблестное дело. Сейчас, спасибо богослужителям, они вдохновили. Так докажем, что нас не сломить пустыми обещаниями. Постоим, как витязи: все за одного, один за всех. Пойдемте к Аспиндзе разными путями, но будем вместе… За мной, мои братья! – И, вскочив на коня, вынесся на тропу. Он уже твердо знал, что Аспиндза будет им взята…


И сильно укрепленная персами Аспиндза пала. Бой длился недолго. Ни храбрость юзбаши, ни грозные крики молодого хана не могли удержать сарбазов – они бежали, спасаясь в горах и лощинах… С большим трудом удалось юзбаши вывести уцелевших из горных ущелий Самцхе и через балки и леса пробраться к спасительному Тбилиси…

Но Саакадзе и не думал преследовать малый отряд, напротив – пусть бегут и сеют страх… Только недовольный Димитрий все больше удивлялся: зачем вместо погони и истребления явного врага Саакадзе ведет их куда-то в обход…

К ночи в узком ущелье Куры, в базальтовых отблесках, показалась Вардзиа. Гигантская розовато-бурая скала гордо вздымалась над сжатой вулканическими слоями Курой. Величественный семиэтажный пещерный город, выдолбленный в этой скале, терялся на орлиной высоте в зелено-красных дымах. Все были так утомлены за эти дни и бессонные ночи что, едва достигнув с пылающими факелами пещер первого яруса, тут же свалились в крепком сне.

Ворча и ругаясь, Папуна приказал еще державшимся на ногах дружинникам расседлать коней и подвесить им торбы. Даутбек, шатаясь от усталости, расставлял на террасах и лестницах, связывающих пещеры, стражу из «Дружины барсов», ибо на других надежда была плоха. Дато, не спавший несколько ночей, сам стал под сводчатой аркой, у входа в главный пещерный храм. Решено было каждые два часа сменять стражу, чтобы отдохнули все. Но заснувших никакими окриками поднять не удавалось. Папуна, Гиви и Ростом, храбро борясь с дремотой, заняли входы в большие залы.

Только Арчил-"верный глаз" установил в разведывательном отряде порядок, и сам, несмотря на слипающиеся глаза, ночь напролет обходил посты.

Саакадзе понял: смертельно устал народ. И хотя задуманное требовало быстрых действий, но наутро он объявил двухдневный привал и приказал не выходить из пещер города.

Наслаждаясь отдыхом, более трех часов Квливидзе, Димитрий и Даутбек наблюдали, как дружинники и ополченцы выбирали из внутреннего бассейна хрустальную воду, поили коней, мыли их, сами умывались, – но ни на один ноготь вода не убавлялась. Что-то таинственное было в этом высоком и обширном, выложенном обтесанным камнем водохранилище. Откуда вода? Почему за четыреста пятьдесят лет не пропала и не перелилась через край бассейна? Почему в глубине горы такой свет? Но сколько ни искали – ни щелей, ни отверстий не нашли. Удивляли наружные глиняные желоба-трубы, по которым поднималась вода из горного ручья.

Еще больше поражали давильня для винограда, кухня и хранилище для лекарств с углублениями для сосудов. Квливидзе с трудом откупорил один из врытых в землю кувшинов, где оказалось вино, но Саакадзе не позволил пробовать, опасаясь, не оставили ли враги в них отраву.

Азнауры переходили с этажа на этаж, долго сидели в жилых пещерных палатах восточной стороны. Отсюда виднелись южные рубежи Месхети…

Здесь, вблизи турецкой границы, в этом построенном Георгием Третьим и его дочерью, великой Тамар, городе-крепости, крайнем пункте грузинских владений на юге, соединенном длинными подземными ходами с крепостями и замками – Тмогви, Накалакеви, Ванис-Кваби, вмещался гарнизон в двадцать тысяч воинов. На страже «золотого века» стояла здесь царица царей Тамар, держа в повиновении мусульманских владетелей. Ни один вражеский отряд не мог безнаказанно перейти пограничную черту, находившуюся в двух агаджа от Вардзиа. И когда, подкупив изменника, один турецкий военачальник через узкую щель Сагалато-хеви (ущелья Измены) пытался по потайному ходу проникнуть в Вардзиа, отряд его молниеносно был истреблен в узких тоннелях и каменных коридорах лабиринта. Сам храбрый военачальник пал в храме, пораженный стрелой, пущенной через люк, скрытый в глубокой тени потолка. Втащенный по тоннелю в самую верхнюю пещеру, он через каменное окно был сброшен в пропасть, как страшный вестник смерти, охранявшей пещеры. А сколько полегло у подножия врагов, осыпанных стрелами; сами же они ни одной стрелы не могли пустить, ибо грузин нигде не было видно.

Снова Саакадзе охватила дума о прошлом. Он с ненавистью вспомнил Тимур-ленга, первого завоевателя Вардзиа. Взбешенный растущим сопротивлением грузин, Тимур-ленг обрушил и на Месхети огонь и меч. Неприступность Вардзиа привела завоевателя в ярость. Стремясь к Тбилиси и остановленный у Вардзиа, Тимур-ленг понял, что только хитростью можно проникнуть в пещерную крепость. Как удалось монголам вскарабкаться с противоположной стороны на верхушки скал, нависших над Вардзиа, осталось неизвестным. То ли нашелся изменник, проведший врагов по тайной, затерянной в скалах тропе, то ли враги сами продолбили гигантские лестницы, но, очутившись наверху, они спустили на канатах деревянные помосты до уровня пещер, куда и стали прыгать с дикими криками «сюргун!», разбрасывая пылающие факелы. Желтым драконом взвился смертоносный дым, обволакивавший горы. Гремели битвы. Где уже все было сожжено, там горел камень. Турецкие полчища захватывали запад Самцхе-Саатабаго. Персидские орды поспешили захватить его восток… Но докончил разгром неповторимого творения Георгия Третьего и царицы Тамар дед шаха Аббаса – шах Тамаз… Золотая утварь, иконы, усыпанные драгоценными каменьями, дверь из чистого золота храма Тамар грузились на верблюдов. С огромной высоты сбросили персы двадцатипудовый колокол из желтой меди. Разбился в куски звонкий язык Вардзиа. На миг ущелье Куры вздрогнуло от вопля меди, и вековая тишина опочила в заброшенных пещерах. Но как ни свирепствовали враги, как ни неистовствовали – не уничтожить им Вардзиа. Не сметут ее и ветры веков. Окаменевшей летописью будет бесконечно выситься над ущельем Куры семиэтажный город-крепость.

С тщательностью полководца и восторгом строителя осматривал Саакадзе с азнаурами твердыню могущества древней Грузии. Перед его глазами проходили пещеры-склады, пещеры-мастерские, пещеры-хранилища оружия. Вспугивая тишину столетий, гулко отдавались в гротах осторожные шаги. Вот он входит в зал Совета царства. Здесь сорваны врагами шелка и бархат, парча и ковры, похищены мрамор и фаянс, но печать величия лежит на высеченных вокруг стен каменных скамьях, на суровой нише, где высился трон царицы Тамар. Он смотрит на каменные шкафы около входной арки, угадывая, сколько важнейших ферманов, свитков, рукописных книг хранилось в их глубинах! Сняв шлем и стараясь ступать бесшумно, он входит в покои Тамар, расположенные рядом с дарбази. Множество комнат и террас выходит на обрыв над Курой. Вот оголенное каменное ложе царицы царей Тамар, прекрасной, как легенда, и мудрой, как явь. Суровая простота правительницы-воина воплотилась в строгих линиях стен, искусная резьба дверных арок и окон свидетельствует о ее возвышенном вкусе. Полный раздумья, он спешит в зал суда, где на длинных каменных глубоких скамьях долгие часы восседали мудрецы и судьи. А дальше простираются бесконечные ряды пещерных комнат без окон.

Но почему везде светло? Где скрыта тайна – откуда проникает свет?..

А вот и пещера-темница! Кольца, врезанные в толщу каменных стен. Здесь заточались изменники царства, властолюбцы, отступники, нарушители единства «от Никопсы до Дербента». А мало ли их сейчас разгуливает по грузинской земле! Тешатся кровью, как золотом. Вот достойное обиталище для таких шакалов, как Зураб, для таких лисиц, как Квели Церетели, для таких гиен, как Андукапар. И воздала бы им великодушная Тамар за лихие деяния полной мерой. За нарушение закона и правопорядка, за проявление низменных чувств, за предательство – возмездие!.. Но прочь отсюда! Каждый сам создает себе памятник!

Внезапно Саакадзе остановился: словно отвечая его мыслям, перед ним возникла надпись, вырезанная на камне скромным строителем:

«Пресвятая вардзийская богородица, благослови и в этом и в том мире строителя сей великой трапезной, патрона Иванэ, и прими его в свое лоно. И да отпустит ему бог прегрешения. Аминь».

Подхваченный водоворотом мыслей, Саакадзе и не заметил, как очутился здесь, в главном храме Вардзиа. Он смотрит на изумительную фреску богоравной Тамар и не может насмотреться. Строгая надпись над короной вещает: «Царица царей всего Востока – Тамар». Она и на камне – живая! Она стояла тут, солнцеликая, в такой же красной обуви, в черном платье с белыми косоугольниками; стройный стан ее подхватывал такой же пояс с белыми квадратами, круглые серьги окаймляли словно высеченное из розового мрамора лицо, загадочная улыбка таилась в уголках чуть полных губ…

Буйные мысли обуревают Саакадзе: разве Тамар потерпела бы позор порабощения? Нет, она бы повелела: «Георгий Саакадзе, возьми все войско и гони, беспощадно истребляй врагов, осмелившихся переступить предел моего царства!» Она бы сказала: «Не слушай лисьих советов. Если уверен, что расцвету царства мешают себялюбцы князья, если единовластие – могущество царства, истреби непокорных расхитителей власти царя!..»

Саакадзе вздрогнул, прикрыл глаза и вновь их открыл: нет, это не сон, царь царей Тамар протягивает ему руку, на которой зиждется Вардзиа… Она грустно кивнула головой… А за ней – Шота Руставели, его вопрошающий взгляд проникает в самую глубину сердца: «Георгий Саакадзе, ты, кажется, застонал, рванулся вперед?!» – «Нет! Нет! Я не примкну к предателям родины! Не согну спины перед поработителями… О царица царей! Вернись! Вернись в свой удел! Тебя ждут верные сыны – сыны прекрасной Картли!.. Я обнажил меч и не вложу его в ножны, пока хоть один враг будет отравлять своим дыханием нашу землю… Сойди же, Тамар. Ты ведь ожила?.. Свет исходил из твоих очей…»

– Свет колеблется, потому как живая Тамар.

– Нет, Дато, это наше бессилие встревожило сон Тамар.

– Смотри, словно солнце пронизывает каменные стены. Откуда свет?

– От Грузии! И во веки веков не затмить врагам солнце родины!..

– Даже опустошенной… даже разграбленной…

– Храм сейчас опять полон богатств.

Саакадзе оглянулся; кругом воины молча слушают, тесно прижавшись плечом к плечу… Неужели вслух думал?..

– Дорогие друзья, ополченцы, дружинники, азнауры, слушайте мои слова! Предатели Картли и осторожная церковь в своей слепоте требуют от нас покорности. Кому? Кровавым врагам? Доколь же терпеть нам позор? Доколь терпеть нам осквернение наших очагов? Доколь будем допускать врага вторгаться в наши земли, разрушать плоды наших рук, уничтожать красоту нашего зодчества? Посмотрите, что сделал с лучшим творением царицы Тамар шах Тамаз. Разбит, уничтожен «город роз». Почему? Чем мешал грузинский народ персидским шахам? И как посмели цари Картли допустить такое?.. Случись это сейчас… разве я бы с вами не отстоял Вардзиа? Но это случилось за тридцать один год до моего рождения, и сегодня с огнем в сердце взираю на опустошенный город, где не осталось ни одного жителя. Доколь же мы будем сносить оскорбления, зверства над нашими городами, надругательства в наших домах? Я отвечу: до тех пор, пока мы будем это допускать… Так не бывать позору!.. Клянусь, царица царей Тамар, мы отомстим за твой город! Битва за Хертвиси будет в память твоей любви к Вардзиа!

Георгий Саакадзе поднял меч, крикнул:

– На Хертвиси! За Тамар! Месть! Месть за Вардзиа! За мной, картлийцы, наше оружие благословила Тамар!

Громовой голос потряс своды пещер, и, подхватывая слова Моурави, дружинники, ополченцы, азнауры, старые и молодые, с возгласами: «За царицу царей Тамар!» выбегали из города, вскакивали на коней и с яростными криками: «Месть за „город роз“! Месть хищникам!» – мчались за несущимся, подобно вихрю, Саакадзе.

В тот день персы, засевшие в Хертвиси, испытали мстящую руку грузинского народа. Ни одному не удалось спастись. Рубили беспощадно. Взятый приступом многобашенный Хертвиси был очищен не только от живых, но и от мертвых врагов. С неостывшей яростью ополченцы швыряли трупы со стен в воды Паравани, даже верблюды и кони врагов были изрублены и вышвырнуты… Даже жители-грузины, ошеломленные невиданным исступлением, попрятались в домах. И только иконы, выставленные в окнах, свидетельствовали об их радости…

Неистовство породило такую силу, что остановиться никто не мог: «Веди нас, Моурави! Веди за Тамар дальше!»

И Саакадзе повел…

Взобравшись на самую высокую башню, Автандил водрузил знамя Картли и расправил атлас. В бледно-розовом воздухе заколыхалось знамя победы…

Не особенно довольный приказом Саакадзе, старый Квливидзе остался со своими дружинами укреплять крепость для азнаурской обороны… Молодой Квливидзе, Нодар, вместе с Автандилом бросились догонять войско Георгия Саакадзе.

И… уже никто не помнил, как и когда пали сильно укрепленные персами Викантбери, Али, Сурами, Кехви, Ацквери, Пала Паравани, пали большие и малые сомхийские укрепления Хосро-мирзы.

Месхети была очищена от персидских войск…

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть