Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Мед для медведей Honey for the Bears
Часть вторая

Глава 1

– Ты выглядишь ужасно, – заявила Белинда. – Что случилось? По-моему, ты не брился уже несколько недель. Да и не мылся тоже. Разве так должен выглядеть добропорядочный англичанин за границей?

Она сидела в постели, одетая в мешковатую ночную рубашку, выдаваемую женщинам в советских больницах, ее роскошные черные волосы были перевязаны голубой лентой.

– Я отращиваю бороду, – смущенно объяснил Пол, проведя пальцем по колючей щетине. – Поверь, это вынужденная мера. Там, где я сейчас живу, не всегда есть даже холодная вода, не говоря уже о горячей.

– Но где ты поселился?

– Не волнуйся, со мной все в порядке. Условия, конечно, трудно назвать хорошими, но зато намного дешевле, чем в гостинице. Сейчас это для нас главное.

– Где это?

– Недалеко от Кировского завода. Туда надо ехать на метро. Рабочая окраина.

– Бедный мой Пол. Все получилось так неожиданно.

– Со мной все в порядке. Знаешь, за последнюю неделю я настолько привык, что меня все вокруг называют Павел, что даже странно снова слышать звук своего имени. Эта неделя показалась мне бесконечной. – Он нежно сжал руку жены, с удовольствием почувствовал ее нежную, мягкую, теплую кожу. – Не представляешь, как я рад тебя видеть, – с чувством проговорил он, – я так скучал без тебя! – Подумав, он счел необходимым уточнить: – Конечно, когда у меня было время. Я все время был занят. Продать эти ужасные платья оказалось чертовски сложно. Приходится быть очень осторожным.

Пол непроизвольно оглянулся и подозрительно осмотрел других больных в палате. Они или дремали, или безучастно смотрели прямо перед собой, не реагируя на внешние раздражители.

– А как тебя здесь лечат? – поинтересовался Пол.

– Ну… – Белинда пожала плечами, – дают какие-то лекарства, делают анализы. Еще Соня со мной разговаривает.

– Какая Соня?

– Доктор Лазуркина. Она очень мила.

– Понятно, – вздохнул Пол. – Очень мила, говоришь? Хорошая собеседница? И о чем, интересно, вы говорите? – В его голосе прозвучала откровенная ревность. Но Белинда равнодушно улыбнулась.

– Чаще всего мы говорим о счастье. Об отчем доме. О моем детстве. О ее детстве.

– Я не понимаю, – возвысил голос Пол, – что с тобой произошло? Чем ты больна? Разговоры о счастье – это не лечение. Сыпь, которая тебя так беспокоила, уже прошла. Думаю, ты уже можешь ходить. Почему они тебя не отпускают? Знаешь, мне пришлось потратить уйму времени и сил, чтобы продлить наше пребывание в этой стране! Объясни, что здесь происходит?

– Со мной не случилось ничего особенного, – сказала Белинда, – это была реакция организма на смесь барбитуратов и древесного спирта. Ты когда-нибудь слышал о подобных вещах? Мне тоже не доводилось. Похоже, мы с тобой выпили слишком много алкоголя. Но сейчас все уже прошло. Моя болезнь спрятана гораздо глубже. Так говорит Соня.

– Это смахивает на промывание мозгов, – пробормотал Пол. – Они пытаются воздействовать на тебя, потому что ты – американка.

– Да? – безмятежно переспросила Белинда. – Звучит неплохо.

– Опомнись! – воскликнул Пол. – Они хотят тебя заставить признать, что западная демократия направлена против человека, что в ней содержатся неразрешимые противоречия и все такое… поэтому ты несчастна.

Белинда выслушала и спросила:

– Ты помнишь цитату: «Промой камень, промой кости, промой мозги, промой душу!» Кажется, это из «Убийства в храме»? Я не ошиблась? Мне всегда нравилась идея стать абсолютно чистой. Мистеру Элиоту тоже. Мой папа дважды встречался с мистером Элиотом.

– Я не могу до тебя достучаться, – вздохнул Пол. – Наверное, тебе дают наркотики.

– Если я не ошибаюсь, это часто повторял твой дружок. Это он тебя научил. Ты с ним счастлив?

– Алекс, – покраснел Пол, – не мой дружок. Во всяком случае, не в том смысле, который ты вкладываешь в это слово.

– Откуда ты знаешь, что я имею в виду?

– Я сейчас же пойду и разыщу доктора Лазуркину! – Пол вскочил со стула и заметался по палате. – Она забивает тебе голову дурацкими идеями. – Он продемонстрировал порыв немедленно бежать и вызволить обожаемую супругу из советских больничных застенков, но даже сам себе показался не слишком убедительным. Пол сделал только несколько шагов в сторону двери, потом вернулся и с размаху плюхнулся на жалобно заскрипевший стул. Белинда слабо улыбнулась.

– Ее сегодня нет. И к тому же я не хочу, чтобы ты бежал к ней, шумел и жаловался. Она мне очень помогает. Соня – чудесный доктор.

– Пятый раз спрашиваю, – возвысил голос Пол, – когда они тебя отпустят? Не забывай, что у нас есть магазин, который тоже требует внимания! Нам следует как можно скорее вернуться в добрую, капиталистическую, декадентскую Англию. Кроме того, у нас мало денег, и они имеют обыкновение кончаться в самый неподходящий момент.

– Если, – поджала губы Белинда, – ты имеешь в виду бедную овдовевшую Сандру…

– Я все знаю, – перебил Пол, – о тебе и Сандре. Но я беспокоюсь о Роберте. Я должен выполнить долг перед своим безвременно ушедшим другом. Я обязан привезти отсюда тысячу фунтов в память о бедном покойном Роберте. Имей в виду, я не смогу это сделать, если мы останемся здесь надолго.

– Вот и не трать много денег, – спокойно заявила Белинда, – жизнь в ленинградских трущобах не должна быть дорогой. А я тебе сейчас не стою ни копейки. Здесь за мной хорошо ухаживают, у меня есть все необходимое.

– Неужели тебе не хочется поскорее попасть домой? – не поверил Пол. – Тебе нравится в советской больнице?

– Знаешь, как хорошо просто полежать и подумать, – мечтательно проговорила Белипда, опуская свою хорошенькую головку на подушку, – у меня нет никаких забот, я спокойно лежу, вспоминаю прошлое. Потом приходит Соня, она разговаривает со мной, задает вопросы. Здесь я отдыхаю. Она сказала, что скоро разрешит мне вставать. Я смогу немного погулять. Мы будем ходить на прогулки вместе с ней.

– Одну прогулку ты уж точно сумеешь совершить, – злобно прошипел Пол, – только не с ней, а со мной. Я имею в виду прогулку обратно на судно. – Пол сразу понял, что сказал глупость. Их судно давно ушло из Ленинграда. – Я хотел сказать, что собираюсь поговорить с твоей драгоценной докторшей о том, что нам пора домой. Завтра же. Ну в крайнем случае на днях. Мне еще надо успеть сбыть с рук эти проклятые платья. А потом я сразу же закажу билеты на первое подходящее судно.

– Хорошо, – спокойно согласилась Белинда, – тогда все будет в порядке. Никаких жалоб и никакой спешки. Просто оставь меня здесь, пока ты занят делами. А я буду отдыхать. Знаешь, я здесь читаю книги. В этой больнице есть/ книги на английском языке: «Хижина дяди Тома», «Трое в лодке, не считая собаки».

– Но это же неправильно, – запротестовал Пол, – неужели ты настолько слепа, что ничего вокруг не видишь? Здесь все неправильно!

В это время к Белинде подошла медсестра. Румяная, веселая, круглолицая, она, наверное, была женой фермера. В руках она держала стакан чая, в котором плавали кусочки яблока. Она широко улыбнулась Белинде и сообщила:

– А вот и наша красивая англичанка.

Белинда благодарно улыбнулась в ответ и отхлебнула из стакана.

– Ты поняла, что она сказала? – поинтересовался Пол.

– Да, конечно. Я уже немного понимаю русскую речь. Она сказала, что я красивая англичанка. Правда, думаю, она мне немного льстит.

Медсестра не уходила. Продолжая улыбаться, она принялась оживленно жестикулировать, указывая на Пола.

– Кажется, она хочет сказать, – объяснила Белинда, – что время посещений истекло. – Было очень мило с твоей стороны, дорогой, выбрать время и навестить меня. Надеюсь, ты придешь еще раз.

– Завтра. Я обязательно буду здесь завтра.

– Увидимся, дорогой. – Она чмокнула Пола в щеку и устроилась поудобнее в постели.

Ничего не понимающий Пол взял с тумбочки пакет с очередным дрилоновым платьем и встал.

– Тебе еще что-нибудь нужно? – Несколько дней назад, когда его еще не пускали в палату, он передал ей сумку с необходимыми, по его мнению, вещами. – Кажется, у меня больше нет английских сигарет.

– Ты имеешь в виду американские сигареты? – ухмыльнулась Белинда. – У англичан пет собственного табака. Кстати, мне совсем не хочется курить. И я себя чувствую намного лучше.

– Мне все это не нравится! – в сердцах воскликнул Пол. – Совершенно не нравится. – Он несколько раз перебросил пакет из одной руки в другую. – Оказывается, продать эти вещи совсем не просто. Все гораздо труднее, чем я ожидал. Я считаю, что мне повезло, когда за день удается избавиться от одного платья. Меня попросили уступить два платья в кредит, я согласился, но теперь не могу вспомнить, кому их отдал.

– Бедолага, – безразлично протянула Белинда и допила чай.

– Люди вроде бы хотят купить, но ни у кого нет денег. Они все пропивают.

В палату впорхнула еще одна сестричка. Эта была значительно изящнее массивной фермерши. В руках она держала поднос со шприцами. Весело чирикая, она принялась делать больным инъекции.

– Алекс, – продолжал ныть Пол, – все время обещает свести меня с людьми, которые взяли бы товар оптом, но ему некогда. В этой стране невозможно ничего продать.

– Жизнь все расставит на свои места, – нравоучительно проговорила Белинда. – А теперь ты должен уйти. Мне пора спать. – К ней как раз подошла щебечущая сестричка с наполненным шприцем.

– Мне это не нравится, – упрямо повторил Пол.

– Зато мне нравится, – вздохнула Белинда. Укол в руку не занял много времени. – Очень нравится, – повторила она, опустила рукав и зевнула.

Пол вышел из палаты и сразу же почувствовал себя лучше. Очень уж тягостной казалась ему больничная атмосфера. Шагая по коридору, он взглянул на себя в большое старинное зеркало. Видимо, оно висело на этой стене еще с царских времен. Грязная рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами, пиджака нет, потому что погода снова стала удивительно жаркой, неглаженые спортивные брюки, покрытые пылью коричневые туфли. Непрезентабельный облик довершали торчащие во все стороны волосы: причесать их было невозможно, поскольку они давно требовали стрижки, и длинная, неряшливая щетина. Или короткая бородка. Это как посмотреть. Пол нацепил на нос темные очки, мрачно подумал: «Теперь я тоже товарищ» – и улыбнулся своему отражению в зеркале. Зубы были в полном порядке. Мост стоял твердо, приклеенный безвкусной жевательной резинкой, которой вчера угостил Алексея американский турист. Вот он какой, Павел Иванович Гуссей, дилер по продаже незаконно импортированных в Советский Союз дрилоновых платьев. Он вышел на залитую солнцем улицу, окинул оценивающим взглядом своих потенциальных покупателей – нескольких товарищей, спешивших к площади Мира, и отвернулся. Улица – совершенно неподходящее место для заключения сделок. Значительно более предпочтительным казался маленький подвальчик с очаровательным названием «Куколка», где продавали шампанское и коньяк в разлив. Там он уже продал два платья, правда, еще не получил за них деньги. Но сегодня он решил проявить твердость: нет денег – нет товара. Цена в двадцать рублей была весьма разумной, но, учитывая свое теперешнее финансовое положение, Пол был склонен снизить свои запросы до пятнадцати рублей. Именно эту цену он собирался получить от Мизинчикова. Шагая к улице Плеханова, Пол проверил содержимое своих карманов. Два рубля сорок пять копеек. Прямо скажем, немного. Все дорожные чеки уже давно были обменяны на наличные, а деньги разошлись. Самую большую сумму пришлось потратить на прощальный ужин с товарищами Зверьковым и Карамзиным (они, как он и предвидел, ожидали его в отеле). Кроме того, следовало оплатить счет за проживание в гостинице и за квартиру Алексея Пруткова, который к тому же выпросил изрядную сумму в долг. И каждый день покупать еду, сигареты, напитки.

Пол улыбнулся, вспоминая ужин с Карамзиным и Зверьковым. Их дружелюбие возрастало пропорционально количеству выпитой водки. Все закончилось громкими тостами за процветание англо-советской дружбы и сентиментальными слезами на прощанье. Интересно, а если он случайно встретит Зверькова и Карамзина на улице? Что будет? Скорее всего, они его не узнают в новом облике бородатого бродяги. А если и узнают, что с того? Он не совершает ничего противозаконного. Ввиду печальных обстоятельств он был вынужден задержать свой отъезд, что же теперь делать? А если его в чем-то подозревают, что ж, пожалуйста, пусть проверяют. Он ничего не скрывает. Конечно, они ни в коем случае не должны обнаружить, где он живет. Ах, если бы этот чертов Алекс помог ему избавиться от платьев. Этот проходимец все время обещает, но ничего не делает. И каждый день говорит, что у него есть кто-то, необыкновенно заинтересованный в приобретении всей партии.

Наконец Пол подошел к «Куколке». Переступив порог, он неожиданно для самого себя преисполнился уверенностью, что все будет хорошо. В этом подвальчике не было ничего привлекательного, кроме названия. Обыкновенное помещение, даже не слишком чистое. Люди приходили сюда с единственной целью: выпить. Дело в том, что в Ленинграде практически не было заведений, где продавали только напитки. Кто-то когда-то решил, что люди выпивают, чтобы больше съесть, и с тех пор это решение беспрекословно выполнялось. Выпивка всегда и везде сопровождалась обильной закуской. В «Куколке» к решению вопроса соотношения количества еды и питья подошли по-своему. Еду свели к минимуму. Для закуски предлагался черный хлеб и покрытые чешуей клочки рыбы, залитые старым маслом. Зато ассортимент напитков радовал глаз. Здесь пили знатоки своего дела: после душистого коньяка шло мягкое сладкое шампанское. Пол вошел и, не глядя по сторонам, вытащил из пакета краешек платья и завел негромкую песню уличного торговца: «Платье, платье, кому платье, очень дешево». В этом месте не было смысла прятаться, здесь можно было действовать открыто. Покрутившись в середине комнаты и продемонстрировав всем окружающим лоскут платья, Пол принялся внимательно рассматривать посетителей в поисках возможного покупателя. Он заметил у одного из столиков кивающего ему человека и подошел поближе. Человек проводил время в компании двух бутылок. Его лицо показалось Полу удивительно знакомым. «Добрый день, товарищ», – улыбнулся Пол и попытался выстроить в уме фразу, в которой содержалось бы предложение потенциальному клиенту рассмотреть и приобрести товар, но в очень вежливой и ненавязчивой форме. Русская грамматика все-таки чудовищна!

– Нет необходимости говорить со мной по-русски, дружище, – сообщил улыбающийся товарищ на хорошем английском языке, – хотя это и неплохой язык. Язык рабочих.

Пол удивленно вытаращился на своего собеседника и, наконец, заметил, что он слишком хорошо одет, по сравнению с окружающими. Его костюм сшит, скорее всего, где-то в Восточном Лондоне.

– Конечно, возможно, вы ведете какую-то очень хитрую игру, в которой исполняете роль русского, тогда, пожалуйста, продолжайте. – И Мэдокс, секретарь и компаньон странного, бесполого доктора, хитро подмигнул Полу. – Садитесь, – сказал он, – в этой диковинной стране мы чужие, но оба происходим из рабочих, поэтому имеем право отдохнуть и выпить шампанского в стране рабочих. – Он свистнул одетому в передник мужику, который со скучающим видом колдовал над посудой, и жестом попросил его принести еще один стакан. – Вы заметили, как оригинально они разрисовали стены? – Он задрал голову, продемонстрировав Полу сильно выдающийся вперед кадык, и указал на грубые изображения танцующих кукол на квадратных фресках под потолком. – Все-таки в Санкт-Петербурге еще остались приятные уголки.

– Вы употребляете старое название этого города, – улыбнулся Пол, – совсем как ваш… ваша… – Вероятно, пора внести ясность в этот вопрос. – Это ваш хозяин или хозяйка? – спросил он и вопросительно взглянул на Мэдокса. – Мне кажется, я имею право это знать.

Верный секретарь, он же компаньон странного существа, путешествующего в инвалидной коляске, пожал плечами, всем своим видом показывая, что пол древнего создания не имеет никакого значения.

– Это зависит от того, – таинственно сообщил он, – какую работу мы выполняем.

– Работу?

– Кажется, я и так уже сказал слишком много. – Наконец, принесли стакан, и Мэдокс тут же наполнил его пенящейся жидкостью. – Насколько я понял, вы сами в настоящий момент занимаетесь не совсем честным промыслом. Так что вряд ли имеете право приставать ко мне с вопросами. Только не подумайте, что док делает что-то незаконное. Можете мне поверить, это предположение не имеет ничего общего с действительностью. Док занимается исключительно благими делами.

Мэдокс насмешливо оглядел неряшливый костюм Пола и лежащий на стуле пакет, из которого нагло высовывался яркий кусочек ткани. Выражение его лица ясно свидетельствовало о том, что Пол не возвысился в его глазах.

– Я не понял, – сказал Пол, – вы что, не видели хозяйский паспорт? И не знаете, кому служите? Мужчине или женщине? Кстати, раз уж мы об этом заговорили: все называют это создание, которое вы катаете в инвалидной коляске, доктором. Но доктором чего?

– Вы хотите слишком много знать, – усмехнулся Мэдокс. У него все время улыбалась только одна сторона лица, но улыбка все время двигалась, перетекала с одной половины физиономии на другую. – Если вам так интересно, вы всегда можете задать свои вопросы непосредственно доку. Обязательно сделайте это! Мы еще целую неделю будем в Санкт-Петербурге. – Удобно откинувшись на спинку стула, он с удовольствием оглядел грязный подвальчик взглядом человека, готовящегося здесь поселиться. – Мы только вчера вернулись из Москвы. Препаскуднейшее место, доложу я вам. Минутку! – внезапно оживился Мэдокс и принялся рыться в карманах. – Не вижу ни одной причины, почему бы вам… черт, куда же я их дел? Я точно помню, что положил в карман… – Судя по всему у него было значительно больше карманов, чем обычно бывает в костюмах. В конечном счете он нашел искомое в кармашке, спрятавшемся где-то почти на спине. Он достал оттуда стопку карточек, кажется приглашений, на которых виднелась выполненная старинным шрифтом витиеватая надпись. – Все-таки вы один из нас. – Пол не разобрался, по каким признакам его классифицировали, но промолчал. – Вы имеете больше прав, чем польские торговцы мехом, инженеры и тому подобные людишки. Доку вы понравились, я это заметил. У вас есть мужество, а это всегда вызывает уважение. Вы не побоялись высказать все об этом… не помню, как его зовут, в сборище падутых снобов и педиков. В общем, вы меня поняли.

Он протянул Полу приглашение, на которой было написано следующее: «Полковник Д.И. Ефимов», далее следовал текст, из которого можно было понять, что вышеупомянутого полковника с нетерпением ждут на ужин, который состоится в отеле «Европа» в 8 часов 30 минут…

– Но это же не я, – запротестовал Пол, – я совсем не полковник Ефимов. А то имя, которое вы не смогли вспомнить, – Опискин. Это о нем я говорил на судне. Простите, но я не совсем понимаю, каким образом…

– Описов или Эфискин, – сказал Мэдокс, – это не важно. Док не интересуется подобными мелочами. Какая разница, кто придет? Все эти имена и фамилии такие одинаковые…

Пол обратил внимание, что из приглашения тоже не ясно, мужчина или женщина этот пресловутый док, не было там ни титулов, ни научного звания. Приглашения рассылались кем-то или чем-то, имеющим название «Англорусс».

– Итак, вы как-то связаны с этим «Англоруссом», – решил уточнить Пол, – не знаю, правда, что это такое. Но могу предположить, что ваша деятельность направлена на улучшение русско-британских отношений.

– Дареному коню в зубы не смотрят, – заметил Мэдокс. – Может быть, вы правы, а может, и нет. Но, как бы то ни было, мы не занимаемся ничем подобным. – Он брезгливо сморщил нос и кивнул на мирно лежащий на стуле пакет с платьем. Затем он аккуратно разлил по стаканам шампанское, коньяк и добавил: – Кстати, когда придете, постарайтесь выглядеть поприличнее. Там будут женщины. Между прочим, русские женщины, оказывается, довольно старомодны и не желают проводить свободное время с неопрятными, подозрительными личностями, с недельной щетиной. Этот город не слишком хорошо подействовал на вашу внешность.

– Я отращиваю бороду, – вызывающе заявил Пол и демонстративно поскреб заросший подбородок. Звук получился довольно громкий.

– Маскировка? – осведомился Мэдокс. – Темные очки и прочая дребедень? Имейте в виду, я вас узнаю в любом обличье. По походке. Человек не может изменить свою походку.

– Может быть, поэтому, – воскликнул Пол, которого внезапно посетило озарение, – док везде следует только в инвалидной коляске?

– В определенных кругах, – сообщил нисколько не смущенный Мэдокс, – вас могли бы счесть умным и догадливым. Но у меня другое мнение по этому вопросу, дружище. Оставьте дока в покое, мой вам совет. Мы говорили о вашей походке, вот об этом и продолжим. Так вот, я узнаю вашу походку, как бы вы ни старались ее изменить.

– Что вы имеете в виду? – громко возмутился Пол. – Что особенного вы заметили в моей походке?

– Расслабьтесь, – снисходительно бросил Мэдокс, вновь наполняя стаканы, – не стоит так бурно реагировать на справедливые замечания. А если вы не умеете пить, тогда вам лучше уйти. Что же касается пола моего хозяина, то он для меня совершенно не важен. – Последняя фраза прозвучала как тост. Чтобы подкрепить впечатление, Мэдокс отхлебнул из стакана и только после этого продолжил: – Каждый человек живет своей жизнью. И ему никто не помогает жить.

– Вы позволяете себе весьма откровенные высказывания, – возмутился Пол, – и я не понимаю, кто дал вам на это право. Я протестую! – взвизгнул он. – Слышите? Я протестую!

– Наш разговор, – спокойно проговорил Мэдокс, – приобрел явно выраженный сексуальный уклон. Почему мы не можем оставить в покое вопросы пола? Давайте будем как док. Не возражаете? Секс, – мечтательно прищурился он, глядя куда-то вдаль, – в моей жизни я испробовал секс всех видов, но никогда и ни с кем об этом не говорил. Для меня это все уже в далеком прошлом. Но если с вами, дружище, дело обстоит иначе, я могу вам сказать только одно: пусть будет счастлива девушка, полюбившая моряка. А теперь давайте завершим наше застолье. Мне необходимо отправить несколько писем.

– Послушайте, – начал Пол, покраснев от злости. – Мне не нравится то, что вы сказали о моряках. В песне говорилось о солдатах, и вы это отлично знаете. А я служил в ВВС Великобритании. – Пол снова подумал о Роберте, и ему захотелось плакать. Сладкое шампанское и коньяк. Виноградины размером с крупную сливу, древесный спирт со жженым сахаром. И долгая болезнь. – Я должен это продать, – буркнул он, пнув ненавистный пакет. – Вы даже не представляете, как это трудно. А моя жена в больнице. И у нас совсем не осталось денег. У русских тоже нет денег, поэтому они ничего не покупают.

– В больнице? – полюбопытствовал Мэдокс. – И вы продаете ее платья? Вам крупно не повезло, дружище. Кажется, – он тронул очень белыми пальцами высунувшийся из пакета лоскут, – неплохой материальчик. Сколько вы за него хотите?

– Тридцать рублей, – буркнул Пол. – Очень дешево.

– Тяжело вам приходится, приятель. Придется хоть чем-нибудь помочь своему соотечественнику. Все-таки мы оба подданные ее величества, королевы Великобритании. – Мэдокс вытащил из кармана толстый кожаный бумажник, отсчитал четыре пятерки и десятку и протянул Полу. – Дома у меня есть знакомая официантка, я ей это подарю. Скажу, подарок из России.

Сжимая деньги в кулаке, Пол едва не разрыдался.

Глава 2

Пол не торопясь шел к станции метро «Балтийский вокзал». По дороге он старательно прислушивался к своим ощущениям, но никак не мог решить, сыт ли он или следует еще что-нибудь поесть. В вестибюле он привычно взглянул на расписание движения пассажирских судов. Вот они, все русские адмиралы: Ушаков, Лазарев, Корнилов, Нахимов и Макаров. Пол уже давно выучил наизусть эти трудные фамилии.

Станция метро была отделана мрамором цвета морской волны, привезенным сюда с Урала, на потолке изображен надутый ветром парус, композицию довершало мозаичное панно «Выстрел «Авроры». Мрачно оглядев все это великолепие, Пол решил, что его плохое самочувствие, скорее всего, вызвано морской болезнью. Но во время короткой поездки в вагоне электропоезда (ему надо было проехать только одну станцию – «Нарвскую») у него появилось ощущение, что уральские каменоломни, где добывают мрамор для ленинградской подземки, каким-то волшебным образом переместились в его бедную больную голову вместе с сопутствующим процессу шумом и грохотом. А может быть, это излишне трудолюбивые каменотесы добросовестно выдалбливали барельеф Пола Хасси, причем трудились они самоотверженно, не покладая рук, сменяя друг друга, потому что торжественное открытие с официальными лицами, вялыми аплодисментами и ироничной музыкой Прокофьева уже не за горами.

Не то чтобы настало время подводить итоги, но последние события настроили Пола на философский лад. Он задумался о смысле жизни. Кто он? Зачем пришел в этот мир? Частично он знал ответ на этот вопрос. Должны же существовать люди, хлопочущие над елизаветинскими монетами, старинными парусниками в бутылках, красивым сервантом, изготовленным в 1689 году, подлинными серебряными подсвечниками, которые держала в руках сама королева Айна, парчовым жилетом и изрядно потертой софой, начавшими свой жизненный путь еще при регенте… В конце концов, кто-то должен стирать со всего этого пыль.

Станция «Кировский завод». По широкой лестнице из дымчатого кавказского мрамора рабочие поднимаются навстречу трудовым свершениям. Так… теперь на улицу. Как сегодня солнечно и тепло! А вот и знакомое 11-этажное здание Кировского райисполкома. В соседнем кинотеатре Анна, странная подружка Алексея Пруткова, раньше работала киномехаником. Алексей рассказывал, что однажды, во время премьеры очередного советского киношедевра, у нее запуталось несколько десятков метров пленки с панорамой русской степи. Теперь она убирает мастерские детского технического центра при заводе. Ах, Россия, Россия!

Пол подошел к подавляющему своими грандиозными размерами «Парку имени 9 января». Здесь рабочие Нарвской заставы собрались, чтобы вручить царю свое прошение. И были расстреляны. (Начищенные до блеска сапоги, черные дыры разинутых в отчаянном крике ртов, раздавленные безжалостным каблуком хрупкие очки.)

В целом это был довольно приятный и вполне современный район. Правда, дом, к которому сейчас подходил Пол, был построен примерно в тридцатых годах и уже успел основательно обветшать. Впрочем, следует признать, что строения этого периода в Англии находились в аналогичном состоянии. На фасаде здания красовался барельеф. Пол окинул взглядом маленькие балкончики, на которых сушилось белье, прислушался к вдохновенному радиоголосу, несущемуся из распахнутых настежь окон (похоже, здесь все слушали только одну радиостанцию), вздохнул и поплелся вверх по лестнице. Добравшись до нужного этажа, он остановился, чтобы перевести дух, после чего толкнул дверь в квартиру. Ее никогда не запирали. Анна была дома одна. Она лежала на кровати и листала спортивный журнал. Пол покосился на нее и недовольно хмыкнул. Он не мог сказать, какие чувства к ней испытывает, но уж точно не слишком теплые.

У нее были очень черные брови, которые она частенько хмурила, глядя на него. Точно так же она посмотрела на него поверх журнала и сейчас. Женщина была полностью одета: в черных чулках, теплой юбке цвета перца с солью, нежно-голубом свитере. Пол предложил ей выбрать дрилоновое платье, но она отказалась. Она всячески противилась его вселению в квартиру.

Пол долго не мог отдышаться после утомительного восхождения по лестнице. Неожиданно ему пришло в голову, что он впервые остался наедине с Анной. Но перспектива провести с ней остаток дня до прихода Алекса не слишком радовала. Дело в том, что он имел тайные виды на кровать, которая теперь оказалась занятой. Больше всего на свете ему хотелось развалиться на этой самой кровати, но только в одиночестве, и всласть похрапеть. Странно, но столь желанный дневной сон в мечтах Пола ассоциировался именно с громким храпом. В квартире была только одна кровать, поэтому Пол был вынужден проводить ночи в большом плетеном кресле. Для этого ему пришлось потревожить полчища блох, давно и прочно обосновавшихся в этом жестком и неудобном предмете мебели. Под ноги он подкладывал старый ящик, в котором, если верить сделанной по трафарету надписи, когда-то были огурцы.

Спать Полу доводилось нечасто. По ночам в этой квартире было много выпивки, жарких споров, поэзии и музыки. Зато днем, если только он не навещал Белинду и не пытался сбыть с рук злосчастные платья, он получал в свое полное распоряжение старую продавленную кровать. Тогда он отсыпался на ней, не реагируя ни на какие внешние раздражители. Ему не мешали ни назойливо жужжащие мухи, ни доносящиеся с улицы крики детей. Он не слышал ни монотонного шума воды, текущей из хронически неисправного крана, ни злобного фырканья газующих на углу грузовиков, ни орущего радио. А теперь кровать занята, ему придется попытаться вздремнуть в компании с блохами. Но всласть похрапеть уж точно не удастся. Анну раздражает абсолютно все, что исходит от него. Во всяком случае, все то, что ей удается понять. Она вечно издевается над его акцентом, кривит губы в насмешливой улыбке, когда он старательно пытается пробиться сквозь дебри русской грамматики, придирается, можно сказать, к каждому звуку и вздоху. А однажды, когда он случайно во сне выплюнул протез, она брезгливо подняла его щипцами для колки орехов.

Пол еще раз взглянул на лежащую женщину и, тщательно выстроив в уме русскую фразу, проговорил:

– Ты отдыхаешь после работы?

Анна с неудовольствием сморщилась, будто услышала неприятный звук из сломанного транзистора. Пол очень старался правильно выговаривать слова на чужом языке, но все равно не сумел угодить. Анне все не нравилось: фонетика, грамматика, да и сам говоривший.

Пол с трудом отдышался, сел в свое продавленное кресло и вытащил пачку болгарских сигарет. Он предложил закурить своей неприветливой собеседнице, но она молча мотнула головой. Ну и черт с тобой, решил Пол и глубоко затянулся. Анна продолжала раздраженно шуршать страницами. Пол взял лежащую на плите газету «Правда» и помахал ею, разгоняя дым. Боже, Боже правый! Что он здесь делает? Как он позволил загнать себя в эту ловушку? Пол представил, как он выглядит со стороны, и жалобно застонал: грязный, небритый бродяга курит мерзкие болгарские сигареты, сидя в дряхлом кресле в крохотной нищей квартирке на окраине Ленинграда. Это убогое жилище провоняло капустой, анисом и квасом, а сейчас к этому набору ароматов примешивался слабый запах смуглой женщины из Грузии, лежащей на кровати поверх засаленного покрывала, на котором в отдельных местах еще угадывались цветы. Словно пытаясь согреться, она поджала ноги, затянутые в плотные черные чулки. На пятке левой ноги виднелась дырка. Анна потянулась и почесала подмышку. Журнал захлопнулся. Она нахмурилась и недовольно зашуршала страницами.

– Анна, – окликнул Пол, – Анна, Анна!

– Что? – буркнула она, окинув собеседника недовольным взглядом.

Неожиданно для самого себя Пол осознал, что ему нечего сказать. Просто захотелось произнести ее имя.

– Ничего, – растерянно ответил он. Поерзав в неудобном кресле, Пол снова нерешительно посмотрел в сторону кровати. – Чай, – сказал он. – Чай можно? – Чашечка или стакан чаю пришлись бы как нельзя более кстати. Анна ожесточенно затрясла головой. Маленькая ведьма всерьез считала, что в этой квартире он ни на что не имеет права. Кроме оплаты. – Ладно, – обозлился Пол, – тогда я сам приготовлю чертов чай. – Он встал, выдохнув клуб болгарского дыма, и решительно направился к шкафчику, сиротливо приткнувшемуся к стене у плиты. Он вытащил чай, чайничек для заварки и поискал глазами старый электрический чайник. Следовало проверить, есть ли в нем вода.

Электрическое убожество протекало сразу в нескольких местах и по этой причине было густо опутано коричневой изоляционной лентой. Пол встряхнул чайник, но не услышал желанного плеска. Из чайника донесся только шорох в изобилии скопившейся на дне накипи. Вода обнаружилась в большом старомодном кувшине с отбитым носиком. Приготовившись наполнить чайник, Пол неожиданно подвергся нападению с тыла, причем отнюдь не словесному. Раздраженная и не слишком внятная, по мнению Пола, тирада сопровождалась весьма ощутимым физическим воздействием. Одна рука, в тот момент невидимая, вцепилась ему в волосы, а другая, с обкусанными ногтями, ее он видел вполне отчетливо, попыталась вырвать у него несчастного инвалида из семейства чайниковых. Последний, в результате упомянутых военных действий, с жалобным стуком шлепнулся на пол.

– Что это значит! – воскликнул Пол. – Черт побери, ты что, забыла, кто здесь за все платит? Это и есть ваше хваленое грузинское гостеприимство?

Анна что-то долго и визгливо кричала. Из ее возмущенной тирады Пол почти ничего не понял, но зато получил отличную возможность рассмотреть вблизи ее то открывающийся, то закрывающийся рот с мечущимся внутри розовым мясистым языком, дергающиеся губы, прямой нос, довольно заметные усики над верхней губой, горящие глаза и густые брови.

– Да заткнись ты, – вздохнул он, слегка встряхнул не в меру разошедшуюся смуглолицую фурию, отодвинул ее в сторону и с размаху залепил ей звонкую пощечину. Анна шлепнулась на кровать и, пожалуй, даже не удивилась. Вероятно, она привыкла к подобному обращению. Нет, Алексей Прутков вряд ли позволял себе распускать руки. Чего, скорее всего, нельзя сказать о ее первом муже, темпераментном горце из Грузии.

Пол взглянул на сидящую на кровати женщину, которая потирала щеку, при этом выплевывая отрывистые, злые слова, и успокаивающим тоном проговорил:

– Ладно, ладно, успокойся. Знаю, я не должен был этого делать. Я больше не хочу чаю. Извини, и давай забудем об этом.

Он почувствовал, что сыт по горло этой квартирой и ее обитателями. Ему необходимо немедленно забрать Белинду из больницы, что бы ни говорили врачи, и отправиться домой на первом же подходящем судне.

– Возьми сигаретку, – без всякой надежды сказал он. Пол отчетливо понимал, что не вызывает у этой женщины никаких желаний, кроме разве что избавиться от него. Он бы, не задумываясь, покинул это жилище, если бы мог достать хоть немного денег. Правда, с Алексом он хорошо ладит. Ладно, вздохнул Пол, подобрал выпавшие из пакета сигареты и поплелся восвояси к своему жесткому креслу и свежему номеру «Ленинградской правды». Анна улеглась на кровать и снова уткнулась в спортивный журнал. Для себя она уже давно все решила. Пол останется в квартире, раз этого хочет Алекс. Но только он не должен протягивать лапы к вещам, хозяйкой которых является она. К чайнику, например.

А Пол углубился в чтение газеты. Сначала он попробовал одолеть передовицу – письмо Никиты Сергеевича Хрущева товарищу Цеденбалу, но так и не понял, хвалят последнего или ругают. Затем он кое-как прочитал заметку об успешном выполнении какого-то долгосрочного плана, которая пестрела процентами, перевалившими за 100. Справедливости ради следует отметить, что в ней все-таки встретились несколько цифр 99 и 98, должно быть для придания картине большего правдоподобия. Постепенно буквы стали расплываться перед глазами, глаза от напряжения начали слезиться. Пол не слишком хорошо знал русский язык. Он изучал его вместе с Робертом на курсах еще во время войны, но с тех пор многое забылось. Если бы он тогда мог предвидеть, что настанет день, когда он будет сидеть в жестком, неудобном кресле в крошечной однокомнатной квартирке в рабочем районе Ленинграда, а совсем рядом на кровати будет лежать фурия из Грузии… Он бы проводил все свободное время за чтением «Войны и мира» в оригинале, аккуратно записывая незнакомые слова в тетрадку. Заодно и французский вспомнил бы…

Товарищ Как-там-его зовут презрительно насмехался над беззубым британским львом.

– Совершенно очевидно, – говорил он собравшимся широкоплечим и густобровым мужчинам и женщинам, – что перед нами наглядный урок декадентства, яркий пример, иллюстрирующий основные противоречия капитализма… – Голос вещал громко и убедительно, а Пол вдруг в ужасе увидел перед собой огромный, как Кремль, экран, а на нем – себя, Пола Хасси, одетого в шляпу и жилет Джона Буля. Только загорелое до красноты мужественное лицо сменила весьма упитанная физиономия с пухлыми и мягкими, как сдобная булочка, щеками, на которой играла глупая беззубая улыбка. Из-под килта высовывались голые безволосые ноги. А килт, оказывается, был вовсе не килтом, а дрилоновой юбкой.

– Материал совершенно не горюч, – сказал кто-то за кадром и поднес к юбке спичку.

Фигура на экране, продолжая жеманно улыбаться, вспыхнула, как факел. Раздался звук льющейся воды, но пламя не погасло.

Пол проснулся от громкого плеска воды и облизал пересохшие губы. Оказывается, вода лилась не только во сне, но и в жуткой действительности, в которой существовало жесткое кресло и ненормально жаркое балтийское лето. Продрав глаза, Пол увидел в темноте что-то розовое. Оно Двигалось в дальнем углу комнаты, и именно оттуда доносился плеск воды. Приглядевшись, он понял, что розовое тело принадлежит Анне, которая, раздевшись до пояса, мыла в тазу голову.

Пол едва сумел справиться с охватившим его бешенством. Вот, значит, как они с ним считаются. Он для них лишь старая мебель, рваный ботинок! Эта мерзавка всерьез считает, что может в его присутствии разгуливать полуголая, трясти перед его носом грудями и не поплатиться за это? Делая вид, что все еще спит, Пол слегка приоткрыл глаза и принялся наблюдать за намыливающей волосы женщиной. Анна бестолково топталась вокруг таза, а Полу чудилось, что она исполняет своими затянутыми в черные чулки ногами некий ритуальный танец. У нее были довольно большие груди, которые тяжело покачивались в такт движениям тела. Мягкая белая плоть колыхалась и подрагивала. Как ни старался, Пол не мог отвести взгляд от воинственно торчащих сосков. Темные кружочки на белой коже казались глазами, влюбленно глядящими прямо на него.

Почувствовав тепло, разливающееся где-то внизу живота, Пол встал и, крадучись, направился к Анне. Еще несколько осторожных шагов, и он сможет прикоснуться к ее рукам, плечам, грудям…

По пути он споткнулся об угол своего чемодана, очень некстати высунувшийся из-под кровати. Анна услышала посторонний звук и насторожилась. Она крепко зажмурилась, поскольку едкое мыло так и норовило попасть в глаза, но обернулась на непонятный шум и вроде бы даже принюхалась. Она потянулась к кровати, чтобы нащупать лежащее там полотенце, но вместо этого ее руки наткнулись на подошедшего вплотную Пола. Запах мыла, идущий от ее влажных волос, смешивался с острым запахом пота, распространявшимся от покрытых густой растительностью подмышек, и создавал новый, ни с чем не сравнимый аромат русской женщины, который стоил того, чтобы его оценили по достоинству. На Западе уже нигде не встретишь пахнущие простым мылом волосы. Там женщины пользуются чем-то ароматизированным, насыщенным специальными маслами, всесторонне протестированным и вовсю разрекламированным по телевидению. А здесь присутствовал запах без всяких обольщающих добавок – резкий, естественный, честный. Казалось, он явился сюда откуда-то из далекого прошлого. Господи, помоги, мысленно простонал Пол. Перед его глазами снова встала почти забытая картинка из детства в Брадкастере: мать моется на кухне, а он, десяти лет от роду, потрясенно взирает на ее влажную наготу.

Анна ударила его по лицу, затем забарабанила кулаками по груди. Все как и следовало ожидать. Она пыталась вырваться. И даже широко раскрыла глаза, хотя все время щурилась и морщилась из-за попавшего в них мыла. Ее мокрые волосы звонко шлепали Пола по физиономии. Следовало признать, что получилась весьма своеобразная церемония окропления святой водой. Она что-то громко выкрикивала, наверное русские ругательства, правда, Пол недостаточно хорошо знал русский язык, чтобы их понять. К тому же она довольно чувствительно лягалась и сумела нанести несколько весьма болезненных ударов сильными, одетыми в дырявые черные чулки ногами. Пол быстро лишил женщину способности брыкаться, просунув между ее дергающимися ногами свою. А льющийся поток брани был остановлен, когда его рот властно завладел ее влажными губами. В какой-то момент Полу почудилось, что он смотрит на себя со стороны. Увиденное ему понравилось. Настроение портил только паскудный протез, который в самый неподходящий момент угрожающе зашатался. Чтобы не дать ему вывалиться, Полу пришлось крепко стиснуть зубы. Но целоваться, удерживая грозящий вывалиться протез, было довольно затруднительно. Пол слегка приоткрыл рот и попытался просунуть в образовавшуюся щель язык. Вышло плохо. Анна отчаянно старалась увернуться от его требовательного рта, изо всех сил сжимала губы и отворачивалась. Полу даже пришлось запустить пятерню в ее мокрые волосы и таким образом ограничить ее подвижность. Нечего вертеться. Теперь ее рот находился прямо перед ним и им можно было заняться вплотную. Но тем не менее сохранялась необходимость обездвижить ее полностью, так как она весьма ловко использовала извечное женское оружие – ногти. Тяжесть – вот решение вопроса. Мужчина должен использовать силу тяжести. Кровать и лежащая на спине красотка. То, что надо!

Уложить девицу на кровать было делом нескольких секунд.

Прояви настойчивость, и женщина обязательно уступит. Она не может иначе…

Через некоторое время Пол почувствовал, что задыхается, оторвался ото рта женщины и судорожно вдохнул русский воздух.

Анна, воспользовавшись моментом, исторгла очередную порцию ругательств. Воодушевленный кажущейся близостью победы, Пол приподнялся ровно настолько, чтобы было удобно размахнуться, и влепил женщине звонкую пощечину. На ее бледной щеке немедленно появилось красное пятно. (Разве он уже не делал то же самое раньше? С кем-то другим? Здесь же, в Ленинграде? Это было так давно, что и не упомнишь.) Анна взглянула на него жалобно, как обиженный ребенок, и тихонько заплакала. Устыдившись, Пол принялся успокаивать обиженную женщину, нежно целовать соленые щеки. Его руки требовательно шарили по влажному, податливому телу. Анна больше не кричала и не сопротивлялась. Она молча ждала. Пол уже приготовился войти в нее, слиться с ней воедино, но неожиданно почувствовал, что ничего не может. У него совершенно пропало желание. Именно так внезапно обрывается торжественное звучание электрического органа, если его отключают от источника энергии. Исполнитель еще на месте, его пальцы лежат на клавишах, а толку? Звука-то нет!

Ему в голову пришло еще одно сравнение: если бы в театре во время любовной сцены из «Леди Чаттерлей» актер, игравший Меллорса, внезапно занялся другими делами, например, решил почитать? Получилась бы забавная ситуация, весьма схожая с нынешней.

Анна лежала неподвижно. Несколько слезинок (он явился причиной русских слез! Браво, Пол!) выкатились из-под сомкнутых век и теперь медленно высыхали на бледных щеках.

Интересно, какой образ он должен извлечь из глубины своей памяти, чтобы вновь почувствовать угасшее влечение? Ничего полезного не приходило в голову. Перед глазами мелькали причудливые картины, совсем как на картах Таро, но никак не связанные с его теперешним положением: истекающая кровью Луна, башня, в которую только что ударила молния. Все они были выполнены в оттенках телесного цвета, как дешевые итальянские религиозные скульптуры.

Затем Пол услышал странную, но удивительно приятную музыку. Это звучала та самая вещь Опискина. Колокола. И еще он почувствовал запах свежей влажной земли. Так пахло в землянках во время войны. И Пол отчетливо понял: пора отступать. Он с тяжелым вздохом сполз с такого притягательного, манящего тела женщины и прошептал:

– Извини, не получается.

– Что? – Ее глаза даже округлились от удивления.

– Виноват, – проговорил Пол, – я не могу. – Он уже стоял рядом с кроватью и с искренним сожалением смотрел на лежащую на ней полуобнаженную женщину. Анна, в свою очередь, некоторое время изумленно разглядывала Пола, затем громко фыркнула и расхохоталась. Ее груди сразу ожили, задвигались, заколыхались, как плохо застывший студень. Было совершенно очевидно, что все происшедшее не только не разозлило ее, а даже позабавило.

Она тоже встала с кровати и, продолжая смеяться, процедила сквозь зубы: «Мужчины…» – вложив в одно это слово всю силу своего презрения. Такая постановка вопроса заинтересовала Пола. Любопытно, почему она употребила это слово во множественном числе? Неужели Алекс тоже несостоятелен как мужчина? Пол еще не составил своего мнения об Алексе, они недостаточно времени, провели вместе. Но, лежа по ночам без сна в своем неудобном кресле, он ни разу не слышал, чтобы Алекс и Анна занимались сексом. Старые пружины кровати не скрыли бы от него сей факт. Пол потряс головой, вытащил из смятой пачки «Дымка» сломанную сигарету и предложил Анне. Она не отказалась, закурила и, насмешливо поглядывая на хмурого мужчину, принялась сушить волосы полотенцем. Пол машинально отметил, что полотенце было далеко не первой свежести и больше походило на тряпку.

Только закончив с волосами, она оделась. Имеется в виду, надела свою верхнюю половину. После чего жизнерадостно спросила:

– Чай?

Пол взглянул на женщину с искренней благодарностью и кивнул. Стакан горячего и крепкого чая представлялся для него в тот момент пределом мечтаний. Что ж, по крайней мере, он установил контакт с Анной. Не важно, каким образом. Главное – результат.

Алекс явился домой взволнованный. Он был одет в свой обычный рабочий костюм – джинсы и спортивную куртку. В руке он держал пакет с едой. Каждый вечер на ужин они ели одно и то же – бутерброды с кровяной колбасой, копченым лососем и ветчиной. Запивали все это сомнительное великолепие весьма неплохим русским лимонадом. Еще Алекс приволок нечто плоское и квадратное, аккуратно завернутое в газету.

– Посмотри, что у меня есть, папаша, – воскликнул он и помахал непонятным предметом перед носом у Пола. – Это же джаз! Самый настоящий! Взял у одного из туристов, – пояснил он. – Сегодня у нас праздник. Устроим вечеринку, сечешь? Борис обещал притащить проигрыватель. Будем слушать джаз.

– Послушай, – сказал Пол, хмуро рассматривая слипшиеся бутерброды, – а разве мы не можем иногда приготовить что-нибудь горячее? Борщ, например?

– Тогда придется топить плиту, папаша, – объяснил Алекс, – а мы никогда этого не делаем до осени. Кстати, папаша, а как у тебя сегодня с наличностью?

– Тридцать рублей, – честно сознался Пол и достал из кармана деньги.

– Блеск! – обрадовался Алекс. – Купим за углом пару бутылок. У нас будет незабываемая ночь.

– А как же квартплата?

– Подождет, – отмахнулся Алекс. – От этого никто не пострадает. Домовладельцем у пас является государство, а государство вполне может подождать. Государство не умрет, даже если подождет, – в ритме джаза пропел он и затанцевал по комнате, покачивая бедрами. У него были узкие и очень подвижные бедра.

Глава 3

На пластинке была записана музыка двух тромбонистов – негра из Индианаполиса по имени Дж.Дж. Джонсон и датчанина Кая Уиндинга. Владимир с пеной у рта доказывал, что может различить их игру. Более того, он утверждал, что в состоянии, прослушав музыку, определить цвет кожи исполнителя. Мол, негры и белые играют по-разному. Последнее утверждение было подвергнуто сомнению, и вспыхнул жаркий спор. Владимир, которому Пол очень симпатизировал, поскольку тот всегда говорил по-русски медленно и четко, поэтому его высказывания о джазе всегда были понятны, разгорячился и нечаянно пролил немного липкой русской водки на проигрыватель Бориса. Это еще более накалило обстановку. Некоторые из присутствующих перешли к открытым угрозам, похоже, дело двигалось к мордобою.

У Пола раскалывалась голова и сильно болела нижняя десна. Музыкальную композицию в исполнении дуэта тромбонистов прослушали уже восемь раз.

Но тем не менее все это было чертовски здорово. Словно вернулась давно ушедшая юность. Или это была своеобразная компенсация за те молодые годы, которые отняла у Пола война? Он никогда не был студентом, не знал, что такое дешевое вино и жаркие споры с друзьями до рассвета. После войны уже было слишком поздно начинать учебу в университете. И надо же было такому случиться, что именно в Советском Союзе он получил возможность испытать то, чего был лишен в молодости. Ему наверняка понравилось бы щеголять в форменном головном уборе, курить огромные трубки, до хрипоты спорить о религии и о смысле жизни… Но собравшиеся в этой ленинградской квартирке юнцы могли вести полемику только по одному вопросу: о джазе.

Пластинка медленно крутилась, и вот снова раздались звуки музыки.

– «Черный ястреб», – тут же сказал Владимир, – Сан-Франциско. Майлс Дэвис, Хэнк Мобли, Уинтон Келли, Пол Чэмберс, Джимми Кобб.

Похоже, он действительно знал их всех. Он часто не спал ночами, пытаясь поймать западные радиостанции, транслирующие музыку, был частым гостем на морском вокзале, ходил по пятам за иностранными туристами в поисках новых пластинок. Он говорил, что в спальне у него висит карта Нового Орлеана. Владимир скороговоркой объяснил Полу, что Майлс Дэвис – один из величайших трубачей современности, и снова замолчал, восхищенно внимая мелодии. Похоже, его заворожила, скорее даже околдовала эта обычная американская долгоиграющая пластинка.

Сидя на кровати, Пол добродушно взирал на собравшуюся в комнате молодежь: Алекс, Анна, Владимир, Сергей, Борис, Федор, Павел. Рядом с ним сидел незнакомый юноша в очках в тонкой металлической оправе, которого называли по-разному: то Пьер, то Петрушка. Он показался Полу смутно знакомым, хотя он так и не смог вспомнить, где и когда они встречались. Самого Пола молодежь величала не иначе как «Дядя Павел», видимо учитывая его весьма почтенный, по их понятиям, возраст. Алекс сидел на полу рядом с Анной, его рука покоилась на ее плечах. Анна временами поглядывала на Пола и насмешливо ухмылялась. Видимо, короткое перемирие, установленное в процессе совместного чаепития, подошло к концу. У Пола отчаянно болела голова. Коньяк, который он постоянно потягивал из бутылки, почему-то не помогал сиять боль. Конечно, пили все и не только коньяк. Тридцать рублей, принесенные Полом, прожили не долго.

– Этот парень, Томас, – кумир Нового Орлеана, – снова высказался Владимир. Для верности он повторил то же самое по-французски.

– Очень интересно, – вздохнул Пол. Он никогда не интересовался музыкой и не участвовал в дискуссиях о джазе. Сейчас он бы предпочел послушать песенки его юности – «Эти глупости», «Два лентяя» или «Красивая и любимая». Учитывая количество выпитого, они бы пришлись как нельзя кстати. Пол довел свои мысли до сведения Алекса, тот, ухмыляясь, перевел их собравшимся. Быстрее всех отреагировал юный Павел:

– Ты, дядя, забудь на время о своем возрасте и живи, как живется.

– И вообще, – продолжил Алекс, – эта твоя музыка насквозь буржуазна и является не чем иным, как опиумом для народа.

– А все это, – громко вопросил Пол, картинно указав на проигрыватель, – разве не опиум?

– Ни в коем случае, – последовал ответ хором, – это не опиум. Это музыка пролетариата, порабощенной расы.

– Порабощенной расы? – изумился Пол. – Поцелуйте меня в задницу! Кучка бездельников, нажравшихся джипа и обкурившихся марихуаны! – Он сделал паузу, чтобы дать возможность перевести эту весьма сложную для восприятия фразу и продолжил: – Кстати, у них все поставлено на коммерческую основу. Считать они умеют хорошо.

Пол начал разочаровываться в своих юных собеседниках. Поначалу он всерьез считал их бунтарями и мятежниками. Конечно, в какой-то степени они и были такими, ничем не отличаясь от молодых людей во всем мире.

– Послушайте, – громко сказал он, – давайте вспомним замечательных представителей русского искусства. Чайковский и Бородин, Мусоргский, Опискин. Почему вы ничего не говорите о них? По сравнению с их великими произведениями джаз даже музыкой назвать нельзя.

Полу не следовало упоминать Опискина. Но понял он это слишком поздно. Фамилия Опискин здесь превратилась в ругательство.

Алекс проговорил:

– Что ты знаешь об Опискине, папаша? Сейчас о нем много не говорят, сечешь? Утверждают, что он перешел на сторону врага.

– Какого врага? – не понял Пол. – И что вообще вы тут знаете об Опискине? – воскликнул он. – Разве у вас имеется возможность что-то знать? Вам милостиво позволяют знать то, что необходимо государству. Ваши источники информации безобразно загрязнены, а сами вы – медведи в намордниках, – зачем-то добавил он и задумался. При чем тут медведь? Кто-то там танцевал с медведем? Он озадаченно уставился на Пьера, то бишь Петрушку. А тем временем окружавшая Пола молодежь волновалась и шумела. Что ж, он сам спровоцировал такую реакцию. А потом он вспомнил: – Толстой, – довольно сообщил он, – «Война и мир». – Увидев по-детски изумленные глаза Петрушки, он повторил то же самое по-русски.

– А что касается «Преступления и наказания», – вмешался Федор, – преступлением было написать это произведение, а наказанием стало его читать. – Он высказался и замолчал, но теперь настала очередь Пола удивляться. Он и предположить не мог, что Федор знает английский.

Алекс в это время был занят переводом высказываний Сергея по поводу декадентства.

– Что такое декадентство на Западе? Сечешь, папаша? Это когда все знают то, что им необходимо знать. Но тем не менее у себя на Западе вы еще не запустили космический корабль с человеком на орбиту. О чем это говорит?

– Понятия не имею, – в отчаянии простонал Пол, – но не надо рассказывать мне о декадентстве на Западе. Мы еще живы и очень неплохо себя чувствуем. Я имею в виду, в Европе. В Великобритании. Что же касается Америки, там все очень похоже на Россию. Вы совершенно одинаковы. Америка и Россия составили бы прекрасную пару в браке. – Закончив мысль, Пол неожиданно испугался, но его, казалось, никто не слушал. Хрипела пластинка. Анна что-то шептала на ухо Алексу. Заметив это, Пол покраснел и снова выкрикнул: – Не надо мне заливать о западном декадентстве. – В памяти всплыл какой-то странный образ, это было что-то связанное с открытым окном, бутылкой рома и головокружением. Он вздохнул и обратился к Пьеру: – А тебе слабо стать на подоконник и выпить залпом целую бутылку рома? – Пьер не понял ни слова, но покачал головой. Наверное, на всякий случай. – То-то и оно! – воодушевился Пол. – Если вы ищете декадентство, то оно здесь. Такое можно было сделать в «Войне и мире», а сейчас уже нельзя.

– Папаша, успокойся, – снова заговорил Алекс, – нам не нужны неприятности, сечешь? Мы хотим спокойно жить и слушать джаз.

– К тому же и рома больше нет, – вздохнул Пол, – так что извините. – Он церемонно поклонился Пьеру и получил в ответ не менее церемонный поклон. – Нет рома, значит, ничего нельзя сделать.

– Дядя Павел, – добродушно сказал Борис, – замолчи. Мешаешь слушать музыку. – Как раз звучала «Горячая пятерка» Джонни Сент-Сира.

– Я не буду молчать, – возмутился Пол. – Имею такое же права голоса, как и все остальные. У меня даже больше прав, поскольку я здесь старше всех. Конечно, рома нет. Зато есть водка. Это можно сделать и с водкой.

– Послушай, папаша, – вмешался Алекс, – Толстой жил очень давно. С тех пор многое изменилось. Мы теперь стали более цивилизованными.

– И меньше декадентами, – сказал Пол.

– Как угодно, папаша, – отмахнулся Алекс. Он прижал к себе Анну и сделал внушительный глоток коньяка. Анна улыбнулась. Джонни Сент-Сир сыграл коду, музыка смолкла, и пластинка громко зашипела. Ее следовало перевернуть.

Сергей что-то сказал по-русски. Алекс покачал головой и ответил: «Нет». После чего все дружно посмотрели на Пола.

– Вы о чем? – поинтересовался он.

– Не важно, – сказал Алекс. – Главное, тебе надо усвоить, папаша, что ничего у тебя не выйдет. В этой квартире не будет войны и мира.

– Может быть, объяснишь?

– Видишь ли, папаша, нам нужен мир, а не война, сечешь? Потому что, если ты свалишься, начнется самая настоящая война. Джекки Кеннеди дунул в свисток, и упала бомба. – Алекс картинно простер левую руку в сторону и издал несколько утробных звуков, которые должны были означать рушащуюся цивилизацию. – Международный скандал, вот как это будет называться.

– Ерунда, – возразил Пол. Головная боль немного утихла, и он воспрянул духом. – Я скажу вам, что решил сделать. Я бесплатно дам дрилоновое платье тому, у кого хватит решительности сесть на подоконник, свесив ноги за окно, и выпить залпом бутылку водки. Понятно? Переведи. – Но Алекс только покачал головой и не проронил ни слова. Пол решил повторить ту же самую фразу по-французски, обращаясь к Владимиру, но на середине запутался и не сумел добраться до конца. Его французский явно был не на высоте.

Пьер, он же Петрушка, заулыбался, взял Пола за руку и рывком поставил на ноги. Раздалось несколько одобрительных возгласов. Алекс, все это время сидевший на полу, громко запротестовал:

– Я этого не допущу, неужели непонятно? – Он сделал попытку встать, но Борис и Федор его не пустили. Для верности они его уложили на пол, один бесцеремонно сел на ноги, другой навалился на грудь. Оба молодца худобой не страдал, и Алекс, придавленный изрядной тяжестью, беспомощно лежал на полу и злобно ругался. Анна разыскала полную на три четверти бутылку водки и, хихикая, протянула ее Полу. Тот напыщенно изрек:

– Отлично! Мы, старики, вполне способны доказать вам, зеленым юнцам, что у нас еще есть порох в пороховницах.

Окно было достаточно большим. Так было специально задумано государственными строителями, но не для того, чтобы в квартире стало светлее, а чтобы сэкономить дефицитные кирпичи. Пол сдвинул вверх раму и осторожно выглянул на улицу. Он припомнил, что в «Войне и мире» дело происходило на третьем этаже. Здесь было намного выше. За окном мирно дремала теплая летняя ночь. Скоро должен был наступить рассвет. Черные силуэты зданий, бесформенные тени, тусклые огни. Почувствовав легкую дурноту, Пол отошел подальше. Нет, черт возьми, этого он сделать не сможет. В конце концов, он уже далеко не юноша, нельзя требовать так многого от мужчины средних лет.

Надежно придавленный Алекс подал голос:

– Не надо, не делай этого, папаша.

– Ладно, в конце концов… – забормотал Пол, лихорадочно соображая, как бы без особых потерь выйти из неловкого положения. Ну тут его взгляд упал на Анну. Ее тонкие губы растянулись в коварной усмешке. Она встряхнула бутылку, затем медленно взяла ее за горлышко, перевернула и, не сводя глаз с Пола, сделала движение, которое должно было имитировать совокупление. – Ты своего добилась, сука, – сказал Пол. – Дай мне эту чертову бутылку.

Все происходящее ему не нравилось. Ему совершенно не хотелось лезть на подоконник, который был слишком уж узким, гладким и покатым, тем более что рама до конца не поднималась и приходилось очень низко пригибать голову. На ум пришло сравнение с приговоренным к казни узником, на которого вот-вот обрушится безжалостная гильотина. Пол крепко держался руками за подоконник, стараясь утроиться понадежнее. Где-то позади, уже без всякой надежды в голосе, Алекс продолжал бубнить одно и то же:

– Прекратите, немедленно прекратите. Я здесь хозяин, и я требую…

Пол свесил ноги вниз и так плотно прижал их к стене, что почувствовал трещину в кирпичной кладке. Ему услужливо протянули заранее откупоренную бутылку. Пьер икнул и убрал руки. Больше никто не поддерживал Пола. Ему никогда еще не было так страшно. Теперь он мог надеяться только на себя. Он поднял бутылку, но его голова была плотно прижата к нижнему краю рамы. Он не имел возможности запрокинуть голову, чтобы сделать глоток.

– Я не могу! – закричал Пол по-русски. – Это невозможно сделать.

Он попытался влезть обратно в комнату, для чего первым делом вернул в помещение свою левую ногу. Добровольные помощники тут же схватили ее и теперь держали достаточно надежно, а Пол скорчился на узком подоконнике, пригнув голову почти к коленям, размахивая руками и прислушиваясь к бульканью водки в бутылке. Он отчаянно пытался перекинуть в комнату и вторую ногу, но никак не мог. В ужасно неудобной позе он балансировал на узком подоконнике, готовый в любой момент выпасть в темноту. Он уже слышал голоса ангелов, приветствовавших его в раю. В то время как его земной хозяин кричал со слезами в голосе:

– Боже мой, папаша, что же ты наделал.

Но даже охваченный первобытным ужасом, Пол не мог не думать о водке, которая тонкой струйкой лилась из бутылки в ночную тьму. Изогнувшись, он поднес горлышко ко рту и принялся судорожно глотать. В конце концов, какая разница, в каком обличье к тебе явится смерть? Теперь его удерживали на этом свете только вцепившиеся в левую лодыжку руки любителей джаза. Но вот сделан последний глоток, и бутылка опустела. Пол демонстративно опрокинул ее, чтобы наглядно продемонстрировать ее пустоту. Одобрительные крики из комнаты стали громче. Он эффектным движением отправил бутылку в темную пустоту. Через несколько секунд снизу раздался мелодичный звон. А Пола наконец втащили в безопасность комнаты, где его окружили восторженные почитатели. Взволнованным и ободряющим возгласам, объятиям и поцелуям, казалось, не будет конца. Даже Алекс был вынужден признать:

– Что ж, папаша, если ты представляешь Запад, там нет декадентства, усек?

Пол сам был потрясен собственной отвагой. А проигрыватель все еще продолжал играть, правда теперь его кто-то включил не на ту скорость. Издаваемые пластинкой звуки ассоциировались с выполненной в готическом стиле картиной рая, по которому снуют крылатые фигуры архангелов. Пол с чувством продекламировал отрывок из пьесы Шекспира, улыбнулся, услышав аплодисменты, важно поклонился и заявил:

– А теперь, друзья, предлагаю всем обнажить наши тела.

Глава 4

– Просыпайся, просыпайся и выметайся отсюда!

Разве могут обычные веки (они же такие маленькие и непрочные!) защитить глаза от надвигающегося света вселенной? Пол, или кто он там был, чуть-чуть приоткрыл глаза и немедленно убедился в неподъемной тяжести век. Затем он слабо шевельнулся и глухо застонал от жуткой боли во всем теле. Поневоле вспомнился Боб Дэринг, герой знаменитого комикса, который печатался в «Журнале для мальчиков» еще в тридцатых годах. Он вышел из космического корабля в открытый космос, чтобы ликвидировать какую-то неисправность, и, охваченный любопытством, на секунду снял защитные очки, чтобы взглянуть на космическую тьму. И тут же ощутил, каким бывает гнев Господень. Пол никогда не думал, что свет может быть столь злобным и мстительным. Он снова плотно закрыл глаза и издал нечленораздельный звук.

– Немедленно вставай с пола, папаша! Хотя я больше не должен так к тебе обращаться. Я имею полное право называть тебя мерзкой пьянью и грязным ублюдком. Но не делаю этого. Потому что я сдержанный и терпеливый человек. Цени это. Я хочу только одного: чтобы ты встал и убрался отсюда. Это конец, понимаешь? Конец!

Пол знал, что это. Он вытянул вперед дрожащую руку и ощупал себя. В пределах досягаемости, конечно. У него рак мозга, протянувший свои терзающие клешни и в лобную часть, и в височные, не забыл и про затылок. Он лежал на полу, полностью одетый, не хватало только пиджака и зубного протеза. Пиджак в настоящее время изображал из себя подушку, а непонятная твердость под левым ухом – не что иное, как темные очки, которые он всегда носил в нагрудном кармане. Лето было теплым и солнечным, поэтому очки должны быть наготове в любой момент. Пол с колоссальным трудом извлек их из кармана, а затем потратил несколько долгих минут, чтобы водрузить их на нос. Только затем он приподнял грозящую развалиться на мельчайшие осколки голову и обратил мутный взор в сторону Алекса.

Тот даже отшатнулся, настолько его переполняло отвращение. Сердце Пола билось так громко и часто, что этот звук, по его убеждению, должны были слышать даже соседи по дому. А где-то рядом затаился огромный дракон. Должно быть, кто-то держал его вместо собаки. Он ритмично поднимал свой ужасающий хвост и со стуком опускал его на пол, вздымая столб пыли. Пол кашлял и задыхался в этой пыли, но ничего не мог изменить. Его рот представлял из себя сточную канаву, наполненную зловонными отбросами. Мусорная куча, зовущаяся Адом, что за пределами Иерусалима.

Словно одержимый навязчивой идеей чудак, пытающийся на спиритическом сеансе передать послание в потусторонний мир, Пол монотонно твердил одно и то же слово:

– Пить, пить, пить, пить, – но так и не был услышан.

– Я стукнул тебя пару раз – и Анна тоже, – сообщил Алекс, – до того, как ушли на работу. Представь себе, мы пинали тебя ногами, жирное, пьяное, грязное животное. Но ты даже не пошевелился! Ты валялся на полу и храпел. А знаешь, который сейчас час? Ты хотя бы примерно представляешь, сколько времени ты провалялся здесь в собственной блевотине? Ну, так я скажу тебе. Уже три часа. Я с работы вернулся, сечешь?

– Пить! – взмолился Пол. – Пить! Пить! – Прищурившись, он увидел, как из тумана постепенно выплывает маленький столик у плиты, на котором громоздились немытые стаканы. Застонав, он пополз к стаканам, справедливо полагая, что в них могла случайно остаться хоть какая-нибудь жидкость.

– Вот так, – прокомментировал его способ передвижения Алекс, – на четвереньках, ни дать ни взять грязное животное. Ну что же ты, ползи дальше! – Откровенная насмешка не достигла сознания Пола. Боль, казалось, жила в каждой клеточке его измученного тела. Он подполз к столу, осмотрел затуманенным взором гору немытой посуды, отыскал стакан, который был наполовину чем-то наполнен, и поднес его к лицу. Запахло чем-то тошнотворным. Но Пол одним глотком проглотил содержимое. Еще будучи маленьким мальчиком, он всегда без споров принимал горькое лекарство. Затем он привалился к своему жесткому креслу, с которым уже успел сродниться, и забормотал:

– Господи! Господи! Господи! Что же это такое?

– Да, папаша, теперь тебе остается только молиться своему буржуазному Господу.

– Время? Который час?

– Я же тебе только что сказал: уже три часа. А теперь, будь любезен, выметайся отсюда. – Алекс нетерпеливо приплясывал вокруг. Пол с трудом сфокусировал взгляд и увидел, что три его чемодана – четвертый был у Белинды – уже приготовлены и лежат на неубранной кровати. Он чувствовал себя ужасно. Сердце бешено колотилось, словно намеревалось продолбить в грудной клетке дырку и выскочить наружу.

– Госпиталь, – пробормотал Пол, но не смог подняться. В нагрудном кармане его спортивной рубашки обнаружился потерянный протез. Пол засунул его в рот и тут же почувствовал сильную боль: нижняя десна, похоже, представляла собой открытую рану. – Моя жена, – простонал он.

– Это тебя нужно отправить в больницу, – мстительно проговорил Алекс, – чтобы ты там подох на операционном столе, грязный ублюдок.

– Пожалуйста, – с трудом выговорил Пол, – умоляю, помоги. Я болей. Мне плохо. Прояви милосердие. – Он говорил тоном умирающего, вымаливающего последнюю милость.

Мало-помалу к Полу начала возвращаться способность соображать. Неожиданно он понял, что ему может помочь. Ему необходим уксус. И губка, чтобы обтереться. Припомнив, что в буфете он когда-то видел уксус, Пол героически двинулся в нужном направлении.

Алекс раздраженно поинтересовался:

– Что тебе там нужно?

Услышав ответ, Алекс сплюнул и полез в буфет. Он долго перебирал пакеты и байки, но в конце концов извлек большую черную бутылку с этикеткой «Уксус».

– Вот, держи, – сказал он и протянул бутылку Полу. – Я вижу, тебе полегчало, значит, я могу сказать все, что о тебе думаю, грязный англичанин.

Пол отхлебнул из бутылки и застонал. Уксус обжег огнем пищевод и желудок, от боли перехватило дыхание. Он потащился обратно к креслу, делая попытки отдышаться. Затем он проговорил:

– Скажи мне, что случилось? Что я такого сделал? – Память возвращалась к нему, правда очень медленно, а с нею и способность к членораздельной речи. – Окно! – вспомнил он. – Боже мой! Я мог умереть!

– Лучше бы ты и в самом деле умер, – сообщил Алекс, усевшись на край стола и презрительно поглядывая сверху вниз на совершенно несчастного Пола. – Водка тут ни при чем, хотя набрался ты сверх всякой меры. Все дело в твоих извращенных сексуальных забавах. Я же теперь никогда не смогу посмотреть друзьям в глаза! И все из-за тебя и твоего декадентского секса!

– Но я же ничего не помню!

– Для Запада все это вполне нормально, так сказали мои друзья. Там у вас так принято – напиваться, а затем предаваться разврату. Поэтому ваш человек до сих пор не полетел в космос.

– Пожалуйста, расскажи мне, что произошло.

– Мне неловко даже говорить об этом. А Анна вообще была в шоке.

– Анна? – взбодрился Пол. – Что она тебе наплела? Имей в виду, она виновата не меньше, чем я. Она тоже этого хотела. В таких делах всегда виновны двое. Иначе и быть не может.

Алекс остолбенел. Несколько секунд он стоял неподвижно, не веря своим ушам. В конце концов он процедил сквозь зубы:

– Наверное, мне следовало убить тебя. Взять стальную плетку и превратить твое грязное тело в кровавую кашу. Так, значит, ты и к ней подбирался, похотливая скотина. А она старалась избежать неприятностей, поэтому промолчала. Бедная девочка. Ты же не знаешь, сколько она натерпелась от своего первого мужа. Но, – тут он презрительно усмехнулся, его ноздри затрепетали от возбуждения, – у тебя ничего не вышло. А если ты скажешь, что между вами что-то было, значит, ты лжешь.

– Ничего не было, – подтвердил Пол. – Я не смог. И я действительно лгун. Я все время вру. И вообще, не знаю, что говорю. Я никогда не пытался ничего с ней сделать.

– Разумеется, – злорадно подтвердил Алекс, – теперь я в этом не сомневаюсь. Тебе больше по вкусу секс с мужчинами, грязная тварь.

– Скажи, что именно… – Пол чувствовал, что его бедная голова вот-вот взорвется, а глаза вылезут из орбит. – Я к кому-то приставал?

– О да, – подтвердил Алекс. – Ты показал себя во всей красе. Когда человек пьян, он не в состоянии скрывать свои истинные чувства и на свет появляется его истинное лицо. Сначала ты бегал по комнате за Владимиром, потом переключился на Пьера. Но у тебя ничего с ними не получилось, потому что они, в отличие от тебя, вовсе не декаденты, уловил?

– О Боже, – вздохнул Пол. – Что я еще натворил?

– Затем ты приклеился к Павлу, а когда он тебя отшил, начал подступать ко мне. Но заработал только несколько неслабых ударов в живот.

Вот, значит, почему у него болят все внутренности, решил Пол, зря он грешил на диспепсию. По правде говоря, у него болел не только живот, но Пол решил на всякий случай не выяснять, что еще произошло.

– А затем, – сказал Алекс, – ты заявил, что собираешься поиметь Опискина.

– Так он же умер!

– Жив он или мертв, тебя совершенно не интересовало, – продолжал негодовать Алекс. – А теперь я хочу только одного: чтобы ты убрался из моего дома, причем побыстрее. Из-за тебя я теперь не могу смотреть в глаза своим друзьям. Я же рассказывал им, что ты – отличный парень, хотя и капиталист.

– При чем тут капитализм?

– Ты же приехал сюда, чтобы продать все эти буржуазные шмотки, но ты даже этого сделать не можешь. Слишком уж ты сексуально озабочен. А чтобы продать вещи, надо как следует поработать! Кстати, вчера ты хвастался, что в Англии у тебя свой собственный антикварный магазин, полный серебра и драгоценностей.

– Ну, не все же поняли, что я говорю.

– Кстати, ночью ты отлично говорил по-русски. Когда бегал за моими гостями и пытался сорвать с них одежду. Поэтому я настаиваю, чтобы ты немедленно выкатился из моего дома. Ты – грязный извращенец и не умеешь себя вести.

– Это я не умею себя вести? – возмутился Пол. Он предпринял попытку гордо встать, но потерпел неудачу. Тело напрочь отказывалось повиноваться. Он тяжело рухнул в кресло и жалобно заныл: – Ты не можешь выбросить меня на улицу. Я болен. К тому же, – язвительно добавил он, – у меня нет денег. Я отдал тебе мои тридцать рублей, а ты истратил их на водку.

– Которую ты сам же и выпил, папаша, хотя, конечно, я не должен так к тебе обращаться. Мой отец был достойным человеком.

– А ты не выполнил свое обещание, – продолжал канючить Пол, – ты говорил, что познакомишь меня с людьми, которые купят мои дрилоновые платья. Ты всегда обещаешь с три короба, но ничего не выполняешь. Ты не достоин доверия.

– Как же ты предсказуем, папаша, – вздохнул Алекс. – Я ждал от тебя именно этих слов. Что ж, время покажет, кто из нас чего стоит. Лично я считаю, что ты опозорил нас всех, потому что вел себя как декадентская свинья. У тебя другое мнение по этому вопросу. Но в любом случае, я сдержал свое обещание. – С этими словами Алекс принялся рыться в многочисленных карманах. Он извлек на свет целую кучу всяческого бумажного мусора, но никак не мог найти то, что искал. – Сегодня утром у меня не было работы, – объяснил он, – я должен был сопровождать по Эрмитажу группу англичан, но они не приехали. И это получилось очень кстати, потому что я все равно не смог бы с ними работать, а только обозвал бы их всех декадентскими ублюдками.

– Тебе действительно повезло, – усмехнулся Пол, – поскольку ты и сам неважно себя чувствуешь.

Уксус сделал свое дело, и к Полу почти полностью вернулось зрение. Теперь он видел, что Алекс выглядит измученным, у него сильно воспалены глаза и дрожат руки.

– Вот же она! – обрадованно воскликнул Алекс и извлек из заднего кармана обрывок бумаги, очень похоже, что туалетной. – Человека зовут С.С. Николаев. И пожалуйста, не воображай, что я все это сделал, чтобы тебе помочь. Просто мне очень нужны деньги. Ради этого я и старался.

– Какие еще деньги?

– Мой процент. За посредничество. Уловил, папаша?

– Интересно, как ты собираешься их с меня получить, если хочешь вышвырнуть меня на улицу?

– Не беспокойся. Я получу их с Николаева. Тебя я не побеспокою. Он удержит эту сумму с тебя и отдаст деньги мне.

– А сколько он заплатит?

– Это уж ты с ним обговори сам. Знаешь, где находится Дом книги?

– Да. На Невском проспекте.

– Так вот. Он велел тебе прийти туда к пяти часам и принести с собой товар. Вы встретитесь у магазина. Сегодня вечером. Слышишь? Сегодня. Уже почти вечер, а ты так бы и дрых, если бы я не пришел и не растолкал тебя. Мы договорились, что ты придешь в пять часов.

– Но это же безумие! В центре города, на людном месте. Там по вечерам собирается весь Ленинград!

– Он сказал то же самое. Но это уже не моя проблема. Возможно, там вы только встретитесь, а потом отправитесь еще куда-нибудь, где сможете пообщаться наедине.

– Мне это все не нравится, – сказал Пол, – а почему он не может прийти сюда? Это ни у кого не вызвало бы никаких подозрений.

– У вас с ним свои дела. И решайте их между собой. Где хотите. Но только не здесь. В моей квартире не будет никакой нелегальщины.

– Какой, однако, ты законопослушный! – усмехнулся Пол. – И давно ты таким стал? Государство, должно быть, не нарадуется, глядя на тебя.

– Твоя заслуга, – огрызнулся Алекс. – Благодаря тебе я воочию увидел, что такое декадент с Запада. Олицетворение разврата и похоти. – В его голосе снова зазвучала ярость. – А теперь, будь добр, умойся, побрейся и приведи себя в человеческий вид. Я хочу, чтобы твоего духу здесь не было, когда Анна вернется домой. Вряд ли ей будет приятно снова видеть твою мерзкую рожу.

– Но я же болен, – завопил Пол, – не смогу донести этот багаж до метро!

– Я тебе помогу, – улыбнулся Алекс. – Господи, неужели я скоро от тебя избавлюсь!

Глава 5

В Ленинграде люди не только читали книги. Они их еще и покупали. В книжном магазине, расположенном на первом этаже Дома книги, на полках стояли толстые тома в темных переплетах. «Наверное, – с уважением подумал Пол, – это труды по аэродинамике, лесонасаждению и агротехнике…»

А покупателями были угрюмые рабочие, внешне ничем не отличающиеся от рабочего класса Великобритании, правда в девятнадцатом веке. Временами встречались сухопарые старики, одетые, несмотря на жаркий летний вечер, в застегнутые на все пуговицы пальто. Они напоминали удалившихся на покой бывших священнослужителей.

Пол поставил оба чемодана с опасным грузом друг на друга (третий, с личными вещами, он оставил в метро) и уселся на эту весьма своеобразную табуретку. Он чувствовал себя отвратительно, а на улице сесть было некуда. К тому же было еще только без десяти минут пять. Пол считал, что этот неведомый Николаев не придет раньше назначенного времени.

В витрине одного из магазинов, мимо которых он брел к месту встречи, Пол заметил маленькое зеркальце, а в нем он с большим неудовольствием увидел себя – небритого, с синяком под глазом и большой красной царапиной на щеке. Последствия вечеринки. Алекс ничего не понял! Пол, в свою очередь, не мог понять Алекса. Он говорил о деньгах. Рассчитывал на комиссионные за посредничество. И, несмотря на это, купил Полу билет, усадил его на поезд, покачал головой и ушел, ни разу не оглянувшись. Полу показалось, что в его глазах напоследок мелькнуло сожаление, хотя это могло быть и презрение.

Пол считал, что место встречи выбрано неправильно. Никто не совершает противозаконные сделки в людской толпе. Этот человек, Николаев, наверняка захочет осмотреть и пересчитать товар, и только потом, послюнявив палец, отсчитает Полу столь необходимые ему купюры. Но возможно, Алекс прав, предполагая, что здесь произойдет только встреча и первое знакомство. А непосредственно для сделки у Николаева намечено более уединенное место. К примеру, можно пойти в Казанский собор. Или в распоряжении Николаева имеются свободные помещения в Доме книги, который был воистину огромен. Но об этом можно было только гадать. А пока Полу ничего не оставалось делать, только сидеть и наблюдать за дверью в магазин. Там должен появиться коротышка в кепке (это были единственные приметы Николаева, которые сообщил Алекс). Еще он поглядывал на витрину, где были выставлены книги на иностранных языках, и развлекался тем, что выискивал английские названия на обложках и читал их. «Хижина дяди Тома», «Трое в лодке, не считая собаки» (пусть это читает Белинда. Сегодня он даже не пошел в госпиталь. Но обязательно позвонит, как только устроится в гостиницу. Ему совершенно необходим хороший отдых, тарелка обжигающего борща и не менее горячего бефстроганова. Все остальное, в том числе и Белинда, подождет до завтра). «Оливер Твист», «Улица ангела», «Мартин Идеи», полное собрание сочинений А.Дж. Кронииа.

Пол с интересом наблюдал, как люди выстраивались в очереди у прилавков и терпеливо ждали. Совсем как англичане, зашедшие в книжный магазин за модными бестселлерами – «Новой английской Библией» и «Любовником леди Чаттерлей».

Запад жаждал секса, а Россия – прогресса.

Перед входом в магазин остановился человек в кепке. Он оглянулся по сторонам и лихо закинул в рот папиросу с изуродованным мундштуком. Ему потребовалось пять ужасных русских спичек, чтобы прикурить. Пол наблюдал за ним краем глаза. Человек был маленького роста, почти без шеи, в кепке. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, словно ему было холодно, курил и рассеянно глядел по сторонам. Это вполне мог быть Николаев. Сейчас, когда наступил решительный момент, Полу стало страшно. Он никак не мог заставить себя подняться со своей не особенно удобной скамейки и сделать шаг навстречу судьбе. Дождавшись, когда человек в кепке докурит папиросу и отшвырнет смятый бычок в сторону, Пол через силу встал, взял в руки чемоданы и поплелся к нему.

Они молча взглянули друг на друга, потом Николаев негромко спросил:

– Мистер Гасси?

– Вы говорите по-английски! – обрадовался Пол. Он поставил тяжелые чемоданы и улыбнулся. В конце концов, идея встретиться именно здесь, в людном месте, была не так уж плоха. Вокруг сновали люди, все было спокойно.

– Почти не говорю, – грустно признался Николаев. – Так… немножко. Давайте решим вопрос быстро. Сколько вы хотите?

– Вам же наверняка необходимо узнать, какие… – удивился Пол. – Я хочу сказать, вы же даже не видели…

– Я все знаю, – перебил Николаев, – как и Мизинчиков, пятнадцать рублей за штуку, так? Сколько платьев?

– Давайте прикинем… – начал Пол, – девятнадцать дюжин по пятнадцать рублей каждое… – Конечно, ему следовало подсчитать все заранее, как же он не догадался! – Давайте посчитаем как за двадцать, а потом вычтем. Так, у нас получается…

Но Николаев проявлял нетерпение. Он вытащил из кармана пухлый конверт и показал Полу.

– Здесь, – сказал он и задумался, молча шевеля губами, – три тысячи… три тысячи… – Он по-русски выругался, не чувствуя возможности справиться с такими сложными английскими числительными.

Это определенно были деньги! Больше тысячи фунтов! Пол жадно потянулся к конверту, но его рука замерла на полпути.

– Постойте, откуда вам известно про Мизинчикова? Как вы узнали, что я… – И тут он увидел на противоположной стороне улицы, как раз напротив Казанского собора, припаркованный «ЗИС», а рядом с ним – своих старых друзей, Карамзина и Зверькова. – Вот оно что, – догадался Пол, – значит, все это – обыкновенная подстава. Меня предали!

– Берите скорее. – Николаев попытался насильно вложить в руку Пола толстый конверт. Карамзин и Зверьков уже переходили улицу. Пол отшатнулся и бестолково заметался возле своих чемоданов. Затем он обрел способность соображать, наклонился и открыл один из чемоданов, выставив на всеобщее обозрение яркие, нарядные платья – золотистые, фиолетовые, оранжевые. Он схватил несколько штук и швырнул в руки немолодой паре, стоящей на пороге Дома книги.

– Не волнуйтесь, – пробормотал он, – это подарок.

Только осторожная чета, похоже, не спешила с изъявлениями благодарности. Даже наоборот. Они держали неожиданно свалившиеся на них цветастые тряпки в вытянутых руках, словно опасаясь заразиться неведомой инфекцией. Зато тут же к чемодану подошли две молоденькие девушки в унылых летних костюмчиках и завороженно уставились на заморские диковины.

– Сколько? – хором спросили они.

– Это подарок, – повторил Пол и вручил каждой по цветастой обновке.

Они поверили не сразу. Очевидно, люди, воспитанные на земле Бабы-яги и спутников, не были приучены к бескорыстным дарам.

– Это правда, – повторил Пол, – берите.

Девочки поблагодарили нежданного благодетеля и, оживленно болтая, удалились в сторону канала. Когда Пол в очередной раз наклонился к чемодану за следующим платьем, Николаев снова попытался засунуть ему в карман деньги. Но Пол оказался шустрее. Он оттолкнул руку с конвертом и одновременно изо всех сил ударил приставучего нахала по ноге, которой он прижимал крышку пока еще не открытого чемодана. А вокруг собиралась толпа. Николаева оттеснили в сторону. Пронесся слух, что какой-то сумасшедший, но очень добрый иностранец раздает бесплатно всем желающим красивые вещи. Не обошлось и без казусов. Видимо, эти люди были так воспитаны, что не воспринимали подарки. Они могли или купить вещь, или украсть, но считали неправильным принять ее в дар. Пол принялся громогласно вещать:

– Я дарю русским людям… – Сообразив, что ему следует говорить по-русски, Пол на минуту задумался, стараясь выстроить правильную фразу. Правда, он очень быстро отказался от этого намерения, отчаявшись пробиться сквозь дебри непостижимой для нормального англичанина русской грамматики, и решил, что в данной ситуации можно запросто послать грамматику ко всем чертям. – От имени британских товарищей… – снова торжественно начал он, плюнул и зычно гаркнул: – Английский народ дает! – С этими словами он принялся бросать в недоумевающую толпу буржуазные тряпки.

Николаев с его пухлым конвертом был уже далеко. Он выкрикивал гневные ругательства, по пробиться сквозь окружившую Пола толпу не мог. Рядом остановились два трамвая. Карамзин и Зверьков все еще переходили улицу.

– Подарки! Подарки! – истошно вопил Пол. – От британского народа жителям Ленинграда!

Перед ним мелькали лица людей, удивленные, радостные, счастливые, совсем как у маленьких детей, только что получивших от родителей в подарок восхитительный воздушный шарик. А Пол продолжал разбрасывать вокруг платья. Вскоре головы, плечи и руки сбившихся в плотную толпу людей покрылись розовыми, горчичными, желтыми, терракотовыми пятнами. Маленькая женщина, неведомо как прорвавшаяся к Полу, дернула его за рукав и, умоляюще заглянув ему в глаза, сказала:

– Моя дочь выходит замуж. Завтра свадьба.

Пол радостно осклабился и вручил ей кипу лиловых, синих, серебристых тряпок. Затем он бросил еще одну охапку золотистых, оранжевых, изумрудно-зеленых и небесно-голубых платьев в толпу. Среди них было одно, сверкающее девственной белизной. Все происходящее напоминало красивый религиозный обряд.

В этот момент Пол испытал сильнейший оргазм. Такого ему не приходилось ощущать никогда в жизни. Он понял, что теперь уже не просто спасает свою шкуру, а упивается наслаждением от содеянного. Это же стыдно! Но, вглядевшись в темные славянские глаза, в которых отражались яркие краски, в восторженно приоткрытые губы, он неожиданно для самого себя подумал: «Почему мы не делаем это чаще?» Это было в какой-то очень старой песне. Полу вдруг показалось очень важным припомнить остальные слова.

Именно этой проблемой были заняты его мысли, когда Зверьков и Карамзин сумели протиснуться сквозь толпу и остановились прямо перед Полом. В первый момент он их не узнал.

– Мне очень жаль, – сказал он по-русски. – Но больше ничего нет. – Потом ему все-таки удалось понять, что эти две физиономии чем-то выделяются из толпы, которая уже начала расходиться. Пол нахально улыбнулся и проговорил: – Ах, это вы, господа вероломные предатели. Бедный Алексей Прутков. Теперь ему не видать ожидаемого им процента как своих ушей.

Он покосился на опустевшие чемоданы, изрядно пострадавшие от общения с толпой, затем на явно чувствующего себя не в своей тарелке Николаева. Тот держал конверт с деньгами за уголок двумя пальцами, как держат за хвост дохлую крысу.

– А вы неплохо выглядите, – сказал Зверьков. Было видно, что он прилагает массу усилий, чтобы говорить спокойно, вежливо, словно ничего не произошло.

– Я не столь чист и аккуратен, как при нашей первой встрече, – признался Пол, – зато теперь я больше похож на настоящего пролетария.

– На преступника, – выпалил Карамзин. – Теперь вы выглядите точно так, как и должны. Это ваше истинное лицо.

Зверьков предостерегающе дернул товарища за рукав.

– А я ничего противозаконного не сделал, – довольно сообщил Пол. – Даже наоборот. Я провел благотворительную акцию. Думаю, что завтра должна появиться заметка в «Правде», конечно, если там останется место от вашего вездесущего Юрия. Я внес весомый вклад в развитие англо-советских отношений.

– Нам известно все о ваших намерениях, – сказал Зверьков, – за это вы и будете наказаны.

– Вы знаете не хуже, чем я, – улыбнулся Пол, – что не сможете это сделать. Все-таки закон – это одно, а религия – другое.

– У нас здесь нет религии, – мрачно сообщил Карамзин.

– Ладно, это мы обсудим позднее, – примирительно сказал Зверьков, – а пока вам придется ответить на множество наших вопросов. Во-первых, где ваш паспорт? Предъявите его, пожалуйста.

– Он остался в пиджаке, – ответил Пол, – который лежит в моем чемодане, который я оставил в метро. У кассира. Очень симпатичный человек.

– Ну вот, – облегченно вздохнул Зверьков, позволив себе продемонстрировать некоторое отдаленное подобие улыбки. – Что мы имеем? Иностранца, который разгуливает по городу без документов, удостоверяющих личность. Кроме того, нарушение общественного порядка в самом центре города, ну… и много чего еще. Материалов хватит. – Проходившие мимо люди замедляли шаг, некоторые даже останавливались, чтобы поближе рассмотреть весьма колоритную личность, которой был в данный момент Пол. Карамзин грубыми окриками отгонял любопытных. – В общем, поехали, – решил поторопиться Зверьков. – Машина там.

– Почему мы не делаем это чаще? – снова пробормотал Пол, шагая к «ЗИСу».

– А вот и наш «ЗИС», – гордо сказал Зверьков. – Покатаемся.

Когда машина тронулась с места, Пол обратился к Карамзину, сидевшему рядом с ним на заднем сиденье:

– Жаль, что я не отдал единственное белое платье той женщине, у которой дочь завтра выходит замуж. Может быть, она вступает в брак девственницей.

Карамзин ухмыльнулся и ткнул Пола в ребра.

– Все наши женщины… – торжественно начал он, но сразу же замолчал. Должно быть, и у патриотизма есть пределы.

Глава 6

Пол не мог справиться с жестким бутербродом, поскольку его протез снова угрожающе качался (кусочек спички, который он использовал, чтобы закрепить его, либо выпал, либо был съеден), а десна сильно болела. Поэтому он отвел душу» уничтожая аппетитные ломтики копченого лосося, кружки мягкой вареной колбасы и глотая стакан за стаканом крепкий теплый чай.

Зверьков глядел на оголодавшего капиталиста снисходительно, а Карамзин, казалось, был возмущен его ненасытностью. Все трое сидели за массивным, старомодным столом в маленькой уютной комнатушке. Тарелки с едой потеснили на самый край стола календарь, открытый на странице «июль», почему-то снабженной рождественскими иллюстрациями.

Стол принадлежал Зверькову. Все здесь свидетельствовало о строгости и аккуратности хозяина. Под стеклом лежали отпечатанные на машинке приказы, список сотрудников с указанием зарплаты каждого, поздравительная открытка. Стулья были весьма удобными. Стену украшали несколько картин с изображением советских тюрем, а также большая фотография футбольной команды с молодым Зверьковым на переднем плане.

– Должен признаться, – сказал Пол, – вы спасли мне жизнь. – Он поставил пустой стакан и с довольным вздохом откинулся на спинку стула. Зверьков улыбнулся и ответил:

– Вы все там на Западе неисправимые оптимисты. И уверенно смотрите в будущее.

– Вовсе нет, – заявил Пол, – во всяком случае, не в будущее. По крайней мере, не в Европе. Америка, конечно, отличается от нас. Но Америка – это несколько видоизмененная Россия. Вы даже не представляете, как приятно не иметь будущего. Это все равно что располагать абсолютно надежными средствами контрацепции.

– Или быть импотентом, – добавил Зверьков. Пол вспыхнул. – Что ж, теперь, надеюсь, вы сыты и готовы к беседе.

– Сигарету можно? – попросил Пол. – Только, пожалуйста, не папиросу, если не возражаете.

Карамзин как-то по-собачьи заворчал и вытащил из кармана сразу несколько полупустых пачек сигарет. Выбрав наименее измятую, он с комичной грацией протянул ее Полу. На пачке был изображен жокей, а сигареты назывались «Дерби». Пол благодарно кивнул, прикурил от предусмотрительно зажженной Зверьковым спички и закашлялся.

– Вы нездоровы? – поинтересовался Зверьков. – Неважно выглядите.

– Может быть, – согласился Пол, – только мое пребывание в Ленинграде тут ни при чем. Мне здесь очень нравится. Должен признаться, я здесь приобрел бесценный опыт.

Карамзин скептически хмыкнул.

– Мы не сомневаемся, что вы – умный человек, – сказал Зверьков, затачивая в маленькой машинке карандаш. – Вы отлично знаете, чего мы хотим. И нет смысла терять время. Скажите то, что нам нужно знать, и мы забудем о ваших маленьких прегрешениях.

– А я ничего не знаю, – радостно сообщил Пол и выставил вперед руки, желая продемонстрировать, что в них ничего нет. – Мы все знаем только то, что пишут в газетах. А это, без сомнения, известно и вам. Вы знаете столько же, сколько мы. У вас тоже продается «Daily Worker», в этой газете все написано. Читайте на здоровье.

– Только не надо притворяться, – вздохнул Зверьков, – что вы не понимаете, о чем я говорю. Шпионаж, НАТО, подводные лодки в Холи-Лох – все это нам известно. Но наш отдел этим не занимается. Наши вопросы социальные, а не военные. Вы прибыли в Советский Союз с намерением продать двадцать дюжин платьев из синтетического волокна. Начнем с этого момента.

– Надо же, вам даже точно известна цифра, – улыбнулся Пол, – за это вам следует благодарить, насколько я понимаю, милягу Алекса. Этот парень вам часто помогает?

– Прутков – человек ненадежный, – отмахнулся Зверьков, – он появляется редко и приносит жалкие крохи информации. Ну и получает за это несколько рублей. Но ему известно немногое. Итак, вернемся к нашим баранам. Вы привезли платья, чтобы продать. Это уже делали ранее, будут делать и потом. Но за этим стоит некая весьма серьезная организация. А вы – всего лишь крошечный винтик. Пешка, если перейти к шахматной терминологии. Уверяю вас, эту партию мы выиграем, – многозначительно пообещал Зверьков. – Так что не ошибитесь, делая ваши ставки. В шахматы мы всегда выигрываем. Но прежде чем выиграть партию, ее необходимо сыграть. Всегда имеются лазейки, уловки, жертвы… Знаете, у вас в Англии, в Гастингсе, регулярно проводятся шахматные турниры. Один год чемпионом был мой брат.

Прозрачные намеки Зверькова Пол понял без особого труда.

– У англичан не шахматный склад ума, – прорычал Карамзин.

– Я вполне могу раскрыть все карты, – сказал Зверьков. – Дело вовсе не в нескольких дюжинах синтетических платьев для наших глупых теток. Все намного серьезнее. Приведу пример.

Он выдвинул ящик стола и принялся в нем рыться. А Карамзин явно начал терять терпение. Он не сводил с Пола голодных глаз, словно всей душой стремился перейти от слов к делу, то бишь к пыткам.

– Вот, нашел, – сказал Зверьков и протянул Полу тоненькую брошюрку в невзрачной, мягкой обложке, на которой даже название отсутствовало. – Откройте ее, – приказал Зверьков, – и полистайте.

Пол так и сделал. Брошюра содержала около двадцати страниц откровенной порнографии. Это были различные вариации на тему Лаокоона, но только значительно более аморальные и без удава. У каждого мужчины на этих картинках была своя собственная «змея». В состоянии суперэрекции.

– Ну, – требовательно вопросил Зверьков, – что вы об этом думаете?

– Слишком схематично, слишком много скульптуры, – задумчиво ответил Пол, перелистывая страницы, – хорошая порнография должна отличаться глубиной – полумрак, расплывающиеся тени и всякое такое… Кстати, в моем магазине есть несколько отличных образцов этого искусства. Я имею в виду эротические картины, встречающиеся в старинных книгах.

Карамзин живо вскочил на ноги и навис над Полом.

– Значит, вы признаете, что тайно ввозили в нашу страну эти книги?

Полу надоел этот идиот, и он проигнорировал его высказывание.

– Еще и ярлыки на этих фигурах – монах, священник, служка… думаю, вы вполне можете использовать эту книжонку в антирелигиозной пропаганде. – Пол захлопнул брошюру и вернул ее хозяину.

Зверьков забарабанил пальцами по столу и мрачно взглянул на Пола.

– Нас пытаются морально разложить, – заявил он, – думаю, я правильно подобрал слова.

Поэтому ваши синтетические платья сами по себе не значат ровным счетом ничего. Но они являются маленькой частью большого заговора против нашей страны, поэтому мы не можем пройти мимо. Ведь из маленьких песчинок складывается морской берег. Не забывайте, что есть еще и наркотики. Кокаин, опиум, морфин.

– Сюда везут опиум? – искренне удивился Пол. – Советским людям?

– Еще как везут! – проревел Карамзин. – Зашивают в одежду.

– В дрилоновых платьях ничего ие было, – засмеялся Пол, – там некуда зашить. Это их самое большое удобство. Чтобы укоротить такое платье, достаточно взять ножницы и обрезать подол. И никаких подрубочных швов. – Он снова обернулся к Зверькову и решил продолжить разговор на заинтересовавшую его тему. – Я ие понял насчет морального разложения. Мне казалось, что это возможно только в обществе, подобном нашему.

Зверьков издал крик боли, словно раненое животное, и стукнул кулаком по столу. Стаканчик с ручками и карандашами, стоящий на столе, подпрыгнул и загремел содержимым.

– Значит, вы ничего не знаете о человеческой природе, – завопил он, потом взял себя в руки и, уже спокойнее, продолжил: – Это своего рода… – Он даже всплеснул руками, не в силах подобрать нужное слово.

– Первородный грех? – предположил Пол.

– Возможно… возможно… Вероятно, вы правы, – согласился он и перевел последние слова недоумевающему Карамзину.

Карамзин удовлетворенно закивал, и впервые за все время в его взгляде, обращенном на Пола, мелькнуло уважение. Правда, он быстро справился со своей слабостью.

– В конечном счете противоположности компенсируют друг друга, – мечтательно проговорил Пол, – по сути, и вы и мы движемся к одной и той же цели – созданию нового, безгрешного человека. Только разными путями. В обществе, где господствует свободное предпринимательство, рано или поздно начинается подсчет денег. Мы чувствуем, что неправильно, если пятнадцатилетний исполнитель популярных песенок за неделю зарабатывает больше, чем большинство из нас за год. Но в этом сущность свободной экономики. Поэтому рабочие и бастуют, ведь теперь тяжелой работой не прокормишь семью.

– У нас, – ответственно заявил Зверьков, – такое невозможно.

– Отнюдь, – сказал Пол, – обе системы в конце концов приходят к необходимости считать деньги.

Карамзину явно надоели непонятные разговоры, и он решил вмешаться.

– Хватит, – рявкнул он и с размаху опустил свой внушительный кулак на стол. Ручки в стакане снова жалобно брякнули. – Эта болтовня ни к чему не приведет. Он здесь сидит не для того, чтобы попусту трепаться, он должен нам сказать, кто стоит за всеми этими развратными книжонками, наркотиками и контрабандой.

– Мой товарищ прав, – вздохнул Зверьков, – мы просим вас сказать, кто послал вас, а еще раньше вашего друга развращать наших людей. Кто отвечает за все? Больше нам от вас ничего не нужно.

Пол грустно усмехнулся и покачал головой.

– Я очень хочу вам помочь, – сказал он, – и признаю, что прибыл сюда с намерением продать дрилоновые платья вашим гражданам… гражданкам. Я не видел в этом ничего дурного. Если у меня есть товар, а у людей имеются деньги, чтобы его купить… Значит, все в порядке?

– Вы готовы, – быстро спросил Зверьков, – подписать протокол, в котором это будет указано?

– О том, что я собирался это сделать? – удивился Пол. – Конечно нет. Нереализованные намерения – дело Господа нашего, а вовсе не людей. Вы – безбожники, не так ли? Вы предпочитаете верить, что существует некто всемогущий, ответственный за множество враждебных актов, направленных против вашей страны? Всемогущий, всезнающий, вездесущий. В свободном обществе на Бога не хватает времени. Мы оставляем Бога для Святой Руси. Один ваш Ленин…

В дверь постучали. Карамзин проревел: «Да!» В его голосе слышалась непоколебимая уверенность в собственной значимости и правоте, словно сам Господь Бог дал разрешение войти в комнату. На пороге возник прыщеватый молодой человек в высоких сапогах, судя по всему сделанных из картона. В руке он держал чемодан Пола, оставленный на хранение в метро.

– Итак, – многозначительно протянул Зверьков.

– Вы там не найдете ничего противозаконного, – пожал плечами Пол, – только мои личные вещи.

Карамзин приказал юнцу забрать грязную посуду и принести еще чаю. Тот подхватил поднос и исчез. Карамзин хищно оглядел чемодан Пола, достал оттуда пиджак и, порывшись по карманам, извлек паспорт и открыл его.

– Посмотрим, – сказал он, перелистывая страницы, – Италия, Франция, Западная Германия… И вы хотите, чтобы мы поверили, что туда вы тоже ездили только как турист? Посмотреть достопримечательности?

– Конечно, – улыбнулся Пол, – посудите сами, зачем пытаться развратить тех, кто уже давно развращен?

– А это что такое? – спросил Зверьков, с интересом рассматривая вложенный в паспорт листок плотной бумаги. Пол нахмурился, но так и не смог вспомнить, что он туда положил. – «Англорусс. Ужин в отеле «Европа». Приглашение на имя полковника Д.И. Ефимова». – Пол сразу же вспомнил бесполого доктора и старину Мэдокса. – А что, позвольте вас спросить, вы делали с приглашением, в котором полковника Ефимова сердечно приглашают прибыть на званый ужин?

– Это долгая история, – вздохнул Пол, – но, уверяю вас, вполне безобидная.

– Я бы не стал это утверждать, – заявил бдительный Зверьков, – поскольку вы назвались именем полковника Ефимова. Теперь я все понял. Вы угостили нас прощальным ужином, сообщили, что покидаете Россию, а сами отправились в город под именем полковника Ефимова.

– Взгляните на меня! – воскликнул Пол. – Неужели меня можно принять за полковника Ефимова! Кстати, вы можете сказать, кто это такой?

– Полковник Ефимов, – сказал Карамзин и ткнул пальцем в Пола, – полковник Ефимов, – сдавленно повторил он.

Его живот начал содрогаться, как не желающий запускаться двигатель. Через некоторое время затряслась вся верхняя половина его немаленького туловища, затем к этому добавились тонкие всхлипывающие звуки. Карамзин зашелся в приступе истерического хохота.

– Полк-вник Еф… – все булькал Карамзин и продолжал указывать толстым пальцем в сторону Пола, – полковник Еф… – полностью выговорить фамилию он уже не мог.

Зверьков тоже заулыбался. Постепенно его улыбка становилась все шире и шире, и через несколько секунд его громкое «ха-ха-ха» добавилось к оглушительному «хе-хе-хе» его коллеги. Оказывается, тайная полиция может издавать ужасные звуки, если смеется.

– Кто такой этот Ефимов? – хмуро поинтересовался Пол.

В этот момент снова раздался стук в дверь. Карамзин и Зверьков не обратили на него никакого внимания. Стук повторился.

– Да заткнитесь вы оба! – закричал Пол.

– Ефи… – выдавил из себя Карамзин, ткнув пальцем в сторону Пола.

Больше он не сумел произнести ни слова. Способность к членораздельной речи окончательно покинула бедолагу. Дверь приоткрылась, и в комнату нерешительно заглянул тот же юнец в картонных сапогах. В руках он держал поднос. Почему-то это оказалось последней каплей для изнемогавшего от смеха Карамзина. У несчастного угрожающе вздулись вены на шее, которая, так же как и физиономия, стала багрово-красной, он кашлял, задыхался, из глаз ручьями лились слезы, но успокоиться не мог. В отличие от окончательно потерявшего над собой контроль коллеги Зверьков был более сдержан, но все равно смеялся очень громко.

Юноша с подносом направился к столу. Карамзин, продолжая корчиться в истерике, очевидно, неожиданно даже для самого себя, нанес резкий удар ногой по краю подноса. Как только носок его начищенного до блеска ботинка пришел в соприкосновение с поверхностью подноса, наполненные чаем стаканы дружно поехали по наклонной плоскости. Стоящие с краю полетели на пол. Юный полицейский явно растерялся. Он остановился, тщетно пытаясь вернуть подносу равновесие и удержать на нем оставшиеся стаканы. Но Пол, сидевший ближе всех к месту аварии, оказался с ног до головы облит теплым чаем.

Он вскочил и попытался стряхнуть еще не успевшую впитаться влагу на Карамзина.

– Вы что тут, все с ума посходили? – завопил он. – Это же не детский сад! Вроде бы серьезное учреждение!

Испуганный юноша попятился к двери, пряча за спину поднос с оставшимися стаканами.

Зверьков громко смеялся, но тем не менее ситуацию контролировал.

– Принеси швабру, – скомандовал он молодому человеку.

На полу чай растекся лужицами, но стол почти не пострадал. Юноша кивнул и исчез за дверью.

– Хорошо, – сказал Зверьков, моментально став серьезным, – давайте забудем об этой маленькой неприятности. – Он сказал несколько резких слов по-русски Карамзину. Тот изо всех сил старался выполнить приказ старшего товарища: ожесточенно тряс головой, кусал губы, вытирал слезы грязным носовым платком, но успокоиться все-таки не мог.

– Вы не ответили на мой вопрос, – подал голос Пол. – Кто такой этот Ефимов?

– Начальник нашего отдела, – пояснил Зверьков и снова заулыбался. – Конечно, нам не стоило смеяться, это не совсем прилично, но у нас, русских, смех всегда в большом почете. Понимаете, полковник Ефимов – очень большой человек. И очень мужчина.

– А я, по-вашему, нет? Вы это хотите сказать?

– Нет, – поморщился Зверьков, теперь только его глаза продолжали улыбаться. – Я имел в виду, что полковник Ефимов – очень большой и сильный. Он может кулаком убить человека. В нем росту больше шести футов. Это настоящий русский мужик. Прошу заметить, – поспешно добавил он, – я ничего не говорю лично о вас. Возможно, вы очень умный и храбрый человек. И уж наверняка исключительно дерзкий и наглый, раз посмели выдать себя за полковника Ефимова.

– Я ни за кого себя не выдавал, – вздохнул Пол, почувствовав невероятную усталость. – Тот парень, Мэдокс, с которым мы вместе плыли на теплоходе, случайно встретил меня уже здесь, в Ленинграде, и вручил это приглашение. Впрочем, не понимаю, зачем я вам все это говорю. Вы же все равно не верите ни одному моему слову.

– Мэдокс? – удивленно переспросил Зверьков.

Карамзин, успевший к тому времени справиться с истерикой, пожал плечами. Они не знали, кто это такой.

– «Англорусс…», «Англорусс…» – вполголоса повторил Зверьков. – Это организация, которая занимается установлением дружеских отношений между Великобританией и Советским Союзом. У нас нет ничего против нее. Это как-то связано с пожилой женщиной в инвалидной коляске, о которой вы рассказывали?

– Возможно, это был пожилой мужчина, – уточнил Пол.

– Да-да… – Зверьков не стал спорить. – Что ж, давайте подведем итоги. Мы потеряли очень много времени, но не узнали ничего нового. Конечно, нельзя исключать, что вы говорите нам правду. Но мы уже слышали от вас такое количество вранья – о цели вашей поездки в Ленинград, о вашем предполагаемом отъезде, о полковнике Ефимове… Даже не знаю, что теперь делать, – задумчиво протянул Зверьков и вопросительно глянул на своего коллегу.

Карамзин произнес длинную фразу по-русски.

– Возможно, так мы и поступим, – по-английски ответил Зверьков.

– Как? – решил уточнить Пол, который не понял ни слова из сказанного Карамзиным.

– Мне необходимо на некоторое время вас покинуть, – заявил Зверьков и вытащил из ящика какие-то бумаги. – С вами побудет мой коллега. Я оставляю вас в хороших руках.

– Он будет меня бить? – уточнил Пол.

Зверьков всем своим видом выразил свое возмущение подобным нелепым предположением.

– Мы не используем такие примитивные и варварские методы, – фыркнул он, – мы – цивилизованные люди и используем цивилизованные приемы ведения допросов.

Пол почувствовал жалость к себе, несчастному.

– Боже мой, – прошептал он, – что со мной будет? – Его тонкие губы задрожали, на глаза навернулись слезы. – У меня совсем нет денег! Я хотел получить всего несколько рублей, устроиться в гостиницу, поесть и как следует выспаться. А теперь у меня вообще ничего не осталось! Только обратные билеты для меня и моей бедной жены. А она в больнице, лежит одна-одинешень-ка. Я даже не могу ее навестить.

Зверьков сочувственно похлопал чуть не плачущего Пола по плечу. Он мягко проговорил:

– Не волнуйтесь, друг мой. Все будет хорошо. С нами происходит только то, что нам на роду написано. С судьбой сражаться бесполезно. – После чего он многозначительно взглянул на Карамзина и сказал: – Я вернусь через двадцать минут. Не исключено, что мы сразу сможем покончить с нашими делами. – Последнее относилось уже к Полу.

Зверьков ушел. Карамзин, который уже успел вновь обрести свой обычный свирепый вид, окинул Пола долгим недобрым взглядом.

– Ну и что мы будем делать? – спросил Пол.

– Прежде всего встань, – угрожающе проговорил Карамзин. Пол повиновался. – Ты помнишь, – поинтересовался Карамзин, – как в ночь твоего прибытия в отель ты ударил по лицу женщину, существо слишком слабое и беззащитное, чтобы дать тебе сдачи. Советскую рабочую женщину, которая выполняла свой долг. Помнишь?

– О да. Помню.

– Отлично, – проговорил Карамзин, медленно встал и подошел вплотную к Полу. Он был дюйма на три ниже, но значительно шире. Некоторое время он молча, снизу вверх разглядывал Пола, потом процедил сквозь зубы: – Это ты тоже запомнишь, гнида, – и со всего размаху нанес сокрушительный удар правой в ухо своего собеседника. Причем бил не кулаком, а ладонью.

В ухе что-то щелкнуло, вслед за чем голову Пола пронзила такая резкая боль, что он едва удержался, чтобы не заорать. И еще было очень обидно, совсем как в детстве, когда его наказывали ни за что.

– Ты можешь добавить в свой список еще два случая совершенного мною насилия над советской женщиной, – гордо заявил Пол, – сначала она получила по морде, поскольку совершенно вывела меня из состояния равновесия, а затем я влепил ей пощечину в процессе сексуальных домогательств. Не забудь отомстить заодно и за эту стерву, ты, недоносок.

Карамзин демонстративно сжал руку в кулак. Пол заметил, что у него на безымянном пальце надето дешевое, но очень массивное кольцо.

– Ты – трусливый и грязный ублюдок, – с ненавистью повторил он и тут же получил хук в челюсть, за которым незамедлительно последовал удар в живот. – О нет, только не это, – простонал Пол и начал медленно складываться пополам.

Карамзин злобно прошипел:

– Уж теперь-то ты заговоришь. Иначе схлопочешь еще раз.

В дверь постучали. Карамзин издал звериный рык, который, должно быть, означал разрешение войти, и на пороге возник маленький, невзрачный человечек, державший швабру на манер винтовки. Открывшаяся его взору картина явно произвела впечатление. Молоденький полицейский в недоумении застыл, не решаясь ни войти, ни выйти. Пол увидел разлитый по полу чай и поневоле почувствовал облегчение. Значит, он никому не доставит особенных хлопот. Все равно здесь не обойтись без работы шваброй. Тем не менее он счел необходимым заранее извиниться перед юным полицейским.

– Извини, парень, – простонал Пол, – я не виноват.

С этими словами он опустился на колени, открыл рот и фонтаном изверг на пол содержимое своего желудка. Карамзин даже отпрыгнул от отвращения.

– Я же извинился, сукин ты сын, – проскрипел Пол и повторил то же самое еще раз.

Он заметил, что в рвотной массе встречаются ярко-алые пятна крови. Рвота и кровь. Чем не заголовок для новой эпической поэмы о русском насилии?

– Думаю, это все, – сказал он, обращаясь к застывшему со шваброй полицейскому. Добавилось ему работы, бедолаге. – Между прочим, – сказал он Карамзину, все еще стоя на коленях, – если бы ты не распускал руки, ничего бы не произошло. Так что это ты во всем виноват.

Правда, речь Пола была довольно невнятной. Губы сильно распухли, и слова, казалось, вылетали на волю через щель почтового ящика. Полицейский, морщась и затыкая нос, сгребал рвотную массу к двери, где у него стояло ведро с водой. Карамзин тоже не выглядел довольным жизнью. Он хищно возвышался над коленопреклоненным Полом в позе второсортного божка. А Пол, нагнувшись, откашливался и временами сплевывал окровавленную слюну. Стороннему наблюдателю могло показаться, что он бьет земные поклоны.

Карамзин рявкнул на слегка замешкавшегося уборщика, и тот заторопился вовсю. Вскоре Пол услышал звук льющейся воды – в туалете вылили воду из ведра, затем зашумел сливной бачок, звякнула ручка ведра, а вслед за этим и само ведро стукнулось о стенку. Пол еще немного постоял на четвереньках, а потом принялся размышлять, стоит ли ему отправиться в туалет, который, судя по звукам, находился в соседней комнате, ползком или попробовать встать. Боль разлилась по всему телу горячей волной, но ее центр находился где-то в области желудка.

В конце концов Пол решил, что она не должна одержать над ним победу, и, кряхтя, встал. Правда, выпрямиться он пока еще не мог. Так в согнутом положении он и добрался до ближайшего кресла, в которое и свалился с облегченным вздохом. Карамзин не препятствовал его перемещениям. Карамзин плакал. Увидев это, Пол решил, что его подводят глаза. Но все было на самом деле.

Карамзин плакал.

– Ты хорошо поработал, чего ж теперь стенать? – проговорил Пол, пытаясь снова подчинить себе непослушные губы и язык, справиться с неподдающимися звуками и сделать произносимые им слова хотя бы узнаваемыми. – Теперь я точно знаю, что современная Россия – мечта любого туриста.

– А-а-а… – рыдал Карамзин. Он уже успел рухнуть в кресло и теперь надрывно ревел, опустив буйную головушку на стол. Со стороны он напоминал безутешного пациента, только что услышавшего от доктора смертный приговор. – А-а-а… – мычал он, всем своим видом пытаясь показать, что он ничего плохого не хотел.

Пол поневоле подумал, что Карамзин так убивается, потому что нечаянно нанес ему, Полу, какое-нибудь страшное увечье, имеющее необратимые последствия. Он дрожащими пальцами ощупал лицо, но не обнаружил ничего, кроме распухших губ и нижней десны. Кроме того, он был неприятно удивлен, заметив, что во рту больше нет качающегося протеза. Видимо, он выпал во время экзекуции. Пол снова согнулся и принялся внимательно осматривать все закоулки, пытаясь разыскать столь необходимый ему предмет. Ему потребовалось совсем немного времени, чтобы понять: на полу нет ничего похожего. Не приходилось сомневаться, что протез постигла весьма незавидная участь. Уборщик не обратил внимания на маленький кусочек Пластмассы и отправил его сначала в ведро, а уж потом и в канализацию. Теперь четыре искусственных зуба совершают свой последний путь по канализационным трубам в сторону Балтийского моря.

– Ты – свинья, – констатировал Пол, – и еще садист.

Он отметил, что его речь в целом становится более понятной, хотя и весьма своеобразной.

Карамзин встал со своего места и медленно направился к Полу. Тот недолго думая шлепнулся на четвереньки и резво, хотя и морщась от сильной боли, пополз подальше от своего ударившегося в сентиментальность мучителя. В комнате негде было спрятаться, но Пол не мог оставаться на месте и, подгоняемый болью, продолжал ползти, без всякой надежды высматривая на полу пропавший протез. Он слышал доносящиеся сверху всхлипывания и причитания Карамзина, который, как заведенный, повторял:

– Я не… Это не… Я не думал…

Пол прошамкал, обращаясь к свежевымытому полу:

– Заткнулся бы ты.

Он как раз достиг угла комнаты и, словно обретя, наконец, убежище от всех жизненных невзгод, скорчился в нем, придерживая обеими руками пылающий болью живот. Карамзин заревел:

– Бобринский! Бобринский! Бобринский! – Он выкрикивал эту фамилию до тех пор, пока на пороге не появился ее обладатель. Им оказался прыщавый полицейский, который совершенно не соответствовал своей аристократической фамилии. Карамзин что-то скомандовал по-русски. Пол разобрал основные слова. Но не все. Похоже, ему должны были принести коньяк. Но прежде чем юноша исполнил приказ, вернулся Зверьков. Карамзин съежился и присел, словно нашкодившая собака. Он даже попытался заслонить Пола от своего старшего коллеги, словно поверженный англичанин был кучей мусора, который неаккуратные рабочие бросили в углу. А Пол себя приблизительно так и чувствовал. Если бы его в тот момент засыпали опилками, погрузили на какое-нибудь транспортное средство и отправили в колхоз для использования в качестве удобрения, он вряд ли сумел бы что-то возразить. Зверьков был явно потрясен до глубины души. Он склонился над Полом и ласково сказал:

– Откройте рот.

Пол послушно разинул рот, насколько смог, конечно продемонстрировав воспаленную нижнюю десну без признаков передних зубов.

– Он их выбил, – вздохнул Зверьков, – на этот раз он зашел слишком далеко. Впрочем, он часто заходит далеко. Этот печальный инцидент целиком на нашей совести. Мы, русские люди, всегда признаем наши ошибки. Нам свойственно бросаться от одной крайности к другой. Таким образом, значительная часть нашей работы получается впустую.

Произнося этот вдохновенный монолог, Зверьков смотрел сверху вниз на Пола грустно и серьезно.

– Мерзкие русские ублюдки, – прошепелявил Пол, – заканчивайте свое грязное дело. Отправьте меня в вашу страшную Сибирь!

– В наше время никто уже не боится Сибири, – живо возразил Зверьков. – Туда давно пришла цивилизация. – Зверьков спохватился и добавил: – Кроме того, мы вас никуда не собираемся отправлять. Ну разве что вы уйдете отсюда, из этой комнаты. Полагаю, здесь вам больше нечего делать.

В это время Карамзин стоял рядом и, следует отметить, воспрянул духом.

– На меня, наверное, страшно смотреть, – прошамкал Пол, – здорово я небось выгляжу без зубов… Выбили… ни за что ни про что… Я обязательно предъявлю вам обвинение, ублюдки… Свиньи, – для верности добавил он.

Теперь он говорил достаточно внятно, только вместо всех шипящих и свистящих звуков у него получался один-единственный звук «ф».

– Товарищ Карамзин сожалеет о том, что зашел слишком далеко, – спокойно сказал Зверьков, – но только вы все равно ничего не. сможете доказать. Никто не сможет подтвердить, что вы вошли в это помещение в состоянии, отличном от того, в котором находитесь сейчас. – Все это было сказано без намека на иронию.

– Вы имеете в виду, что я пришел к вам в гости больной и отплевывающийся кровью? И без зубов? – Пол глухо застонал, застигнутый новым приступом боли. Он посильнее обхватил свой многострадальный живот и закачался из стороны в сторону, стараясь слиться со стеной. – Вот они, методы работы советской полиции, – заявил он. – Думаю, воскресные газеты не откажутся от такого материала.

– Что вы, – улыбнулся Зверьков, – мы ликвидируем все следы насилия. Мы вас побреем, пострижем, вымоем, оденем в хороший костюм. Вы у нас станете истинным английским джентльменом.

– Без зубов.

– Ну… какое-то количество зубов у вас все-таки есть, – рассудительно произнес Зверьков, – а что касается остальных, то их у вас и не было. Вы приехали в нашу страну уже без зубов.

– А почему тогда ваш коллега прослезился?

– Он жалеет вас. И плачет о заблудшей душе, погрязшей в первородном грехе. Ему стало очень грустно при мысли об английском джентльмене, который прибыл сюда без передних зубов и собирался причинить вред нашей экономике. Правда, последнее, ввиду ряда обстоятельств, он сделать не сумел.

– Вы давно были в кино? – полюбопытствовал Пол.

– А, понял, – обрадовался Зверьков, саркастически улыбаясь, – сейчас мы сядем за стол, как старые добрые друзья, и обсудим проблемы нашего кинематографа? – Он обошел свой стол и сел. Карамзин остался стоять. Он уже не был похож на виноватую собаку. Скорее это был насторожившийся дикий зверь. Пол не двинулся с места. В углу он чувствовал себя как-то увереннее.

– Вовсе не как друзья, – заметил он. – Просто у вас показывают документальный фильм. Я сам видел его в кинотеатре «Баррикада». Это о возвращении делегации советских музыкантов из Англии. Мы плыли на одном судне. И на берег сходили вместе. Так вот, в этой кинохронике показали не только музыкантов, но и меня. Вероятно, ошибочно приняли за одного из членов делегации. Там есть один примечательный кадр: моя физиономия заняла весь экран, а радостная улыбка наглядно подтвердила, что в момент прибытия в вашу страну у меня все зубы были на месте. И в полном порядке. – Пол улыбнулся, чтобы наглядно продемонстрировать, как он улыбался в камеру «Ленфильма», или кто там снимал эту хронику, но сообразил, что выглядит ужасно, и решил повременить с улыбками до лучших времен. Зверьков и Карамзин слушали рассказ с напряженным вниманием. – Меня видели, – говорил Пол, – миллионы советских граждан. Возвращение из зарубежной поездки делегации советских музыкантов, должно быть, весьма значительное событие. Его будут помнить долго. Думаю, эти кадры увидит и ваша провинция. Не исключено, что как раз сейчас фильм смотрят в далекой Сибири. Он определенно останется в архивах киностудии, как подтверждение того, что я прибыл в вашу страну с полным комплектом зубов.

– Вранье, – ухмыльнулся Карамзин.

– А вот и нет. – Пол медленно и устало покачал головой. Более резкие телодвижения вызывали сильную боль. – Пойдите и проверьте, садисты… сволочи.

– Полагаю, что это правда, – сухо произнес Зверьков, – скорее всего, в этот раз он не врет. Англичанин, – пояснил он Карамзину, – не смог бы придумать такую историю. У него не хватило бы воображения. Англичане здорово отличаются от нас, во всяком случае сейчас. Они были похожи на русских во времена королевы Елизаветы I, когда подарили миру Шекспира, но с тех пор… – Зверьков несколько раз энергично кивнул, прижав подбородком кадык. – Не сомневайся, он говорит правду. Что ж, – его голос взлетел на неожиданно высокую ноту, – ничего страшного не произошло. Просто нам следует отправить вас как можно скорее в Англию. – Зверьков стремительно вздернул голову и энергично тряхнул ею, как молодая кокетка, откидывающая с лица непослушные локоны. – Мы погрузим вас на первое же подходящее судно.

Карамзин сел и, всем своим видом выражая крайнюю степень раздражения, принялся грызть ногти.

– Прежде всего, – твердо проговорил Пол, – вы должны забрать из больницы мою жену. Без нее я никуда не поеду.

– Мы уже не впервые слышим о вашей жене, – буркнул Зверьков, – но еще ни разу не имели удовольствия ее видеть. Может быть, это очередная ложь? Так где, вы говорите, она находится?

– В Павловской больнице.

– Ладно, ладно. Мы позвоним. Карамзин позвонит и все выяснит. Или это сделаю я. Не важно. Если вы сказали правду и ваша жена действительно в Ленинграде, значит, мы отправим в Англию двух человек. Да… – протянул он, рассматривая документы Пола, – действительно, здесь у вас два обратных билета с открытой датой. Посмотрим, не исключено, что мы зря о вас думали так плохо. Может быть, вы не все время лгали. – Зверьков выглядел усталым и расстроенным. – Кто знает? Разве можно заглянуть в человеческую душу?

Глава 7

Камера, куда посадили Пола, была маленькой и в меру грязной. Зато атмосфера в ней царила удивительно жизнерадостная. Нового узника встретили три веселых и очень довольных жизнью арестанта. Они тепло приветствовали Пола, а разобравшись, что он настоящий англичанин, принялись по очереди тискать его в крепких медвежьих объятиях.

Двое из них, судя по их рассказам братья, были задержаны за организацию беспорядков при распитии кваса. Полу очень понравились эти парни – молодые золотоволосые гиганты, сильные, уверенные в себе, компанейские, веселые. Рядом с ними Пол даже забыл, что находится в самой настоящей тюрьме. И запах от них исходил удивительно благотворный – нестираиых носков и кваса, вернее, не самого кваса, а составляющих его элементов – ржаной муки и солода.

Третьим арестантом был крепкий старик, одетый в рваную пижаму. В его штанах отсутствовала резинка, поэтому он был вынужден подпоясаться обтрепанной полоской ткани, связанной из множества коротких кусочков, судя по всему оторванных снизу от штанин, которые теперь доходили ему только до колен, открывая волосатые йоги с варикозными узлами вен. Еще он обладал искусственным глазом, застывшим в стеклянной неподвижности, в то время как его живой собрат, казалось, наслаждался жизнью за двоих. Старик определенно был виртуозным мимом. Братья хохотали до слез, наблюдая за представлениями этого театра одного актера.

Специально для Пола старый клоун, помнивший, что Англия – христианская страна, изобразил сцену распятия на кресте. Он дергался, рвался и как безумный вращал левым глазом, цепляясь голыми ногами за перекладины нижней койки, а руками – за верхнюю. В камере было только четыре койки, расположенные в два яруса, и ведро. Больше ничего.

Братья полюбопытствовали, за что Пол угодил за решетку.

– Нет денег, – объяснил Пол и для верности вывернул карманы. – Придется сегодня ночевать здесь. Без денег меня не пускают в отель.

– А завтра? – спросил один из них.

– Ничего не знаю, – пожал плечами Пол. Будущее представлялось ему безрадостным. Он уедет обратно в Англию без зубов (частично), без денег (полностью). Ему предстояло провести ночь в советской тюремной камере, поскольку не было средств заплатить даже за самый невзрачный номер в гостинице, а перед этим он был избит, едва не выпал из окна в рабочем районе Ленинграда, убедился в собственной импотенции и был подвергнут допросу в тайной полиции. За последние дни с ним произошло еще немало интересного, но у Пола не было сил даже думать. Ему хотелось только чего-нибудь поесть и завалиться спать.

Очень уж он устал, хотя и спал почти до трех часов. Внутренности уже не так сильно болели, судя по всему, на них благотворно подействовал коньяк.

Сменившие гнев на милость Зверьков и Карамзин разрешили Полу смыть теплой водой кровь, а в качестве финального жеста, который должен был продемонстрировать крайнюю степень гостеприимства, предложили ему переночевать в тюремной камере. Они сказали, что не располагают деньгами для устройства его в гостиницу, и даже вывернули карманы, в которых действительно оказалось всего несколько копеек.

Не надо было обладать особой наблюдательностью, чтобы заметить у собеседника отсутствие передних зубов. Братья, разумеется, не обошли этот факт вниманием и участливо поинтересовались, при каких обстоятельствах это произошло. Пол слишком устал, чтобы начинать снова выстраивать в уме сложные русские фразы, поэтому он просто поднес к своей многострадальной физиономии кулак и несколько раз легонько ткнул себя в челюсть.

Пантомима оказалась исчерпывающе ясной. Больше вопросов не возникло. Только старик, лишившийся своей благодарной аудитории, недовольно заворочался и, решив вернуть себе всеобщее внимание, бешено задвигал здоровым глазом. Братьям, очевидно, это надоело. Им захотелось поэзии.

Они с пафосом продекламировали Полу что-то совершенно непонятное, после чего попросили его спеть. Тот выбрал «Землю надежды и славы» и, пока выводил старательное «ла-ла-ла» (выяснилось, что слов он почти не помнит), думал: интересно, а если Зверьков и Карамзин сгноят его в подземной темнице или даже ранним утром поставят к стенке, что почувствует Англия, лишившись своего преданного сына? И почувствует ли что-нибудь вообще? Во всяком случае, все, что он пытался сделать, было во имя Англии… Ну хорошо, ради свободной торговли… Ладно, для Роберта.

Твои границы становятся все шире и шире.

Бог, даровавший тебе силу, сделает тебя еще сильнее.

Братья дружно подхватили песню. Им понравилась мелодия. Но старик снова недовольно заворчал и, чтобы привлечь внимание, затянул что-то протяжное и заунывное.

В камеру вошел охранник, который был очень похож на папашу Каллена, державшего мастерскую по ремонту радиоприемников в Брадкастере. Страж порядка принес ужин – миски с кроваво-красным супом и очень жесткий хлеб. Его встретили как брата. Усевшись вчетвером на нижней койке, арестанты дружно принялись за борщ. У старшего из братьев нашлась почти полная пачка «Беломорканала» и спички, поэтому ужин завершился общим перекуром. Приятно…

Старик, желавший постоянно находиться в центре внимания, вытащил свой стеклянный глаз и сделал вид, что жует его. А Пол, сидя на краю койки, начал клевать носом. В какой-то момент он задремал и увидел сон: его собственные глаза почему-то выпали и, как маленькие шарики, раскатились по разным углам. Он в ужасе проснулся и растерянно посмотрел по сторонам. Глаза были на месте. Братья дружно улыбались.

– Я должен поспать, – сказал Пол.

– Расскажи нам что-нибудь интересное, – попросил старший из братьев.

– Да, да, – подхватил младший, – расскажи нам сказку.

– О нет, – простонал Пол, – я очень устал. Кроме того, я не знаю никаких сказок.

– Зато я знаю множество интересных историй, – вмешался старик, – могу рассказать вам десять тысяч сказок.

– А мы хотим только одну, – сказал старший брат, – и чтобы ее рассказал англичанин.

– Я ужасно хочу спать, – сказал Пол по-английски. Увидев, что его не понимают, он напрягся и сообщил, теперь уже на языке Пушкина: – Я не могу по-русски. Плохо знаю. Пусть старик рассказывает.

– А мы хотим английскую историю, – не унимался старший брат. – Учти, мы все равно не дадим тебе спать, пока не расскажешь сказку.

Пол обреченно вздохнул.

– Позвольте мне хотя бы лечь. Лежа мне лучше думается. – Он лег и устало закрыл глаза. Братья уселись рядом на пол и приготовились слушать. Оскорбленный до глубины души старик забрался на свою койку, усиленно делая вид, что ему все равно.

– Рассказывай! – потормошил Пола старший брат. – Мы ждем.

– Ах, ну да… – Пол уже успел снова задремать. – Жил-был когда-то… – Странно, но он легко вспомнил фразу, с которой начинается большинство сказок. Что-то с ней было связано… русские курсы в время войны, истошно вопящий Роберт, которому часто снились кошмары… – Жил-был когда-то, – снова повторил Пол, но дальше дело не шло. – Нет, я не могу! – в сердцах воскликнул он. А на нижней койке довольный старик снова затянул печальную мелодию. Пол открыл глаза и увидел напряженные лица двух братьев. Они были так уверены в нем, что он просто не мог позволить себе обмануть их ожидания. И неожиданно он понял, что отлично знает, о чем будет рассказывать. Надо только постараться, чтобы сюжет не пострадал из-за слабого знания русского языка.

– Однажды давным-давно, – с воодушевлением начал Пол, – жили-были два царя, у каждого из которых было по большому царству. У них было много волшебников и умных советников. Цари обладали большой физической силой, можно сказать, были людьми могучими. Поэтому у них была мечта, свойственная всем сильным людям. Каждый из них хотел стать самым сильным человеком в мире. Оба знали, что эти желания у них одинаковые, поэтому каждый, каждый, каждый…

– Боялся?

– Да, они боялись друг друга. При каждом удобном случае цари демонстрировали свою физическую силу и свои возможности по части волшебства, но при этом не спешили вступать в единоборство друг с другом. Оба были прекрасно осведомлены о потенциале противника. А никакой разумный царь не захочет царствовать на опустошенных землях, независимо от того, свои это земли или земли соперника. Таким образом, очень долгое время ничего не происходило.

Пол несколько раз подряд сладко зевнул и начал засыпать. Ему даже сон приснился – красочный мультфильм – окончание придуманной им сказки, который он приготовился посмотреть, но не успел. Тяжелая рука старшего брата бесцеремонно растормошила его, вернув к действительности.

– Что? – вскинулся он.

– Сказку! – хором потребовали братья.

– Завтра утром первым делом надо будет сходить к моей жене в госпиталь, а потом станет ясно, когда мы сможем уехать. Думаю, я знаю, у кого можно будет занять немного денег.

Раздался громкий смех.

– Ты же говоришь по-английски, – сказал старший брат. – Рассказывай дальше!

– Ах, сказка… – Пол окончательно проснулся. – Так вот: эти два больших царства находились рядом друг с другом. Между ними был только крошечный участок земли, на котором стоял маленький домик. А в домике жил человек. В его доме были вещи, которые ему оставил отец, а тому, в свою очередь, дед, а деду…

– Прадед?

– Да, он самый. В общем, и так далее. Причем ни один из царей не мог сказать: «Ты живешь на моей земле», потому что, если бы это сказал один, то сразу же вмешался бы и другой, а значит, началась бы война. Поэтому человек был свободен. Над ним не было царя.

– А где он делал покупки?

– В обоих царствах. В одном он покупал одно, в другом – другое. Кроме того, в обоих царствах у него были как друзья, так и враги. Иногда друзья его спрашивали: «Какой образ жизни лучше?» Он отвечал: «Нет такого. В одних случаях хорош один, в других – другой. Все зависит от обстоятельств». Тогда друзья спрашивали: «А какой образ жизни самый лучший?» Он отвечал: «Тот, при котором все открыто: таверны, магазины, сердца и умы».

Пол ухмыльнулся, покосившись на разинувших рты братьев. Интересно, доходит до них смысл повествования? Понимают ли они, что такое открытое сердце? Или открытый ум? Или все это для них пустой звук? Но слушателями братья были благодарными, они не сводили с рассказчика внимательных глаз, и Пол заговорил снова:

– Так маленький человек и продолжал счастливо жить в убогой хижине со своими старыми вещами, свободой и мечтами. А тем временем в обоих царствах люди вовсе не были счастливы, они были охвачены страхом. Они боялись войны и нового волшебного оружия, которое способно смести оба царства с лица земли. Они спросили маленького человека: «Разве ты не боишься?»

Он ответил: «Да, все правильно. Человек должен чего-то бояться, к примеру, божественного гнева или конца света. Такой страх – источник жизни». Но люди ему сказали: «Это не настоящий страх. Не современный. Ты должен узнать, что такое современный страх». – У Пола язык отказывался ворочаться. Он боялся уснуть на половине фразы и пробормотал: – Все, я больше не могу. Конец вы услышите завтра. А теперь мне необходимо поспать.

Но братьев совершенно не устраивало такое решение. Как расшалившиеся дети, они настырно лезли к Полу, толкали его, царапали, дергали за рубашку.

– Сказку! – требовали они. – Что было дальше?

– Ох, – простонал Пол, – ему привели жену.

– Кто ее привел? Из какого она была царства? Как ее звали? Проснись же ты! – Братья принялись бесцеремонно трясти его.

– Не важно, откуда она взялась. Поскольку одно царство было зеркальным отражением другого. Между ними не было никакой разницы. Женщина отлично знала, что такое современный страх. Она хотела иметь защиту. Но от колдовства может защитить только колдовство. Поэтому она стала убеждать мужа поселиться в правом царстве. Почему не в левом? Кто его знает! Муж отказался. Он не хотел лишиться свободы даже ради ее любви. Тогда она заявила: «Ты – не настоящий мужчина, потому что не можешь защитить свою жену. Значит, ты – плохой муж. И я ухожу от тебя». – Пол настолько устал, что больше не мог говорить. Все вокруг плыло и покачивалось. Его обволакивал сон.

– И она ушла?

– Да.

– Куда?

– В одно из двух царств. Какая разница, в какое именно? Они же были одинаковые! – Пол несколько раз с усилием моргнул, надеясь еще на некоторое время вернуться к реальности и успокоить братьев, но тут неожиданно для самого себя он услышал странную, механическую музыку. Монотонные аккорды звучали в голове, причем звук с каждой секундой становился все громче, набирал силу. Пол рывком сел. Сна как не бывало.

– Что это было? – спросил он по-английски. – Что я говорил?

Братья засмеялись. Они ничего не поняли. А Пол чувствовал себя полностью проснувшимся и даже довольно бодрым, словно сказка заменила ему несколько часов полноценного сна. Кстати, а он действительно рассказал им сказку?

– Мне надо выбраться отсюда, – заявил он. – И немедленно.

С этими словами он слез с койки, подошел к двери камеры и громко закричал. Братья дружно засмеялись. Похоже, они решили, что этот англичанин появился в камере специально для того, чтобы их порадовать.

– Я передумал, – завопил Пол по-английски, – мне необходимо повидать жену.

Старик в пижаме вздрогнул и что-то пробормотал во сне. Братья подошли к двери, аккуратно отодвинули Пола в сторону и дружно забарабанили по ней кулаками. При этом они громко выкрикивали незнакомые Полу русские слова. Через некоторое время братья сменили тактику. Они запели торжественную песню, одну из тех, которые поют колонны демонстрантов, марширующих по Красной площади в ясный майский день. Металлическая дверь стала барабаном, а ритмичные удары по ней отбивали ритм марша. После второго припева послышались тяжелые шаги. Кто-то подошел. Братья деликатно отступили в сторону, чтобы дать Полу возможность рассмотреть появившееся в глазке лицо, которое ничуть не напоминало физиономию папаши Каллеиа, державшего радиомастерскую в Брадкастере. Пол сказал по-русски:

– Моя жена… Мне необходимо немедленно увидеть мою жену. Понимаете, меня никто не арестовывал. Сюда меня посадили только потому, что не могли поселить в гостиницу. Меня никто и ни в чем не обвиняет, поэтому я могу немедленно уйти. Выпустите меня, пожалуйста.

Отчетливо видные в глазке квадратные челюсти что-то жевали. Совершенно очевидно, неожиданный концерт прервал ужин охранников. На языке жестов и отдельных звуков, которым владеют полицейские всего мира, он весьма понятно объяснил, что, если арестант не успокоится и посмеет потревожить его еще раз, он войдет в камеру, и тогда всем мало не покажется.

– Я требую, чтобы меня немедленно проводили к товарищам Зверькову и Карамзину! – бушевал Пол. – Они в курсе дела. Иди и найди их! Не будь идиотом! Я хочу, чтобы мне предоставили возможность поговорить с вашими старшими офицерами.

– Тебе придется подождать до утра, ты что, не понял? И ради твоего же блага убери свою поганую задницу подальше от двери. Иначе я за себя не ручаюсь.

– У меня есть права! Хабеас корпус! Дайте мне телефон! Я буду говорить с британским консулом! Немедленно!

Так не следовало себя вести. Лицо охранника исчезло из глазка, а вслед за тем и глазок плотно закрыли со стороны коридора. Снова послышались тяжелые шаги. Теперь они удалялись. Наверное, туда, где еще не закончился ужин.

Что ж, утро так утро. К тому же оно уже не за горами. Пол уже не думал о сне. Он чувствовал себя бодрым и отдохнувшим. Слава богу, ему разрешили взять с собой в камеру чемодан. Настало время снова стать английским джентльменом.

Братья наблюдали за происходящим с неподдельным интересом. Один стоял, прислонившись к двери, другой, разинув рот, сидел на койке. Сперва Пол побрился (зеркало, крем, новая бритва), затем подстриг ногти (маленькие, но очень удобные ножницы). Затем старшему брату пришла в голову идея подстричь довольно сильно отросшие волосы Пола. Он сказал, что умеет это делать хорошо, поскольку долго практиковался у себя в колхозе, даже иногда брал за свою работу деньги. Он признался, что никогда не испытывал тяги к сельскохозяйственным работам, поэтому и занялся парикмахерским делом. Насколько Пол мог судить, рассматривая результаты его работы в маленьком зеркальце при тусклом освещении, получилось довольно неплохо. Затем Пол обтер лицо и шею носовым платком, который он предварительно намочил питьевой водой из кувшина, надел белую рубашку, коричневый галстук с вертикальной полоской кремового цвета (купленный в Риме на Виа Национале) и свой любимый летний костюм. Братья дружно ахнули, признав в нем настоящего английского джентльмена. Во всех деталях, грустно подумал Пол, кроме…

Самое интересное, что братья инстинктивно поняли, о чем он думает. Очевидно, они довольно часто руководствовались инстинктами и успели развить в себе эту способность.

Старик в пижаме громко храпел, лежа на спине. Братья осторожно залезли в приоткрытый рот. Можно, конечно, воспользоваться искусственной нижней челюстью целиком, но тогда придется выбить Полу все остальные зубы. Это долго, больно и вообще нежелательно. Кроме того, нижняя челюсть храпящего джентльмена может иметь другую форму и не подойдет Полу. Нужно только четыре зуба. Но из чего их сделать? Немного оконной замазки? Нет, вряд ли. Подождите-ка… Младший из братьев живо опустился на колени и начал выгребать мусор из-под коек. В конце концов он поднялся на ноги весьма довольный, держа в руке старую кожуру от апельсина. Из нее вполне можно вырезать нечто напоминающее временный протез. Внутренняя поверхность кожуры весьма схожа по цвету с зубами; пролежав неопределенное время под койкой, материал подсох и стал весьма прочным, да и слюна его не растворит. Пол не мешал братьям увлеченно орудовать ножницами и лезвием.

Позже он не мог сказать, в какой именно момент он отчетливо понял, что уже слишком поздно. Просто было такое чувство, что где-то очень далеко из домика на часах выглянула кукушка и прокуковала очередные полчаса. Ку-ку. О, этот мир, полный страха.

Глава 8

«Сегодня утром, когда меня разбудили, я почувствовала, что ты не придешь меня навестить. Я не виню тебя за это. Ты вовсе не обязан являться ко мне, как на службу. Кроме того, я отлично понимаю, что у тебя много дел. Ты должен продать, наконец, платья, чтобы сделать подарок нашей дорогой Сандре. Вот ведь мерзавка! Может быть, ты даже завел себе здесь женщину. Я же помню, как ты смотрел на ту грязную, прыщавую девицу, которую мы встретили в ресторане. Наверное, прикидывал, как бы затащить ее в постель? Хотя это вряд ли.

Я здесь не предаюсь мечтаниям, больше вспоминаю. Иногда мне даже кажется, что я смотрю отрывки из фильма длиною в целую жизнь. Нашу жизнь. Может быть, это из-за лекарств? Не знаю. Я видела нас, тебя и меня в Ричмонде, в той пивной, не помню только, как она называется. Ты еще опрокинул на пол кружку с пожертвованиями для больных раком, проказой или чем-то еще. Ты столкнул ее локтем на пол, все монетки рассыпались, и тебе пришлось долго ползать по углам и собирать их. Ты потом с трудом отдышался. Ты всегда был неповоротливым, пожалуй, даже неуклюжим, но я не обращала на это внимания. Ты всегда обладал некой изысканностью, я бы даже сказала аристократизмом. Мне казалось, что твоя неловкость вызвана лишь тем, что тебе никогда и ничего не приходилось делать своими руками. В первые педели нашего знакомства я считала тебя отпрыском древнего дворянского рода, который вынужден работать в магазине, поскольку предки растранжирили фамильное богатство. У тебя были очень аристократические руки: узкие, с длинными тонкими пальцами и ухоженными ногтями. Твой голос мне тоже сначала показался очень благородным. Видимо, потому, что я слишком плохо знала англичан.

Так вот, после нашего знакомства в той пивной были исполненные романтики прогулки по реке, величавые лебеди, маленькие пароходики, плывущие в сторону Вестминстера, плакучие ивы. Только все это было насквозь фальшивым, ненастоящим, как театральный спектакль или кинофильм. Так не могло быть всегда. Было же и другое время, когда жизнь была настоящей, подлинной. Хотя, возможно, его убила война. Не знаю… Когда я приехала в истерзанную войной Европу, все мои знания о ней были почерпнуты из книг, которые я нашла в библиотеке моего отца. То есть это были или элегантные истории Поупа, или безрадостные повествования Диккенса. Кажется, я даже начала стыдиться своего отца и его лекций. Он напоминал мне человека, который учит других технике секса, при этом ни разу не переспав с женщиной. В общем, я должна была все увидеть и понять сама. Думаю, подсознательно я всегда искала мать.

Милая старушка Англия! Это единственная страна в мире, где существует Общество по защите детей от насилия и жестокости. Я вспоминаю «Веселую Англию», спектакль, поставленный на нашей любительской сцене в 1940 году. Тогда все в Америке очень переживали, что Англии приходится в одиночку противостоять силам зла. Сборы от этого спектакля должны были пойти на благотворительные цели, кажется, для англичан собирались отправить какие-то товары. Но когда я захотела положить голову на грудь этой милой старушки, из нее с громким пшиком вышел воздух и передо мной оказались лишь два сдувшихся воздушных шарика.

Нет, я не хочу сказать ничего плохого. Временами бывало весьма забавно, а иногда и просто волшебно. Но мне всегда приходилось помнить, что Хэмптон-Корт и Твикенхем созданы вовсе не моим отцом, а лондонский Тауэр существует в действительности, а не только на страницах романов из его библиотеки. Правда, в Суссексе присутствие отца не слишком ощущалось. Киплинг и Честертон никогда не фигурировали в его лекциях. Кроме того, здесь было море, дюны, пивные и очаровательные церквушки. Я полюбила все это, несмотря на то что всегда находились люди, посмеивающиеся надо мной и называющие меня янки. Эти ничтожные людишки просто не понимали, что никто им не давал права насмехаться над другими людьми.

Мы с тобой оба угодили в одну и ту же ловушку. Но очарование прошло, и что же дальше? Пойми, я не собираюсь предъявлять тебе обвинения и выяснять отношения. Просто мне кажется, что единственный приемлемый для тебя способ существования – стать, образно выражаясь, чьей-то идеей. Ты не желаешь заниматься житейскими вопросами. Мужчины в наше время вообще не хотят заботиться о хлебе насущном. Они стремятся жить в свое удовольствие, проводить время с друзьями, многочисленными бедными Робертами, и при этом не иметь никаких обязательств. Что же тогда делать нам, бедным женщинам?

Беда в том, что ты не желаешь жить полной жизнью. Ты хочешь сбросить с плеч груз ответственности и спокойно ожидать конца, продавая тем временем старую мебель и прочую рухлядь, чтобы иметь возможность покупать себе леденцы и карамельки. Причем будешь очень осторожным, чтобы, не дай бог, этот конец не приблизить.

Знаю, мне не следовало все это говорить, но пойми, я тоже имею право на человеческие чувства. Мне необходимо хоть немного любви, тепла, безопасности. Я так долго этого ждала! Но поверь, я и представить себе не могла, что мне придется приехать сюда, на восток, чтобы все это отыскать. Конечно, может быть, я опять совершаю ошибку, как это получилось с Сандрой, но мне кажется, что нет. Сандра – крайне легкомысленная особа. В любых ситуациях она вела себя как ребенок, который не желает играть на рояле самостоятельно, а только нажимает те клавиши, которые ему показывают. До Сандры было еще две женщины, но я не назову тебе их имен. Да это и не важно. Но я никогда и ни с кем не чувствовала себя в безопасности, понимаешь? Никогда не ощущала, что кто-то думает обо мне, защищает меня от злобного, враждебного мира.

А теперь у меня есть Соня, доктор Лазуркина. Я правильно пишу ее имя? Но дело даже не в Соне, а в том, что она имеет за собой крепкий и основательный, надежный тыл. Я вовсе не имею в виду советскую политическую систему и коммунистическую партию. К коммунизму я отношусь так же, как всегда. К тому же я считаю, что политическая система не оказывает серьезного влияния на жизнь маленького человека, такого, как я. Все, с кем я здесь успела познакомиться, кажутся мне вполне счастливыми и довольными жизнью. Никто не дрожит от страха и не вскакивает по ночам в холодном поту. Мне жаль политиков, писателей, учителей, живущих на Западе, которые начинают оплакивать сами себя при одной мысли о том, что они могут оказаться в коммунистическом государстве. Но я не слишком о них беспокоюсь. Не мое это дело. За Соней стоит большая Любовь, а вовсе не материальные ценности и политическая система. Именно Любовь дала этим людям силу выстоять во время всех исторических катаклизмов, пережить войны, страдания, голод, разруху и ужасающую нищету. Мне кажется, Любовь – это понятие, исчезнувшее у нас на Западе, во всяком случае в Англии и в Соединенных Штатах. Там имеется слишком много совершенно необременительных вещей, с успехом ее заменяющих.

Получилось так, что Соню переводят в город Ростов, который расположен на северном побережье Азовского моря. Я видела его на карте. Это ее родные места. Сонина мать живет в Симферополе или где-то неподалеку от него. Это в Крыму. Мне все еще необходимо находиться под ее наблюдением. Хотя, должна признаться, сейчас я чувствую себя хорошо, только устала очень. Но мы уезжаем вместе. Все получилось достаточно быстро, потому что у Сони еще с прошлого года остался неиспользованный отпуск, который она сейчас взяла. Мы уезжаем сегодня, самолет улетает вечером. Я спросила, как я должна заплатить за лечение, но она мне объяснила, что у них медицинское обслуживание бесплатное. Что же касается оплаты билетов, питания и всего остального, когда я совсем поправлюсь, то смогу читать лекции, если захочу. Сопя говорит, что лекции на английском языке о жизни на Западе будут пользоваться большим успехом. Но она считает, что я не должна так далеко загадывать, главное для меня – окончательно выздороветь. Я уже говорила, что чувствую себя неплохо, но ей виднее, она все-таки врач. Еще она сказала, что я должна обратиться к властям с просьбой о предоставлении мне политического убежища, но я пока этого не сделала, поскольку не очень хорошо понимаю, что это такое.

Не хочу сидеть на шее у Сони, поэтому мне бы хотелось иметь собственные деньги. Думаю, я имею право на часть нашего общего имущества, ведь именно на мои деньги ты в свое время открыл магазин. А пока ты бы мог дать мне часть денег, вырученных от продажи платьев. Половину, к примеру. Думаю, это будет справедливо. После того, как Сандра со мной обошлась, я потрачу эти деньги без малейших сомнений. Соня предложила, чтобы ты перевел деньги на ее счет. Это сделать очень просто: в Ленинграде имеется Госбанк, Сонину фамилию и место работы ты знаешь. Деньги дойдут до меня очень быстро.

Мне никогда не нравилось, что у нас с тобой один паспорт. По этой причине сейчас у меня могли возникнуть большие сложности. Но я проявила удивительную дальновидность и сохранила свой старый американский паспорт. Разумеется, срок его действия давно истек, но я полагаю, что смогу решить эту проблему в здешнем американском консульстве. Так что у меня все хорошо. Соня присматривает за мной, с документами проблем не будет. Когда я решу вернуться в Англию, я дам тебе знать. Но сейчас я не сообщаю тебе свой адрес: не хочу, чтобы ты вмешивался.

Ты не должен обо мне беспокоиться. Я нахожусь под наблюдением квалифицированного врача – Сони. Она знает лучше, чем мы с тобой, что нужно делать. Кстати, если не кривить душой, я уверена, что ты отлично обойдешься без меня. Но ты должен пообещать мне заботиться о Пинки и не давать ей холодного молока. Она любит слегка подогретое молочко, в которое добавлено немного сахара. А если Пинки захочет спать в нашей постели, не смей сгонять ее. Мне бы хотелось, чтобы ты прислал сюда кое-что из вещей, но все зависит от того, на какое время я останусь в Советском Союзе. (Я начала изучать русский алфавит и уже могу написать свое имя.) Не волнуйся. Со мной все будет в полном порядке. Я в этом совершенно уверена. Знаешь, забавно, но я чувствую, что я дома. Причем это не тот дом, который у меня был, а тот, который я хотела иметь. Береги себя, дорогой. С любовью – твоя Белинда».

Глава 9

– Ну и ну, – протянул Мэдокс, возвращая Полу письмо. – Впрочем, пусть катится на все четыре стороны. Между прочим, будь она моей женой, я бы ни за что не позволил ей вернуться. Правда, я никогда не был женат, да и не собираюсь. Это мероприятие не для меня.

Пол лежал на кровати Мэдокса и никак не мог отдышаться. Утро было ужасным. Весь долгий путь до гостиницы «Европа» ему пришлось проделать на своих двоих, поскольку у него не было денег не только на такси, но даже на трамвай. Когда же он добрел до отеля, оказалось, что на дверях всех без исключения лифтов висят стандартные таблички «Не работает», и наверх ему тоже пришлось тащиться пешком. К тому же, добравшись, наконец, до «Европы», Пол начисто позабыл имя секретаря бесполого Дока. Чувствуя себя совершенно несчастным, он долго мерил шагами просторный, но неопрятный вестибюль. Безжалостный солнечный свет, казалось, нарочно обращал внимание посетителей на грязь и убогость. В солнечных лучах отчетливо виднелась висящая в воздухе пыль, словно небесное светило заодно и выбивало ее из потертых ковров и старой мебели. В вестибюле сидели разные люди. Лысый человек с совершенно несчастным выражением лица читал «Daily Worker». Очевидно, других английских газет здесь не было. Трое престарелых финнов сосредоточенно о чем-то размышляли. Может быть, они тоже хотели вспомнить, как зовут Мэдокса?

Пол сложил письмо, потом снова развернул его. Оно было довольно толстым, поэтому не желало складываться в три раза, к тому же еще и мешало в кармане. Повинуясь внезапному порыву, Пол брезгливо выбросил его в корзину для мусора.

– Нет, подождите, – сказал Мэдокс и извлек письмо, упавшее между пустыми сигаретными пачками и двумя бутылками от виски. – Вы обязательно должны это сохранить. В качестве доказательства. Я бы назвал ее поступок дезертирством.

Он разгладил письмо и начал снова его перечитывать. Мэдокс был одет в шелковую пижаму в мелких цветочках. Пол недавно где-то видел очень похожие обои. А на его комнатных тапках красовались большие меховые помпоны.

– Где она тут пишет о втором паспорте?

– Что вы имеете в виду?

Мэдокс подошел, сел на кровать и пристально взглянул на Пола. Его искренние глаза цветом напоминали мочу.

– Вы что-то говорили о деньгах?

– Ей нужно немного денег. То, что она здесь пишет насчет моего магазина, правда. Кроме того, она все еще моя жена, и я чувствую определенную ответственность. Мне невыносима даже мысль о том, что я оставлю ее нищей в чужой стране.

– А-а-а, – протянул Мэдокс и сжал левую лодыжку Пола, – не волнуйтесь, женщины умеют позаботиться о себе. Зачастую даже лучше, чем мужчины. Я думал о другом, вы же хотели привезти немного денег домой, – он придвинулся ближе, – кажется, именно такова была цель вашей поездки. Ну и как вы решили вопрос с местной полицией?

– Нормально, – вздохнул Пол, – мне даже показалось, что Карамзин облегченно перекрестился, когда сегодня утром заглянул ко мне в рот.

– Однако чему же тут радоваться, – удивился Мэдокс, удостоверившись в отсутствии нижних передних зубов во рту у Пола.

– Это долгая история, – пустился в воспоминания Пол. – В камере со мной сидели два парня. Хорошие ребята, честные ремесленники. Они соорудили мне временный протез из апельсиновой кожуры. Если не присматриваться, он выглядел вполне прилично. Но только я его потерял, когда бежал.

– От кого вы бежали?

– Не от кого, а куда. В больницу. Я уже знал, что случилось. Когда мне передали письмо, я уже точно знал, что в нем написано.

– Интуиция, – глубокомысленно сообщил Мэдокс. – Это бывает. Док вообще демонстрирует чудеса по этой части. Только у меня никогда не получалось ничего подобного.

– Зверьков, – продолжал рассказывать Пол, – сообщил, что звонил в больницу. Ему сказали, что там находилась на излечении миссис Хасси. Очевидно, это было сразу же после того, как они уехали. Будь проклята эта женщина!

– Имейте в виду, – сказал Мэдокс, – не исключено, что она все еще в Ленинграде. Милуется со своим доктором где-то в укромном уголке. Мне кажется, так быстро уехать они не могли. Хотя в Крыму сейчас великолепно, – мечтательно добавил он.

Пол решительно сел на кровати, но Мэдокс не дал ему встать. Он вцепился в лодыжки Пола поистине бульдожьей хваткой.

– Черт возьми! – воскликнул Пол. – Я возвращаюсь в эту чертову больницу! Почему меня все время обманывают! Все, кому не лень, делают из меня идиота! – Благой порыв быстро прошел, с ним улетучилась и злость. Пол тяжело вздохнул и без сил опустился на подушку. Как же он устал!

– Успокойтесь, – мягко проговорил Мэдокс. – Где бы она ни была, вы уже ничего не сможете изменить. Оставьте ее в покое. Пусть живет, как хочет.

– Эти ублюдки промыли ей мозги!

– Ну и что? Ничего не поделаешь. Лучше расскажите мне подробнее, чем закончились ваши дела с полицией.

– Они сказали, что забронировали места для меня и моей жены на теплоходе «Александр Радищев», который отходит сегодня вечером. Его маршрут – Хельсинки, Росток, Тилбери. Мне осталось только предъявить наши обратные билеты с открытой датой. Напоследок полицейские были очень милы. Они посоветовали мне впредь не делать глупости. – Пол смешно нахохлился и зашмыгал носом.

– Перестаньте, – прикрикнул Мэдокс, – я ведь тоже могу врезать.

– Ну вот, – захныкал Пол, – и вы туда же. В этой стране витает дух насилия. Ну что же вы, бейте, не стесняйтесь.

– В какой-то степени вы правы, – сказал Мэдокс уже спокойнее, – они тут как дети. Сначала дерутся, потом плачут. Пообщавшись с этими людьми, невольно начинаешь вести себя так же. Приходится следить за собой. – Он напряженно задумался, продолжая крепко держать Пола за ноги. – И с подарками тоже забавно получилось. Думаю, вы согрели достаточно большое число русских сердец, устроив показательное выступление с бесплатной раздачей платьев.

– Откуда вы знаете?

– Вашу благотворительную акцию бурно обсуждали здесь в отеле. Если бы их «Правда» была нормальной газетой, а не органом партийной пропаганды, в ней сегодня непременно появилась бы соответствующая статья. Сам-то я не очень хорошо читаю по-русски. Зато Док может. Док может все. Исключительная личность. Так как, вы говорили, называется ваше судно?

– Какое еще судно? Ах, ну да… «Александр Радищев».

– Странные у них все-таки имена, вы не находите? Конечно, к ним постепенно привыкаешь. Как, кстати, фамилия того типа, из-за которого вы схлестнулись с их музыкантами на судне?

– Опискин.

– Название судна напоминает редиску, а у этого фамилия просто неприличная. Только они этого не замечают. Скажите, а почему этот Пис – как-его-там-дальше – так много для вас значит?

– Послушайте, – Пол постепенно начинал терять терпение, – я пришел сюда, чтобы попросить взаймы немного денег. К сожалению, без этого я обойтись не могу. Но я вовсе не собираюсь вести беседы об Опискине.

– Опискин, Опискин, – забормотал Мэдокс, прикрыв глаза, – я должен помнить это имя. Что же касается, как вы говорите, небольшого займа, думаю, мы можем сделать кое-что получше. Но сначала вы должны рассказать мне все об Опискине.

– Вот второй билет, – сказал Пол, – моей жене он теперь не нужен. Его можно вернуть, но не здесь. В Лондоне. А мне нужно всего несколько фунтов.

– Опискин, – настойчиво повторил Мэдокс.

– Опять, – простонал Пол, но, похоже, смирился. – Это был любимый композитор моего лучшего друга, ныне, к несчастью, покойного. Я собирался продать платья, чтобы помочь его вдове. Вот и все. Но ситуация вышла из-под контроля. И моя поездка в Ленинград сопровождалась таким количеством неприятностей, что я до сих пор не могу из них выпутаться.

– А теперь позвольте мне взглянуть на ваш совместный паспорт, – резко сказал Мэдокс.

– Знаете что, – разозлился Пол, – если вы не хотите мне помочь – не надо. Можете больше не беспокоиться. Но если вы собираетесь втянуть меня в какой-нибудь сомнительный бизнес…

Мэдокс больше не слушал. Он быстрыми и точными движениями обшаривал карманы пиджака, который Пол сиял, перед тем как лечь, и повесил на спинку кровати.

– Вот он где, – удовлетворенно заявил он, вытаскивая маленькую книжицу, удостоверяющую личность Пола, – а вы неплохо выглядите, – сообщил он, мельком взглянув на фотографию, – а ваша супруга – настоящая красавица.

– Не понимаю, что вы хотите…

– Помочь, – улыбнулся Мэдокс, – только помочь. Так что вы еще знаете об Опискине?

– Я немедленно иду к консулу, – сказал Пол, принимая вертикальное положение. – Именно туда следовало отправиться сразу. Прощайте, я ухожу, и спасибо за… ничего. – Он наклонился и начал аккуратно разглаживать помявшиеся брюки.

– Вы идете к Доку, – сказал Мэдокс, произнося слово «Док» так, что оно звучало с большой буквы «Д», – только не немедленно, а через несколько минут. Сейчас Док еще в постели. Ночь была слишком напряженной. Док помогает людям, а это зачастую является тяжелой работой, как вы, несомненно, знаете, а может быть, и не знаете. Док вам обрадуется, я в этом уверен. Подождите, пожалуйста, здесь. Всего пять минут. После чего вы сможете предстать пред светлые очи Дока. А пока угощайтесь. – Мэдокс сделал рукой приглашающий жест и открыл дверцу бара, за которой стояли сверкающие чистотой стаканы и многочисленные бутылки. – Льда нет, но, если бы мы имели все, что хотели, было бы скучно. Не стесняйтесь, травитесь на здоровье. Я вернусь через пять минут. Опискин, – сказал Мэдокс и покинул комнату.

Пол не нашел в себе сил отказаться от дармовой выпивки. Он налил себе почти полный стакан виски и принялся мерить шагами комнату, чувствуя полную неспособность думать о чем-то серьезном. Перед его мысленным взором снова замелькали карты. Этакий оригинальный пасьянс. Здесь мистер Хасси в образе королевы, а там – валета, у каждого в руках антикварные вещицы. А вот мистер Хасси склоняется в изящном поклоне перед своим антикварным магазином. Только абсолютно пустым, пустым, пустым. Боже правый! А вот и джокер с удивительно знакомым лицом… Пусть она идет своей дорогой, друг мой. Мне она никогда не нравилась. Надеюсь, она будет счастлива. Но однажды ночью она проснется, испытывая мучительную боль, причем вовсе не оттого, что приближаются критические дни. Она будет испытывать угрызения совести. И обязательно захочет вернуться. Вот тогда ее будет подстерегать пренеприятнейшая неожиданность. «Он уехал, уехал, милая леди, и никто не знает куда. Он продал свой магазин и отбыл в неизвестном направлении. И никому не оставил адреса. Говорят, куда-то за границу. Его сердце было разбито, и он отправился искать место, где сможет начать новую жизнь…»

Разбито? Это еще мягко сказано. Полу не очень понравилось виски безо льда. Он поставил стакан и сделал большой глоток из бутылки, имеющей причудливую форму и многообещающее название: «Старуха Смерть». У него сильно дрожали руки, но он не обратил на это особого внимания. От напряжения еще и не такое бывает. Бутылки мелодично звенели, ударяясь друг о друга. Похоже на колокола Опискина.

Вернулся довольный Мэдокс.

– Я все устроил, – сообщил он. – Док примет вас немедленно. С Доком можно повидаться и в таком виде, – сказал он, окинув Пола критическим взглядом, – а к вечеру вы придете в норму. Вам необходимо только как следует отдохнуть. Вы у нас еще будете героем.

– Мне нужна всего лишь небольшая сумма взаймы, – устало повторил Пол, – больше ничего.

Мэдокс твердой рукой подтолкнул его к выходу. Очень старенькая бабушка медленно подметала длинный, похожий на пенал коридор. Для этой операции она использовала большую уличную метлу. Комната, в которую они направлялись, оказалась совсем рядом. Чуть дальше находился стол дежурной по этажу, на котором Пол успел разглядеть несколько семейных фотографий в простых рамках. Мэдокс негромко постучал в массивную, дубовую и очень уж империалистическую дверь. Знакомый голос пропел разрешение войти. Что они и сделали.

– Как же, как же, я прекрасно помню это лицо. Конечно, это же наш друг – турист. Ну, не совсем турист… Точнее, совсем не турист, не правда ли? Что ж, правда – весьма дорогой товар. Он не в ходу между незнакомцами. Но теперь мы вроде бы уже познакомились, можно и открыть некоторые карты.

Странное существо, с которым Пол имел удовольствие познакомиться на судне, восседало на кровати, облаченное в изысканную парчовую блузу. Кровать была не лучше, чем та, что стояла в комнате Мэдокса, только ее изголовье было украшено выпуклым и позолоченным изображением херувима, выполненным в стиле рококо, а изящное кружевное покрывало придавало ей некоторое сходство с алтарем. На столике рядом с кроватью стоял поднос с завтраком. На полу лежала газета, оказавшаяся сегодняшним номером «Таймс», причем она была аккуратно сложенной и неизмятой, словно ее только что доставили. Пол знал совершенно точно, что это невозможно, и призадумался, стоит ли верить собственным глазам. Его (или ее) артритные пальцы сжимали небольшую книжонку, которая вполне могла сойти за молитвенник, но оказалась унесенным Мэдоксом паспортом. Пол не мог отвести взгляд от величественной, гордо посаженной головы с пышной гривой седых волос, полностью лишенной каких бы то ни было признаков пола. Этакий апокалипсический орел-ястреб-лев.

– В долг, мне необходимо немного денег в долг, – жалобно простонал Пол, – пожалуйста.

Просьба была проигнорирована.

– Сигарету, Мэдокс, и стул для нашего попутчика-филантропа. – Приказания были краткими и точными. – Время дорого, не стоит его терять.

Усевшись рядом с кроватью, Пол с любопытством огляделся. В углу стояло инвалидное кресло, на котором не было ни обычных пледов, ни подушек. Оно было закрыто специальным, тщательно подогнанным чехлом. Пол интуитивно почувствовал, что оно имеет какое-то таинственное назначение. Каркас кресла и ободы колес были полыми. Выдохнув очередную порцию ароматного дыма, Док сказал (или сказала) Мэдоксу:

– Думаю, теперь тебе известно, что надо делать.

– Но есть же еще и ужин, – сказал Мэдокс, – да и пакетами надо заняться. – Он указал на аккуратно уложенный у стены небольшой штабель из свертков самых разнообразных размеров: одни были очень маленькими, другие – плоскими и прямоугольными, последние, очевидно, были завернутыми в бумагу книгами.

– Об этом не стоит беспокоиться, – существо в постели олицетворяло спокойствие, – обслуживающий персонал в этом отеле тоже должен работать.

– Хорошо, – ответил Мэдокс и подмигнул Полу, – скоро увидимся. Тогда и поговорим о товаре на экспорт. – Полу показалось, что Мэдокс не вышел из комнаты, а растворился в воздухе.

– Я вижу, вас заинтересовали эти свертки. – Голос Дока был сильным и молодым. – Думаете, что Санта-Клаус немного ошибся, перепутал сезон и уже принес детям подарки? Если да, то вы почти угадали.

– А что он говорил о товаре на экспорт?

– Наш Мэдокс любит шутить. Он – человек безусловно полезный, преданный, но большой шутник. Так вот, продолжим. То, что вы видите, это действительно подарки. Но не для детей. Во всяком случае, их предполагаемые получатели себя таковыми не считают. Эти книги в невзрачной упаковке – вовсе не школьные учебники. Как вы думаете, зачем мы здесь – вы, я, Мэдокс? Дать людям то, что они хотят. Ничего больше. А взамен нам нужны только деньги. И не наше дело решать, хорошо или плохо то, что они желают, – леденцы, марихуану, лакричные палочки, «Дейли Миррор», пластиковую посуду, романы мистера Пристли, непристойные открытки, кокаин – мне надо продолжать? Мы все – вы, я, Мэдокс – верим, что у людей должна быть свобода выбора. Поэтому мы здесь. Конечно, мы можем сделать немногое. Мы не можем осуществить смену политического режима в стране, обеспечить всех желающих машинами «бентли», биде или молодыми слонятами. Но мы имеем возможность снабдить людей разумным ассортиментом товаров, которых у них нет. Мы хотим дать им немного свободы. Причем мы не являемся ни альтруистами, ни идеалистами. Ад и рай, хлеб насущный и яд – понятия не однозначные, они часто достаточно близки, а зачастую даже могут поменяться местами. То, что для одного – благо, для другого – страшное зло. Поэтому мы не забираемся в высокие материи и не оперируем категориями добра и зла. Мы делаем деньги. Все остальное нас не интересует.

– Деньги, – снова завел шарманку Пол, – именно за этим я и пришел. Мне необходима небольшая сумма в долг. Очень маленькая. Я не могу доехать отсюда до порта даже на трамвае и купить самых дешевых сигарет. Кроме того, и дома мне придется брать такси. Я же не прошу много. Всего пару фунтов.

– Несчастный… – Жалобная просьба Пола осталась незамеченной. – Судя по состоянию вашей полости рта, новая Россия оказалась вам не по зубам. Только люди, подобные мне, могут выжить здесь.

– А как же «Англорусс»? – Пол, несмотря на отвратительное настроение, неожиданно почувствовал заинтересованность. – Притворство? Лицемерие?

– Ах да. Сегодня мы проводим наш традиционный летний ужин. Жаль, что вы не сможете его посетить. Каждый гость получит небольшой подарок. Видели бы вы, как они всегда радуются, получая даже самый бесполезный сувенир! А здесь их ожидают приятные сюрпризы: книга с красивыми иллюстрациями, упаковка нюхательного табака, для этой леди – коробочка изысканного чая, для того джентльмена – сигареты, которых здесь днем с огнем не достанешь. В этой стране все встало с ног на голову, с тех пор как ликвидировали царя и его семью. Это у них теперь такой новый, модный термин – ликвидировали. Бедный старина Распутин с его грязными… Именно в те времена проявилось истинное очарование этой страны. В ресторанах можно было отведать изысканную французскую кухню, желающие могли совершить комфортабельное путешествие из Петербурга в Москву, подумать только, самовары, меховые муфты и земля, покрытая чистейшим белым снегом! Как это было прекрасно! Иногда, когда Мэдокс собирает плату, так сказать, ответные дары, будем их так называть, он получает не деньги, а настоящие сокровища, например иконы. Поневоле вспомнишь, что когда-то эта страна была великой империей.

– Все это чрезвычайно интересно, – сказал Пол, – но…

– Приятно слышать, что вы находите мои слова интересными, бедный беззубый мальчик. В создавшейся ситуации вы являетесь не более чем жертвой. А теперь мы переходим к той роли, которая отводится вам в этой совершенно безвредной и не слишком доходной работе, которую мы здесь делаем. Мы вполне обоснованно можем называть себя филантропами. Разве филантроп ожидает награды за свою деятельность? Давать людям то, что они хотят, разве это само по себе уже не является наградой? Весьма благородная цель жизни, согласитесь.

– Не всегда, – сказал Пол.

– Не всегда, – повторил Док, – но если, скажем, человек по имени Опискин имеет одно-единственное желание – спастись от жизни, в которой он испытывал только притеснения, причем у него имелись средства и возможности… Я ясно выражаюсь?

– Опискин мертв, – вставил Пол.

– Опискин мертв, – согласился Док. – Музыкант Опискин умер несколько лет назад. О его смерти ходило множество слухов. Рак прямой кишки – вот официальная причина смерти. (Ах, незабвенный Клод Дебюсси, он на самом деле умер от этой же болезни: жизнь, отданная красоте, закончилась болью, вонью и хаосом. Мне посчастливилось познакомиться с ним в Париже.) Я не зря сказал, что это официальная версия, потому что у каждого, кто знал его при жизни, есть основания подозревать совсем другие причины смерти. Но как бы там ни было, Опискин мертв. Но это Опискин-отец – а как насчет Опискина-сына?

– А я и не знал, что у него есть сын, – сказал Пол, – я многого о нем не знал. Это мой бедный, ныне покойный друг увлекался музыкой Опискина.

– Ах да, Мэдокс рассказывал мне что-то об этом. Вам не кажется, что у моего Мэдокса довольно оригинальная манера речи. Обезоруживающая, пожалуй, даже натуральная. Вы говорили об Опискине (поверьте, я помню), потому что были преданы памяти друга. Конечно, конечно. Это делает вам честь. Замена одного лица другим – это выражение теперь часто появляется в печати, причем в самых разных контекстах. Если быть кратким, то дело обстоит следующим образом: сын Опискина живет здесь, в Петербурге, со своей тетей. Причем пребывает в вечном страхе услышать ночью стук в дверь, увидеть ожидающую черную машину, ощутить сопровождаемые пьяным смехом удары тяжелых кулаков и в итоге закончить свои дни в тюремной камере. Это похоже на греческую трагедию: весь род Опискиных должен быть полностью уничтожен. И тут появляетесь вы с паспортом на двоих. Это как с двуспальной кроватью, у которой используется только одна половина. Согласитесь, что не использовать вторую просто грех. Вы приехали сюда с женой (которую я, кстати, не имел удовольствия видеть на борту этого ужасного корабля. Я полагаю, судя по фотографии, она должна быть очень милым человеком), а теперь собираетесь вернуться назад без своей второй половины.

– Все произошло независимо от моего желания, – пожал плечами Пол, – я вынужден возвратиться домой один. И кстати, мне не совсем понятно, что именно я могу сделать для молодого Опискина. Чего, собственно говоря, вы от меня ждете? Я пришел к вам всего-навсего занять небольшую сумму денег.

– Давайте говорить не о займе, а об оплате за оказанную услугу. Ну, скажем, пятьсот фунтов наличными вас устроит? Под моей кроватью стоит металлический ящик, вы можете взглянуть на деньги, если хотите.

– Но что я должен сделать?

– Сейчас Мэдокс уже, наверное, связался с юным Опискиным. Хотя, конечно, мой верный секретарь всегда непозволительно долго одевается и прихорашивается. Кстати, композиторского сынка зовут Алексей, а по отчеству он Петрович.

– Еще один Алексей на мою голову, – вздохнул Пол.

– Вы можете назвать его как вам будет угодно. – Старческая физиономия расплылась в улыбке. – Муж имеет право обращаться к жене как-нибудь уменьшительно-ласкательно. Вам, наверное, больно будет называть его настоящим именем вашей сбежавшей супруги. Вы уже и так достаточно натерпелись в этой поездке.

– Фантастика, – сказал Пол.

– О, – парировал Док, – в нашей жизни нет ничего невероятного. Даже сказки, доложу я вам… что-то я отвлекся. Мэдокс позаботиться обо всем. Должно быть, молодому Опискину придется носить вещи его тети: хотя что-то другое, более западное, подошло бы больше.

– Мэдокс, – пробормотал Пол, вспоминая сделку, заключенную несколько дней назад, – позаботится обо всем. Но, – он добавил, – я ни минуты не сомневаюсь, что…

– К счастью, он отрастил волосы вполне достаточной длины, чтобы выглядеть пристойно. Вы даже не представляете, мой мальчик, какое благое дело совершаете. – Док зевнул (или зевнула). – Мэдокс иногда умеет творить чудеса. Он обеспечит вам каюту люкс на «Александре Радищеве». Вместе вы направляетесь в Хельсинки. Там у него друзья. (Еще один зевок.) Из Хельсинки вы уже в одиночестве полетите в Лондон. Пятьсот фунтов – ваш гонорар. Кроме того, вам, разумеется, оплатят все непредвиденные расходы.

– Я не собираюсь этого делать, – сказал Пол.

– Россия, – мечтательно сказал Док, – мне кажется, нам надо двигаться дальше, на восток. Я имею в виду Мэдокса и себя. Я больше не могу выносить бесконечные категории, классификации и противоположности. Добро и зло, мужчины и женщины, плюсы и минусы… Надоело! В Европе жить невозможно, а Россия теперь стала самой европейской из всех.

– Нет, я не стану этого делать, – заявил Пол.

Глава 10

В комнате Мэдокса шло свадебное пиршество. Энергичный пожилой официант в пенсне и теннисных туфлях уставил небольшой стол местными яствами. Здесь был московский борщ (бледная копия своего украинского собрата), черный хлеб, консервированные крабы и салат из огурцов со сметаной. Благодаря неослабным усилиям Пола Мэдокс уже лишился значительной части своих запасов виски. Но это не помогло несчастному антиквару смириться с существованием неприглядной личности, сидевшей напротив него за столом и поглощающей пищу с аппетитом отработавшего целый день на пашне крестьянина. При этом он еще и громко чавкал. И это сын великого композитора? Невероятно!

– Милая, милая, – громко проговорил Пол. Для практики. Юный Опискин тут же перестал жевать и испуганно взглянул на него. – Ты должен привыкнуть к моему голосу, – назидательно сказал Пол. – И постарайся сделать вид, что ты понимаешь английский, черт бы тебя побрал.

– Спокойно, – сказал Мэдокс, – не надо эмоций. Все равно вам придется временно полюбить друг друга.

Пол тяжело вздохнул и похлопал себя по груди. Во внутреннем кармане лежали пятьсот фунтов. Вернее, не вся сумма, но большая ее часть. Пол рассовал деньги по разным карманам. Так ему казалось надежнее. Он снова посмотрел на молодого Опискина и заставил себя улыбнуться. Это оказалось труднее, чем он рассчитывал. Они еще не привыкли друг к другу. Опискин-сын был одет в дрилоновое платье, которое Пол продал Мэдоксу, кроме того, на нем было грубое нижнее белье, купленное в соседнем магазине. В таком же, надо полагать, ходили все русские женщины. На ноги ему обули нечто, весьма напоминающее хирургические бахилы, и сильно поношенные босоножки на толстом стоптанном каблуке. Груди соорудили из тряпок, но левая грудь получилась несколько больше и (словно поэтому) немного ниже. Молодой Опискин обладал внушительной комплекцией, толстой шеей и поросшими густой растительностью толстыми руками, которые, несмотря на все старания Мэдокса, не удалось выбрить чисто. Юноша явно не унаследовал изящества, которое бедный Роберт находил в музыке его отца. А его физиономия, обрамленная жесткой проволокой волос, была настолько мужской, что всякий раз при взгляде на нее у Пола начинало ныть сердце. Фотографию на паспорте уже заменили, причем сделали это весьма квалифицированно. Пол, как ни старался, не нашел к чему придраться. Всякий раз, вспоминая о новой фотографии, которая заменила очаровательное личико Белинды, Пол ощущал злорадное удовлетворение. Это была его маленькая месть за ее побег. Видела бы Белинда свою преемницу!

Только одно заставляло Пола проявлять снисходительную доброжелательность к своему неожиданному спутнику – приятная тяжесть в кармане.

Великий русский композитор, не признанный в своем отечестве и всеми гонимый, потому что писал слишком хорошую музыку, породил на свет этого отпрыска – свое величайшее творение. А как его (композитора) любил Роберт!

– Я не понимаю, – сказал он Мэдоксу, – откуда у него деньги? Насколько я понимаю, он как раз едет к деньгам. У знаменитого папаши наверняка припрятаны немалые суммы в западных банках. Но как он раздобыл деньги здесь?

– Они их умеют находить, – вздохнул Мэдокс, – вы бы удивились, узнав, как эти нищие пролетарии умеют быстро обзаводиться деньгами, если приложат к этому определенные усилия. Иногда, правда, они предлагают не деньги, а свое имущество. Зачастую у них есть неплохие дачи или произведения искусства. Не поверите, но нам однажды пытались навязать настоящий боевой самолет, «МиГ», кажется. Но мы не стали связываться. Слишком рискованно. Когда они начинают торговаться, мы обычно задаем только один вопрос: «А сколько, по-вашему, стоит свобода?» Это их сразу приводит в чувство.

– А кого-нибудь ловили? – с замиранием сердца спросил Пол.

– Вы бы лучше занялись друг другом, голубки, – повысил голос Мэдокс. – Кстати, вы уж не обессудьте, что обошлось без свадебного пирога, но так уж повелось, что все иметь невозможно. Кстати, вы отплываете в десять. Я заказал для вас машину. Взяточничество, кругом взяточничество! Пришлось переплатить десять рублей! Коррупция погубит эту страну.

– Пойдем, дорогая, – проворковал Пол, протягивая свою узкую, женственную руку навстречу рабочей лапе молодого Опискина. – Боже мой, – вздохнул он, – где же кольцо?

– Я никогда и не утверждал, что безупречен, – вздохнул Мэдокс, – я тоже человек и могу что-то забыть. Ну ничего, сейчас что-нибудь придумаем. Снимем с занавески? Нет, не подойдет. На столе должны быть кольца для салфеток… Нет, тоже великовато. Пожалуй, выход один – найти кусочек фольги.

Немного поколдовав, Мэдокс обернул толстый и волосатый палец Опискина-сына полоской фольги.

– Ну а теперь, – торжественно объявил он, – вам следует попрощаться со стариной Доком.

«Невеста» Пола неуклюже открыл толстыми пальцами пудреницу, мазнул пуховкой по мясистому носу и убрал ее. Затем он, желая доказать свою полезность, легко подхватил оба чемодана – свой собственный и Пола.

– Так не пойдет, – запротестовал Пол, украдкой разглядывая своего спутника. Это был неплохо сложенный, хотя и слишком крупный юноша двадцати шести лет от роду (правда, теперь, согласно паспорту, он, то есть Белинда, вплотную приблизился к сороколетнему юбилею). Жене Пола удалось здорово помолодеть и прибавить в весе, питаясь отличными советскими продуктами. Опискин широко шагал немного впереди, зажав под мышкой сумочку. Голову он повязал шелковым шарфом, купленным Полом в Копенгагене для жены.

– Теперь я вижу, – вполголоса сказал Пол Мэдоксу, – что в моем согласии на это мероприятие имеется немалая доля героизма.

Док гордо восседал в кресле. Грива седых волос, слегка отливающих голубизной, была аккуратно расчесана, глаза блестели, словно только что закапанные декседрином. Его ноги снова были надежно укутаны пледами, шея и грудь покрыты роскошной шалью. Вопрос пола так и остался открытым. Пол уже совсем было решился спросить об этом самого Дока, но в последний момент передумал. Любое человеческое существо имеет право на свои маленькие секреты.

– Благословляю вас, дети мои, – торжественно заявил Док, – пусть ваш союз будет долгим и счастливым и даст многочисленное потомство. – Пол так и не смог припомнить, откуда Док взял эту цитату. – Мэдокс и я чрезвычайно сожалеем, что не сможем проводить вас, потому что сегодня вечером мы устраиваем здесь большой прием, по я искренне надеюсь, что вы за это на нас не в обиде. И последнее, что я хотел сказать: с сегодняшнего вечера «Англорусс» прекращает свое существование. Оповещать широкую общественность об этом я не буду. Мы уйдем тихо и спокойно, без шумихи. Мы здесь уже сделали все, что могли. Нас будут помнить многие.

– Если позволите, Док, – вмешался Мэдокс, – я бы хотел сказать: не будьте слишком жестоки с ними сегодня, не стоит слишком много говорить о пьяных крестьянах и разлагающихся на полях трупах коров. Ваши гости опять обидятся.

– Ерунда, – отрезал Док, – им нравится, когда их оскорбляют. Они даже ждут представителя цивилизованного Запада, который приедет и отругает их за глупость. Уж поверьте моему опыту, Хасси, эта их система – не слишком удачный эксперимент. И не более того. Она рано или поздно умрет. Самоликвидируется. Россия очень велика. Она гораздо больше, чем об этом кричат ее бездарные профсоюзные боссы. А об истинном величии русской души вы и представления не имеете. И я ни минуты не сомневаюсь, что в глубине души русские понимают, что слова, подобные моим, хотя и могут на первый взгляд показаться излишне язвительными и жестокими, на самом деле идут от чистого сердца, согретого большой и настоящей любовью к этим людям. И это вовсе не завывание капиталистических шакалов. Как вы думаете, почему они читают из наших газет только «Daily Worker»? He знаете? Чтобы посмеяться. На деле они ни в грош не ставят наших коммунистов и уважают только образ английского аристократа. Да, еще одно…

– Лучше давайте я провожу эту парочку вниз к машине, – перебил Мэдокс, – иначе они рискуют опоздать к отплытию. Осталось не так много времени.

– Очень хорошо, – не стал спорить Док, – мы с вами еще обязательно поговорим, Хасси, я в этом уверен. Не знаю, где и когда, но наши пути непременно пересекутся. А теперь прощайте.

Слова прощания звучали необыкновенно торжественно, словно были произнесены в церкви с алтаря. Юный Опискин определенно забеспокоился. Судя по его растерянной физиономии, если бы не слишком узкая юбка, он бы непременно преклонил колени, чтобы получить благословение. Пол и его жена, в сопровождении Мэдокса, на цыпочках покинули комнату.

В отель уже начали прибывать гости на устраиваемый «Англоруссом» торжественный прием. Толстый мужичок в голубой форме окинул мощную фигуру молодого Опискина плотоядным взглядом. Тот глупо хихикнул. Ему было строго-настрого приказано открывать рот только для того, чтобы улыбаться. Молодой Опискин был удивительно малообразован, тем более для сына великого музыканта. Он говорил только на одном языке – русском, да и то неграмотно.

На улицы Ленинграда уже опустилась благословенная темнота. Редкие трамваи, звеня, катили по Невскому проспекту.

– Вот мы и пришли, – сказал Мэдокс, указав на ожидающую машину.

Водитель выглянул из окошка и заулыбался. У него было лукавое выражение лица человека, никогда не упускающего свой шанс.

– Этому проныре уже заплачено, – неприязненно проговорил Мэдокс, – больше ему ничего не давайте.

Затем Мэдокс с чувством пожал руку Пола.

– Прощайте, мой добрый друг. Я непременно напишу вам. Кстати, меня зовут Арнольд.

Пол ответил на рукопожатие, твердо зная, что Мэдокс никогда не выполнит свое обещание и навсегда останется для него своеобразной достопримечательностью Ленинграда. Может быть, это и к лучшему.

По дороге в порт Пол тихо шепнул юному Опискину:

– Должен признаться, я восхищаюсь работами твоего отца. Он был несомненно великим человеком. – Проплывавший за окнами пейзаж отнюдь не радовал глаз. Трущобы, облезлые стены полуразвалившихся складов. Все как в Брадкастере его детства. Машина была грязной и неухоженной. Пол хотел закурить, но пепельница оказалась переполненной. Ему захотелось плакать. – Великий композитор, – с чувством повторил он.

Сын знаменитости хихикнул.

Ворота порта. Паспортный контроль. Жена Пола искоса следил за чиновником, державшим в руках паспорт, и делал вид, что это его не касается. Первая проверка закончилась благополучно. Потом был долгий и утомительный путь между складов, штабелей и кранов, и наконец они подошли к пассажирскому вокзалу, в который вели массивные каменные ступеньки. По ступеням в здание плавно втекала толпа, люди были в приподнятом настроении, словно шли в театр. А заключительная сцена спектакля ожидала их по другую сторону вокзала – на причале. Там стоял, слегка покачиваясь, огромный теплоход, который казался сказочным гигантом на фоне звездного балтийского неба. Пол, которого наличие внушительной суммы в кармане настроило на благодушный лад, дал таксисту рубль, чтобы тот донес чемоданы до вокзала.

– До свидания, – вежливо попрощался Опискин.

– Ты спятил? – зашипел Пол. – Забыл, что ты – английская леди. И не знаешь ни слова по-русски.

В зале таможенного контроля было полно народу. Это устраивало Пола как нельзя больше. Обалдевшие чиновники максимально упростили и сократили необходимые формальности. Пол с супругой быстро прошли через таможенный контроль, затем благополучно получили штамп в паспорте, причем на страничку с фотографией Опискина никто даже не посмотрел. И вот супружеская чета Гасси вышла на причал, где под темным балтийским небом их ожидал «Александр Радищев», добродушно посматривающий на своих будущих пассажиров многочисленными глазами – иллюминаторами. Одинокий пассажир, человек пьяный, но явно образованный, что-то допивал в сторонке. Его кадык энергично двигался взад-вперед, а сам он, временами отрываясь от бутылки, приговаривал, глядя в небо:

– А вот и Плутон, задница Солнечной системы.

Безопасность! Безопасность! – ликовала душа Пола. Пропустив вперед супругу, он уже подошел к трапу, когда сзади послышался голос:

– Мистер Гасси! Мистер Гасси!

Ну вот и все, попытка оказалась неудачной, а ведь они были так близки к успеху!

– Я искал вас, – пыхтел Зверьков, – везде искал. Я хотел выпить с вами на дорожку… Значит, это и есть миссис Гасси… – Опискин хихикнул. Подчинившись напору советского официального лица, Пол выдернул супругу из очереди. Слава богу, уже совсем стемнело.

– Она не совсем хорошо себя чувствует, – сказал Пол, – я хотел, чтобы она отправилась прямо в постель. Сами понимаете, у нее получился не слишком удачный отдых.

– Она исключительно красивая женщина, – проявил галантность Зверьков, не разглядевший Опискина. – Я надеюсь (теперь он обращался уже к Полу), что вы не держите на нас зла. Мы только выполняли свой долг, Карамзин и я.

– А где сейчас Карамзин? – поинтересовался Пол.

– На занятиях. Он изучает историю хореографии в вечернем институте культуры. Но он просил передать вам свои наилучшие пожелания. Он искрение надеется, что вы не слишком обижены на него из-за зубов.

– Что вы, ничего страшного не произошло. Он же выбил всего четыре штуки. У меня еще много осталось.

– Все это результат небольшой ошибки, миссис Гасси, – объяснил Зверьков. Здесь на причале, стоя у борта огромного океанского лайнера, Зверьков казался каким-то маленьким, ничтожным. Его нищенская одежонка как-то особенно сильно бросалась в глаза. Свежий морской ветерок с трудом шевелил его грязные, сальные волосы. – Мы не хотели причинить вам вред.

Юный Опискин снова хихикнул.

– Я уверен, – удивился Зверьков, внимательно вглядываясь в его скрытое темнотой лицо, – что мы уже встречались.

– Не думаю, – быстро вмешался Пол, – моя жена все это время провела в больнице. – Опискин снова хихикнул и повел могучими плечами.

– Она определенно обладает удивительным чувством юмора, – хмыкнул Зверьков, – она смеется и над вашими неприятностями, и над своими. Я заметил, что посещающим нашу страну англоговорящим туристам всегда свойственно огромное чувство юмора. Надеюсь, – сказал он Полу, – вам поправилось пребывание в Ленинграде. Но наверное, вы не захотите больше к нам приехать. В мире еще так много интересных мест. – Его физиономия неожиданно стала печальной. – Мы здесь очень счастливы, – проговорил он. – Мы идем своим путем. И нас, к сожалению, не всегда понимают. – Его взгляд замер на обнаженных мускулистых руках Опискина.

– Все было прекрасно, – поспешно выпалил Пол. – Я навсегда запомню каждую минуту пребывания в вашем удивительном городе. – Он протянул Зверькову руку, но тот, казалось, ее даже не заметил. Вместо этого он грубо облапил Пола и поцеловал его в обе щеки. Затем, явно имея те же намерения, он подступил к Опискину. – Не стоит, – поспешно загородил супругу Пол, – у нее может быть инфекция.

– Прощайте! Прощайте! – кричал Зверьков, пока Пол, пропустив вперед Опискина, поднимался по трапу. На палубе толпился народ. Оглянувшись, Пол увидел на причале маленького Зверькова, который изо всех сил размахивал рукой. Неужели не устал?

К чете Гасси подошла темноволосая стюардесса и, улыбнувшись, спросила:

– Номер вашей каюты, пожалуйста?

– Люкс, – ответил Пол, – по заказу мистера Мэдокса.

– Конечно, – обрадовалась стюардесса, – между прочим, в этой каюте однажды путешествовал сам товарищ Хрущев. Кстати, какой предлог следует употребить перед словом «каюта»? Понимаете, мы используем любую возможность, чтобы усовершенствовать наши знания английского языка.

Пол вздохнул.

– Я буду рад дать вам дополнительный урок… – сказал он и тут же понял, что погорячился: не заниматься же этим в присутствии жены, больше смахивающей на атлета-тяжеловеса, которая к тому же поглядывает на изящную стюардессу с выражением лица, весьма далеким от сестринского. Да и состояние его собственной полости рта не располагает даже к легкому флирту. Вампир Дракула, а не добропорядочный английский антиквар, – по как-нибудь потом.

Они шли по коридору, наполненному специфическими судовыми запахами (масло, рыба и еще что-то непонятное. Вдали замаячил призрак морской болезни), к каюте. Степы были увешаны плакатами и стенными газетами, изображавшими в разных видах гоблина Хрущева. В конце концов они достигли каюты люкс, где получили возможность лицезреть две кровати. На одной из них спал Хрущев.

– А кто спал с Хрущевым? – полюбопытствовал Пол.

– Ну… об этом не принято говорить, – ответила стюардесса.

Каюта была достаточно просторной. Выпроводив стюардессу, Пол запер дверь и самым внимательным образом обследовал каждый угол. Даже заглянул в шкаф и под койки. Большие окна гостиной выходили на рабочую палубу. В помещении стояло несколько стульев, покрытый скатертью стол и сломанный радиоприемник. На столе лежали книги об успехах коммунистической партии. Спальня тоже не поражала обилием мебели. Две кровати, накрытые пыльными покрывалами, между ними потертый ковер. По стенам ванной змеились желтовато-коричневые трубы, краны радовали глаз глянцевым блеском. Безопасность! Безопасность! Безопасность!

Пол окинул строгим взглядом юношу в дрилоновом платье.

– Хорошо, теперь раздевайся и ложись в постель. Нет, бюстгальтер не трогай. Женская грудь остается в любой ситуации. Вот ночная рубашка твоей тети. – Он произносил русские фразы медленно и старательно.

Юный Опискин уже успел разоблачиться и устроиться в постели. Да… в нем определенно не было ничего женского. Он снова хихикнул.

– Ладно, – пожал плечами Пол, – думаю, здесь можно говорить по-русски. Только очень тихо.

– Хочу водки, – тут же выпалил Опискин. – Прямо сейчас.

– Придется подождать, – Пол сел на свою кровать, – бары откроются только после отхода. Скажи, – спросил он, – а что ты собираешься делать в Хельсинки?

– Херра Ахонен, – ответил Опискин и произвел руками несколько движений, которые, по всей видимости, означали поворот руля.

– Это я знаю. Мистер Ахонен встретит нас на своей машине. А что потом? Как ты будешь жить? Гонорары твоего отца закончатся очень быстро. – Услышав эти слова, юный Опискин удивленно поднял глаза. Создавалось впечатление, что он впервые в жизни слышит слово «гонорар». Затем он насупился и закурил сигарету «Друг», отчего Пол сразу же раскашлялся. – Я хотел спросить, ты владеешь каким-нибудь ремеслом? Профессией? Чем ты занимался в Ленинграде?

Опискин громко рассмеялся, будто услышал нечто чрезвычайно забавное. Теперь настала очередь Пола хмуриться. Он не видел в своих словах ничего смешного.

А в это время судно готовилось покинуть порт. Наиболее любознательные пассажиры стояли на палубе, чтобы не пропустить момент отхода. Где-то там осталась Белинда. Она постепенно становилась частичкой прошлого.

– Хочу водки, – капризно повторил Опискин.

– Ладно, я позвоню, – вздохнул Пол. Колокольчик. Колокол. Знаменитое сочинение Опискина-отца. Воспоминание было похоже на сладко пахнущее кипящее варенье. – Не волнуйся, все будет хорошо. Я присмотрю за тобой, малыш. – Правда, Опискин-младший, похоже, не слишком беспокоился. Облаченный в безразмерную ночную рубашку своей тети, он спокойно развалился на кровати и курил. Даже если он и не вполне доверял своему супругу, Опискин свято верил в силу денег, которые Пол уже получил. Несколько раз дернув за веревочку колокольчика в спальне, Пол вышел в гостиную, решив, что лучше подождать стюардессу около входной двери. Очень скоро, а именно быстрого обслуживания вправе ожидать пассажир каюты класса люкс, в дверь постучали. Стук был громкий и жизнерадостный, хотя Пол считал, что в дверь люкса следует стучать очень осторожно, чтобы, не дай бог, не побеспокоить занимающих его важных особ. Пол открыл дверь и остолбенел.

Костюм от Бертона или Джона Колье, ребячливое лицо, очень красная нижняя губа. Это был Егор Ильич собственной персоной, личность, отвечающая за ресторан для пассажиров первого класса на «Исааке Бродском», судне, на котором Пол и Белинда прибыли в Ленинград. Он моментально узнал своего старого знакомого и сразу же принялся приплясывать вокруг и размахивать кулаками, словно вызывая того на боксерский поединок. Улыбаясь во весь рот и угрожающе наступая, Егор Ильич постепенно подтолкнул ошарашенного Пола к стене и затанцевал к двери спальни.

– Я вспомнил, – воскликнул Егор Ильич, – ты – дядя Павел. А где же твоя вторая половина? Там? – И он издал громкий чмокающий звук, который, судя по всему, должен был означать высшую степень одобрения Егором Ильичом всех достоинств Белинды.

– Уйди, – взвизгнул Пол, – отойди от спальни! Она больна! Не лезь туда!

Но не тут-то было. Егор Ильич не изменил направления движения. Его напомаженные волосы и влажная нижняя губа радостно сверкали. Пол сделал попытку встать на его пути, но как раз в это время один из шутливых ударов Егора Ильича достиг цели. Его кулак встретился с животом Пола. В нормальном состоянии Пол наверняка ничего бы не почувствовал. Но за день до этого его пищеварительный тракт изрядно натерпелся от совсем другого кулака и еще не успел полностью восстановиться. Поэтому даже слабый толчок заставил его на секунду скорчиться от боли. А Егор Ильич тем временем исполнил очередное замысловатое на и, радостно напевая, ворвался в спальню. Пол влетел вслед за ним, проклиная все на свете и растирая пострадавший живот. Егор Ильич так и застыл с разинутым ртом, глядя на развалившегося на кровати Опискина-младшего.

– Это не твоя жена, – пискнул он, когда к нему вернулась способность к членораздельной речи, – это вообще не женщина.

Возразить на это было нечего. Опискину не следовало чесать именно это место.

Глава 11

– Шутка, – заявил Пол, криво улыбнувшись. (Он мог хотя бы почесать это место через простыню.) По мнению Пола, Опискин-младший был удивительно дурно воспитай, причем за последние несколько часов он умудрился избавиться от последних представлений о хороших манерах. Сейчас он, похоже, не желал понимать, что речь идет об их жизни и смерти.

– Что? – переспросил изумленный Егор Ильич, воинственно выставив вперед нижнюю губу.

– Да, да. Это обычная шутка. – Пол широко улыбнулся. Когда жизнь заставляла его демонстрировать свою лишенную зубов нижнюю челюсть, он чувствовал себя голым. – Моей жены здесь нет. Она в другом месте. А этот мужчина изображает мою жену. Это всего лишь шутка. Забавно, не правда ли?

– Шутка, – повторил Егор Ильич, но почему-то не засмеялся. – Да, конечно, это обычная шутка. (Пол был очень зол на Опискина, но изо всех сил старался сохранять объективность. Он подумал, что этот юноша заплатил хорошие деньги за то, чтобы оказаться в безопасности. Поэтому он вправе ожидать, что он, как любая порядочная женщина, будет защищен от беззастенчивых вторжений излишне фамильярных танцующих стюардов.) Так что я должен принести? – Егор Ильич хмуро взглянул на Опискина. Полу очень не понравилось выражение его лица. – Осетрину, сметану, красную икру, да?

– Пить, – сказал Пол. – Мы хотим выпить. Да, и вот еще… – Он достал из кармана деньги, добрую, старую и исключительно надежную английскую валюту, и, лизнув палец, отделил от небольшой пачки банкнот достоинством в один фунт, затем немного подумал и добавил еще один. Два фунта, решил он, как-то надежнее. – Пусть это шутка останется нашей маленькой тайной, – проговорил он, – ты ведь никому не скажешь, правда? Здесь три фунта.

– За пять я точно никому не скажу, – сообщил Егор Ильич, не сводя взгляда с кармана, куда Пол убрал деньги. (Жадина… коррупционер. Да ладно, черт с ним. Пусть будет пять фунтов. Все-таки это сын великого композитора, музыку которого так любил бедный Роберт.) Егор Ильич аккуратно уложил деньги в нагрудный карман, прикрыв их белоснежным носовым платком, и снова уставился на карман Пола. – Вообще-то лучше шесть фунтов, – заявил он, – тогда я смогу купить подарок для жены.

Пол никак не мог решить, как ему следует поступить с Егором Ильичом. Он представил себе, как облаченный в ночную рубашку своей тети юный Опискин медленно встает с постели и, сжав свои пудовые кулаки, надвигается на Егора Ильича. Затем они его прячут в ванной или в шкафу, связанного по рукам и ногам и с кляпом во рту. И держат его до прибытия в Хельсинки. А что потом? Бросить его в море? Усыпить? Уговорить молчать?

– Пойдем в бар, – устало сказал Пол Егору Ильичу. – Выпьем. А ты, Чарли, – он повернулся к Опискину и подмигнул, – останься здесь. Я принесу тебе чего-нибудь, чтобы ты не умер от жажды.

Опискин хихикнул. Егор Ильич снова затанцевал, изображая нападающего боксера. Черт с ним, главное – увести его отсюда подальше. Заставить молчать. Заставить забыть.

– Где бар? – спросил Пол, запирая дверь каюты на ключ. Егор Ильич повел его через помещения экипажа. На пути им несколько раз попадались группы одетых в грязные робы матросов, играющих в карты. А потом они прошли через подсобное помещение ресторана или столовой экипажа, где хмурый и неопрятный тип ронял пепел с приклеенной в уголке рта папиросы на бутерброды, приготовлением которых занимался. В бар первого класса они вошли через служебный вход.

В помещении было полно народу. В основном это были мужчины. Пол заметил только одну очень пожилую женщину, которая держала в дрожащей руке стакан с содержимым зеленоватого цвета. Бар был грязным, но с претензией на буржуазную роскошь. Все напитки здесь подавались в пивных стаканах.

– Коньяк, одну бутылку, – крикнул Пол, – и не беспокойтесь о стаканах. – Стоящий рядом жилистый мужичок небольшого роста в очках укоризненно покачал головой.

Пол сделал большой глоток.

– За ваше здоровье! – торжественно провозгласил он.

– За ваше здоровье! – ответил Егор Ильич, тоже приложился к бутылке и высосал не меньше десятой части содержимого.

– Это, – сказал молодой человек, обладавший пронзительным, визгливым голосом, – первый признак того, что порядок отсутствует везде, даже на самом верху.

– За ваше здоровье!

– За ваше здоровье! За мир во всем мире!

– Совершенно верно, – вмешался жилистый коротышка, – мы все хотим мира. И не желаем повторять ошибок прошлого. Нет, было, конечно, и что-то хорошее, но в целом… И если опять случится какая-нибудь заварушка, ее начнете именно вы, русские ублюдки.

– Они такие же простые парни, как мы с тобой, – вмешался мужчина, сидящий за столиком. – Том, Дик или Гарри. Только имена у них другие.

Судя по его болезненной худобе и землисто-серому цвету лица, он был тяжело болен. Пол решил, что, наверное, у него рак, и впервые за весь вечер подумал о смерти.

– За ваше здоровье!

– За ваше здоровье!

Придется просто-напросто напоить Егора Ильича. Пьяный, он уснет и продрыхнет завтра до полудня. Господи, пусть скорее наступит завтра. И все закончится. Пол уже видел себя спокойно сидящим в чистом финском баре, окруженный женщинами с глазами голубыми и глубокими, как прозрачные горные озера. Он посмотрит, как юный Опискин двинется навстречу новой жизни, а потом спокойно пропустит в баре кружечку-другую пивка, в ожидании объявления посадки на свой рейс. Пол инстинктивно уперся правой ногой в палубу, словно нажимал на педаль акселератора. Скорее! Скорее!

– За ваше здоровье!

– За ваше здоровье!

– Простой рабочий, обычный член профсоюза не хочет войны, – сказал больной раком.

– Я, – вздохнул человек с визгливым голосом, – специализировался на изучении эпохи ранних Тюдоров. Русские с тех пор не изменились. 1554 год. Письма Ченселора. Слушайте: «Они все как один – проходимцы и мошенники. Держать в узде их можно только при помощи физических наказаний. Им свойственны беспробудное пьянство, распутство и вымогательство». Какими они были тогда, такими и остались по сей день. Им нельзя доверять.

– Ты, – буркнул толстяк с гладко прилизанными светлыми волосами, – наверное, профессор?

– Пока нет. Но я читаю лекции.

– Ты – профессор. Ну и говори о своем профессорском классе. А с нами все обстоит по-иному.

– За ваше здоровье!

– За ваше здоровье!

– За ваше здоровье! Англичане – клевые парни. А английские бабы – те еще штучки. Шутки шутят, – заливался Егор Ильич.

– С ним полный порядок, видишь? Он русский парень, простой рабочий. Он нацепил вечерний костюм, но это его рабочая форма. Все равно он рабочий.

– Что-то я не вижу, чтобы он сейчас был занят своей работой.

Человек с маленькой розочкой в петлице нервно забарабанил по столу.

– Они вчера полностью выложились, когда бились с нашими парнями. Жаль, что железный занавес не допускает купли и продажи. Тот, что был на левом краю, как его фамилия?

– Настиков… или как-то очень похоже.

– За ваше здоровье!

– За ваше здоровье!

Бутылка уже почти опустела. Причем ее почти полностью опорожнил Егор Ильич. Полу досталось всего несколько глотков. Глазенки стюарда ярко горели, как изюминки в известной рождественской игре, нижняя губа угрожающе покраснела, но в целом он был почти трезв и преисполнен готовности продолжать застолье.

– …Заработали пенальти за игру руками, а затем последовал тот удар в перекладину. Потом передача справа этому… как-там-его-зовут, а от него другому… не помню…

– Что-то, оканчивающееся на -инский.

– И прямо в сетку.

– А русские варвары начали приставать к нашим людям с вопросами: откуда они и зачем приехали. Наши ответили, что они англичане и не ищут ничего, кроме дружбы и взаимопонимания, которые пойдут на пользу обоим королевствам…

– Он все это знает. Скажи ему.

– Еще одна бутылка, – крикнул Пол.

– Смотри, англичанин, а по-русски говорит как абориген.

– Не называй их так. Они не аборигены. Они такие же, как мы с тобой.

Откупорили вторую бутылку коньяка. Всякий раз, когда Пол задирал голову, чтобы сделать глоток, у него громко похрустывала шея. Стаканов не было.

– За ваше здоровье!

– За ваше здоровье!

– Знаете, – сказал сопящий толстяк с плоской, квадратной физиономией, – если бы все было сделано как положено, они бы пошли тем же путем.

– Где стаканы?

– По бутылке каждому!

– Слушайте: «Если человека поймали на воровстве, его сажают в тюрьму, бьют, но на первый раз не вешают. Это они называют милосердием. Если он повторяет свой проступок вторично, ему разрывают ноздри и ставят клеймо на лбу. На третий раз его вешают».

– За ваше здоровье!

– За ваше здоровье!

– У нас есть два стакана, – просипел мужчина с одышкой, – я могу налить.

– Нет, нет и еще раз нет, – запротестовал Пол, – вы ничего не понимаете. Я пытаюсь его напоить. На это есть особые причины. Очень важные. Вопрос жизни и смерти.

– По-моему, он в полном порядке, – усомнился человек с розочкой в петлице, – а вот ты уже хорош.

– Пожалуй, – не стал спорить Пол. – Я вижу, вы спортсмены. Поспорьте с ним на фунт, сможет ли он выпить эту бутылку сам.

– Тогда получится обман, – сообщил больной с землистым лицом, – нечестно.

– За ваше здоровье! – пылко провозгласил Егор Ильич.

– Нет, – икнул Пол, – теперь ты один.

– Почему все самое лучшее достается какому-то грязному русскому? – вздохнул только что подошедший тип, от которого за версту несло прогорклым маслом. – Где этот хмырь воспитывался?

– Ладно, – согласился толстяк с прилизанными волосами, – дам ему пять шиллингов, если он это сделает.

. – Добавьте еще пять от меня, – вскинулся юный знаток эпохи Тюдоров, – за удовольствие видеть его на полу.

– Это же месть! А еще образованный человек. Невежда, вот ты кто.

– Я их ненавижу, – выпалил юноша, – и не скрываю этого. По крайней мере, это честно.

– Еще десять шиллингов от меня, – сказал Пол. – Слышишь? – Он ткнул Егора Ильича в бок. – Получишь фунт, если выпьешь весь коньяк до дна. Один милый, славный фунт. – И он помахал банкнотом перед носом Егора Ильича.

– Понимаю, – сказал Егор Ильич. Он взял бутылку и повернулся к собравшейся вокруг них компании. – За ваше здоровье!

– Я тоже как-то раз был вынужден сделать то же самое, – сообщил Пол, – только я выпил бутылку водки. И при этом едва не вывалился в окно. Меня держали за ногу.

– Тогда пусть он тоже вылезет в иллюминатор, – предложил будущий профессор. – А мы подержим его за ногу.

– Месть!

Егор Ильич начал пить. Бутылка медленно, но неуклонно поднималась все выше и выше, описывая дугу, центром которой были толстые, влажные губы, присосавшиеся к горлышку. В начале бутылка занимала горизонтальное положение, в конце приняла вертикальное. Глаза Егора Ильича все время оставались закрытыми. Так уставший садовник на ярком солнце утоляет жажду холодным чаем.

– Боже правый! Он сделал это!

Юный лектор, пока еще не ставший профессором, не мог долго оставаться в стороне. Создавалось впечатление, что у него на каждый случай имеется соответствующая цитата из произведений Роберта Ченселора.

– Вот послушайте: «Что можно сделать из этих людей, если приучить их к порядку…» – только на него не обратили внимания. Поскольку, против ожидания, Егор Ильич вовсе не рухнул замертво на пол. Более того, он в своей обычной манере исполнил несколько танцевальных на, затем на секунду замер в боксерской стойке и принялся наскакивать на замершую аудиторию.

Насладившись всеобщим вниманием, Егор Ильич согнул ноги в коленях, выпятил живот, надул губы, насупился и несколько раз прошелся взад-вперед по бару, не слишком удачно копируя товарища Хрущева. Затем он перешел к пантомиме, изображающей Хрущева с маленькими девочками. Затем Егор Ильич совершил головокружительный прыжок, которому наверняка позавидовал бы Нижинский, замер, балансируя на одной ноге, послал публике воздушный поцелуй, раскланялся, громко крикнул: «Шутка!» – указал пальцем на Пола, расхохотался, горделиво поднял голову и исчез за дверью.

– Боже мой, – вздохнул Пол.

– Бар закрывается, – мрачно сообщил бармен. Пол, вспомнив про ожидающего его в каюте Опискина, еще раз горестно вздохнул и купил бутылку водки.

– А я думал, что вам уже достаточно, – заметил человек с розочкой.

– Что вы, ночь только начинается, – простонал Пол, обнял бутылку нежно, как ребенка, и побрел в каюту. Товарищ Хрущев бдительно следил за его передвижениями с многочисленных плакатов на стенах.

А юный Опискин безмятежно похрапывал. Пол растолкал его и вручил бутылку водки. Затем он вернулся в гостиную, сел на холодный стул и приготовился ждать. У него в кармане лежала небольшая книжечка стихов русского поэта Сергея Есенина, молодого парня, который в течение года был женат на Айседоре Дункан, затем начал пить и в припадке безумия написал собственной кровью прощальные стихи и повесился. Это произошло, насколько Полу было известно, в Ленинграде, в отеле «Астория». Пол открыл книжку и под слабый аккомпанемент бульканья водки в спальне прочитал:

До свиданья, друг мой, без руки, без слова,

Не грусти и не печаль бровей, —

В этой жизни умирать не ново,

Но и жить, конечно, не новей.

И вот раздался стук в дверь.

– Войдите, – откликнулся Пол.

Вошел молодой офицер с аккуратно подстриженными усиками. На обеих руках он носил по два кольца. Форменный костюм сидел на нем как влитой. Он наверняка был сшит у первоклассного портного. Что ж, может быть, с некоторых пор лондонские портные обшивают экипаж «Александра Радищева».

– Мистер Гасси?

– Совершенно верно.

– Извините, но у нас в офисе не оказалось вашего паспорта.

– Он здесь, у меня в кармане. Я сам храню его от имени правительства ее величества.

– Извините?

Пол улыбнулся и похлопал себя по карману. Он не собирался выпускать паспорт из рук.

– Вы позволите мне его посмотреть? Необходимо кое-что уточнить.

Пол вытащил паспорт и отдал офицеру. Тот внимательно изучил обе вклеенные туда фотографии и спросил:

– Может быть, я мог бы увидеть и миссис Гасси? Всего на несколько секунд. – У него было просто ужасное «г», совершенно русское.

Пол улыбнулся со всей возможной приятностью.

– Боюсь, это невозможно. Она сейчас спит. – Бульканье водки из спальни наглядно показало, что он врет. Пол решил взять быка за рога. – Товарищ Егор Ильич, наверное, наплел вам множество небылиц, но все это неправда. Он пьян до безобразия.

– Я еще не знаю все имена, – признался офицер, – перед этим рейсом к нам перевели нескольких человек с других судов, работающих на балтийских линиях. Поймите меня правильно, я делаю свою работу.

– Ну и зачем вам понадобилась моя жена?

– Ходят слухи, что она в действительности мужчина. Мне приказано убедиться, что все в порядке.

– А все и есть в порядке.

Молодой человек выглядел смущенным.

– Мне приказали убедиться.

– Разве вы еще не убедились?

Из спальни раздался хриплый кашель.

– Думаю, – тихо сказал офицер, – я вернусь через десять минут и провожу вас и миссис Гасси к капитану. Поверьте, так будет лучше для всех.

Глава 12

– Он совершенно прав, – сказал капитан. – Он выполнил свой долг. И не вам говорить о вероломстве и предательстве.

– Я дал ему денег, напоил его коньяком, – недоумевал Пол, – зачем он это сделал?

– То, что вы говорите, не может быть правдой, – заявил капитан, – члены судового экипажа взяток не берут. Все они честные и неиспорченна люди. И считают своим долгом докладывать мне о своих подозрениях. Государство должно быть надежно защищено. А судно – это часть государства.

– Боже, как я устал, – простонал Пол.

Он и молодой Опискин сидели в каюте капитана, представлявшей собой образец чистоты и порядка. Помещение было ярко освещено, на полках стояли аккуратные ряды русских книг по навигации и морскому праву. По иронии судьбы ближе всего к Полу оказалась именно юридическая литература. Опасливо поглядывая на корешки книг, Пол мог наглядно представить себе силы, против которых ему пришлось выступить. Юный Опискин на такие мелочи внимания не обращал. У себя в каюте он снова облачился в дрилоновое платье и босоножки со стоптанными каблуками, припудрил нос и отросшую за ночь щетину. Причем он все это проделал, глупо хихикая и подмигивая своему супругу. Теперь он молча сидел, положив на мощные колени пластиковую дамскую сумочку, и преданными глазами смотрел на капитана.

Полу капитан понравился. Это был довольно молодой человек с правильными чертами лица, открытым и честным взглядом. Его роскошная шевелюра слегка серебрилась на висках. Он изящно курил папиросу. Пол решил, что такой внешности и манерам больше подошла бы дорогая сигарета, а не клочок бумаги с дешевым табаком. Пол не сомневался в правоте капитана и от этого чувствовал себя премерзко. Но, вспомнив о бедном Роберте и об умершем великом композиторе, он воспрянул духом и заговорил:

– Посмотрите на все с другой стороны. Может быть, на Западе мы относимся к таким вещам слишком просто, но мы считаем свободу передвижения одним из основных прав человека. Если вы отказываете вашим гражданам в этом праве, то, естественно, должны ожидать, что они начнут ловчить, искать обходные пути.

– Вы говорите слишком быстро, – сказал капитан, – я хорошо понимаю английскую речь, но только медленную.

– Что вы намерены делать?

– Делать? – казалось, удивился капитан. Он вытянул губы вперед, словно собирался кого-то поцеловать, потом взглянул на свое отражение в зеркале, висевшем за спиной Пола, и растянул губы в стороны. Получилась гримаса боли. – Сначала мы выясним, – он указал на хихикающего Опискина, – кто этот человек.

– Это юноша, который ни за что не может отвечать, – объявил Пол. – У него нет ни родител ей, ни близких родственников. Я везу его к друзьям в Хельсинки. Он отстает в умственном развитии, поскольку не может говорить. У него нет никакого образования. – Пол так старался, произнося эту пламенную речь, что почувствовал, как увлажнились глаза. – У него нет работы. Нет денег. Нет ничего.

– У него есть государство, – возразил капитан.

– Государство – это не человек, в нем не течет горячая кровь, оно не может согреть несчастного. А этому бедному парню нужна любовь.

– Ему нужен паспорт, – со вздохом уточнил капитан, – и разрешение на выезд. Вы оба нарушили закон. Это недопустимо. Все, что я могу сделать, это отправить вас обратно в Ленинград.

– Я – подданный ее величества королевы Великобритании, – заявил Пол с пафосом, – и имею определенные права.

– Вы нарушили закон, – напомнил капитан, – советский закон, находясь на советской земле. Думаю, что законы вашей страны вы тоже нарушили. Сейчас вы должны отдать ваш паспорт мне.

– Не получится, – улыбнулся Пол. Он вовсе не считал игру оконченной. – У меня больше нет паспорта. Я случайно уронил его за борт. Вам придется долго его искать в Балтийском море.

– Думаю, вы говорите неправду, – вздохнул капитан, – но посмотрим. Пусть все остается как есть. Полиция разберется.

– В Ленинграде?

– Из Ленинграда. Мы свяжемся с Ленинградом по радио.

– Вы собираетесь упомянуть мое имя?

– А как же! Они заберут вас в Хельсинки. Лететь туда из Ленинграда совсем не долго. Возможно, они нас даже встретят.

– Что ж, я ничего не имею против сотрудничества с властями, – сказал Пол. – Пусть среди тех, кто нас встретит, будут офицеры, которые мною уже занимались.

– У вас уже были проблемы с властями? Вы успели совершить в нашей стране еще что-то противозаконное? – Эта мысль, похоже, доставила капитану большое удовольствие.

– Товарищи Зверьков и Карамзин, – сказал Пол, – думаю, они будут рады снова увидеться со мной.

– Одного из них я знаю, – сообщил капитан, – он был на моем судне, когда наши органы получили информацию о готовящемся провозе контрабанды. Такое иногда случается на судах. Только советские граждане никогда не принимают участие в подобных делах. Виновными всегда оказываются ииостраццы.

– Естественно.

– Значит, Зверьков и Карамзин. – Капитан записал фамилии в блокноте. – Вы их хорошо знаете?

– Они мне выбили четыре зуба, – сказал Пол и в доказательство широко улыбнулся.

Беззубая улыбка произвела несомненное впечатление на капитана. Потом он презрительно взглянул на хихикающего Опискина и спросил:

– Имя? Фамилия?

– Бесполезно, – пригорюнился Пол, – он не может говорить. Только издает нечленораздельные звуки. Бедный мальчик, он так несчастен. Считайте, что вам повезло, вам случайно удалось узнать, что он – мужчина. Он не вполне нормален и всерьез считает себя женщиной. Я уже говорил, что он ничего не имеет? Так вот, он имеет даже меньше, чем ничего.

– Ладно, – поморщился капитан, – оставим это дело до прибытия полиции. Но где я вас должен разместить сегодня? Вы не должны занимать одну спальню. В конце концов, вы же не муж и жена.

– Я заплатил большие деньги за хрущевские апартаменты, – возмутился Пол, – и требую, чтобы мне была предоставлена возможность полноценного отдыха.

Капитан нахмурился и нажал на расположенную на его столе кнопку.

– Второй помощник капитана Петров отведет вас обратно в ваши апартаменты. Только двери и окна будут заперты снаружи. А с внутренней стороны уберут все дверные и окопные ручки.

– Мы не собираемся прыгать за борт, – фыркнул Пол. – А мой несчастный попутчик вообще не умеет плавать.

– За вашей каютой будет вестись наблюдение, – предупредил капитан, – я должен быть спокоен за безопасность вверенного мне судна.

– Вы нам льстите, – улыбнулся Пол. – Кстати, у меня к вам просьба, капитан. Дело в том, что будет лучше, если бедный мальчик не будет знать, что происходит. Когда придет ваш второй помощник, не говорите с ним по-русски. Или, по крайней мере, объясните ему задачу как-нибудь подипломатичнее. И пусть обязательно удостоверится, что мы заперты надежно. Скажите ему, чтобы лично удостоверился в этом. Мой спутник, конечно, идиот, но он склонен к насилию, особенно если считает, что его безопасности что-то угрожает. Так будет лучше, вы уж мне поверьте.

Юный Опискин продолжал хихикать и глупо таращиться на окружающих его людей. Вполне вероятно, что он хорошо приживется на Западе. Его непоколебимой вере в силу денег можно было позавидовать. Вернувшись в каюту, он второй раз за эту долгую ночь снял женскую одежду и напялил ночную рубашку своей тети. При этом он, похоже, пребывал в уверенности, что все идет по плану, что к капитану их пригласили только для того, чтобы познакомиться, и что капитану, судя по всему, приглянулась отличная фигура жены английского антиквара. Пол, наблюдая за Опискиным-сыном, решил, что Опискин-отец, как и многие знаменитые музыканты, вероятно, был сифилитиком. И его сын родился с врожденными пороками головного мозга. Он с неприязнью увидел, как юный отпрыск гения налил изрядную порцию водки в принесенный из ванной стакан для полоскания рта, выпил и молча лег спать. Он не пожелал своему супругу спокойной ночи. Незачем. Пол был обычным инструментом, купленным за деньги.

Пол спал беспокойно. Причем ему мешал вовсе не богатырский храп Опискина, к этому как раз он мог бы приспособиться. Он нервно ворочался, бил кулаком по ни в чем не повинной подушке и думал о том, что в беседе с капитаном продемонстрировал отличительную черту характера каждого уважающего себя англичанина – непоколебимый оптимизм в безнадежной ситуации. Но все же его мучили дурные предчувствия. А молодой Опискин тем временем спокойно спал, уверенный, что все в порядке.

Проворочавшись какое-то время, уставший Пол задремал, и ему приснился спортивный сон. Он напоминал заставку на телевизионном экране перед выпуском спортивных новостей. Монтаж из нескольких картинок: крикет, футбол, гонки на байдарках, прыжки в высоту. Духовой оркестр играет марш. Восторженные крики болельщиков приветствуют спортсменов…

Белинда никогда не любила спорт, ей было чуждо понятие честной борьбы.

В серых предрассветных сумерках вдали показался берег. Где-то там были стройные пихты, голубые, прозрачные озера… Там была Финляндия. Пол спал. А когда проснулся, то с ужасом убедился, что Опискина на месте нет. Ну вот и все, устало решил Пол. Миссия окончательно провалилась. Однако в гостиной он обнаружил своего попутчика, с удивительным аппетитом уплетающего завтрак. Полу спросонья показалось, что все тело Опискина участвует в процессе поглощения пищи: ноги тянулись за кофейником, руки – за хлебом, словно на конце каждой конечности у него было еще по одному рту.

– Завтрак, – промычал вместо утреннего приветствия Опискин, одетый в очередную невероятную хламиду своей тети.

– Знаю, что завтрак, – неприязненно отозвался Пол. На столе была холодная рисовая каша, абрикосовый джем, очень жирная колбаса, копченый лосось, черная икра, сваренные вкрутую яйца, черный хлеб, масло. Завтрак для узников. Пол перевел взгляд на иллюминатор. Ясное летнее утро, вдали виднеется зеленый берег. По палубе гуляют люди. Пол узнал нескольких человек, которых ночью видел в баре. Он подошел к большому квадратному окну. Рядом прохаживался давешний знаток эпохи Тюдоров.

Пол громко постучал в стекло. Тот повернул голову, прищурился, узнал Пола и кивнул в знак приветствия. Пол громко прокричал ему несколько слов. Тот пожал плечами. Надо же, полная звуконепроницаемость. «Подожди, – шепнул Пол, – не уходи, подожди немного». Он взял книжку, вырвал чистый лист в начале, вытащил шариковую ручку и аккуратно написал: «То, что здесь написано, чистая правда. Примите меры, когда будет необходимо. Политическое убежище. Тайная полиция. Переоделся женщиной. Помогите». Он приложил листок к стеклу. Будущий профессор подошел к окну и внимательно прочитал. И, судя по загоревшимся глазам, сразу поверил. Он показал записку находившимся неподалеку футбольным болельщикам. Прочитав ее, они оживленно заговорили. Затем юный умник сделал Полу знак убрать записку. Очевидно, шел кто-то из русских. Пол живо сделал из своего призыва незаметный шарик. В это время Опискип соорудил себе гигантский бутерброд с колбасой и икрой и начал его жевать, громко и со вкусом чавкая.

А Пол, немного успокоившись, решил выпить кофе. Теперь оставалось только ждать.

Никто не появился, чтобы убрать грязную посуду. Насытившийся Опискин принял душ, побрился, используя для этой цели бритву Пола, напялил женскую одежду, напудрился, густо намазал губы помадой. Выглядел он ужасно, в его внешности было даже что-то устрашающее. Но Пол бодро похлопал его по плечу и проговорил:

– Хочу, чтобы ты знал: я восхищаюсь работами твоего отца. Доверься мне. Все будет хорошо.

Финляндия приближалась. Она, будто недоверчивая сторожевая собака, настороженно принюхивалась к приближающемуся судну. По палубе сновали люди. Пол сидел на стуле и курил. Он заметил, что юный лектор старается держаться поблизости. Очевидно, он совершенно не доверял русским. Молодой Опискип развалился на стуле и внимательно следил за передвижениями мух на потолке. Запакованные чемоданы стояли у двери. Пассажиры каюты люкс ждали Финляндию, как ждут опаздывающее такси.

Она прибыла вовремя. Еще до полудня «Александр Радищев» пришвартовался к причалу финской столицы. Судовые громкоговорители разносили далеко по сторонам бравурную советскую музыку. Из окна Полу не было видно, что происходит на причале. Помимо воли его начала бить дрожь. Опискин, заметив волнение своего защитника, начал сильно потеть. Струйки пота промывали чистые полоски в толстом слое пудры на его физиономии.

– Что теперь? – спросил он у Пола.

– Будем ждать, – сказал Пол. – За нами обязательно придут.

– Ахонен? – уточнил Опискин.

– Нет. Мистер Ахонен будет ждать нас внизу на причале. С машиной. А люди, которые придут сюда, могут показаться грубыми, даже жестокими. Но ты не бойся. Все будет в порядке. Доверься мне.

Опискин озадаченно посмотрел на Пола, затем перевел взгляд на дверь. Уставившись на нее, они выкурили еще по две сигареты.

И вот раздались тяжелые шаги, повернулся ключ. В каюту вошел второй помощник капитана Петров и проговорил извиняющимся тоном:

– Мне очень жаль, что у вас не получилось хорошего отдыха на нашем судне. Но здесь двое полицейских. Они отвезут вас обратно в Ленинград.

Оттеснив вежливого моряка, в дверь протиснулись двое. Полу не довелось их видеть раньше. Оба были одеты в мешковатую коричневую форму и имели абсолютно непроницаемые лица. Они взглянули на Пола, затем на Опискина. Тот, очевидно, знал одного из них. Несчастный затравленно взглянул на Пола, после чего завороженно уставился на дверь спальни. Неужели он хотел там укрыться, бедный мальчик! Полицейские сноровисто подхватили его под руки, поставили на ноги и вывели из каюты. Опискин что-то кричал по-русски, но Пол ничего не понял.

– Верь мне! – крикнул он вслед.

Опискин изо всех сил рвался на свободу, но его держали сильные руки.

– Я очень сожалею, – снова заговорил Петров, – всегда неприятно, когда пассажира каюты люкс уводит полиция.

– А что будет со мной? – поинтересовался Пол.

– Боюсь, вам придется немного подождать. Но я уверен, что в самое ближайшее время за вами тоже придут.

Он говорил как медсестра, сидящая в приемной у зубного врача. Кстати, по прибытии в Англию ему предстоит первым делом посетить именно дантиста, вспомнил Пол. Его случай, без сомнения, можно назвать срочным, поэтому наверняка он избежит длительного ожидания в очереди. Задумавшись, Пол даже почувствовал во рту вкус теплого воска.

– Я вас пока здесь закрою, – сказал Петров, – и не сомневайтесь, очень скоро за вами придут.

Он вышел, храня на лице скорбную улыбку. По его мнению, жизнь могла быть такой простой и приятной. Если бы не дурные поступки отдельных пассажиров. Пол ждал. Он спокойно выкурил сигарету, затем вторую. Он уже почти докурил третью, когда, наконец, пришел его черед. Снова послышались шаги, второй помощник Петров открыл дверь и впустил в каюту двух джентльменов. Пол искренне обрадовался при виде знакомых лиц. Они принадлежали прошлому, были персонажами уже разыгранной пьесы. Они прибыли из Ленинграда, который, как оказалось, Пол любил и испытывал сожаление, что никогда не увидит его снова.

Его первые слова были тщательно продуманы.

– О, товарищ Карамзин, что нового в истории хореографии?

На этот раз Зверьков и Карамзин были одеты в новые костюмы, сшитые не советскими портными. Карамзин насупился, но пока не выглядел опасным. Зверьков улыбнулся:

– Я не сомневался, что мы еще встретимся. У меня было предчувствие. – Поразительно… он повторил слова Белинды! – Наша встреча была предопределена судьбой. Не поверите, но мне как-то приснился именно иностранный порт, правда значительно больший, чем этот. И еще в моем сне было жарче. Я проснулся, но так и не понял, где это было. В конце концов, все, что ни делается, к лучшему.

– Получилось не слишком удачно, – вздохнул Пол. – Как вы считаете, что со мной будет?

– В каком-то смысле вы оказали нам неоценимую услугу, – сказал Карамзин. – Этого человека давно разыскивают. Что же касается лично вас, не думаю, что вам грозит что-то серьезное. Хотя разговоры, конечно, будут, даже, видимо, не слишком приятные. Сами понимаете, такие поступки не способствуют укреплению англо-советских отношений.

– Мне жаль этого парня, – сказал Пол, – его единственное преступление заключается в том, что он – сын великого человека, которого вы ненавидите, причем именно за его величие, за дух свободы, которым наполнены его произведения.

– С этим мы разберемся, – поморщился Карамзин, который уже начал проявлять признаки нетерпения. – Да и с вами поговорим позже. У нас будет достаточно времени.

– Я сам пойду, – сказал Пол. – Ненавижу вульгарные сцены. Мне нести багаж?

– Этим займется Карамзин, – снова улыбнулся Зверьков. – Арестованный – лицо привилегированное.

– Я вам не носильщик, – прорычал Карамзин. Пол открыл рот. Карамзин поспешно заявил: – Ладно, я сделаю это.

И наклонился за чемоданами. Его волосы были аккуратно подстрижены и уложены. Наверное, он только что посетил парикмахерскую.

Пол и сопровождающие его лица не спеша проследовали по коридору. В вестибюле, куда уже проникал свежий финский воздух, стоял Опискин, бдительно охраняемый своими конвоирами. Он выглядел помятым, всклокоченным и безразличным ко всему окружающему. Казалось, он целиком сконцентрировался на единственной проблеме – дышать. Каждый вдох сопровождался появлением на его потерянном лице гримасы боли.

– Свиньи вы, – выругался Пол, – а не цивилизованные люди.

– Встречаются и такие, – нахмурился Зверьков, – согласен, это наша проблема. Но, что поделаешь, рожденный ползать…

Тусклое освещение коридора не способствовало укреплению боевого духа. Пол сосредоточенно шагал вперед. Сейчас все решится. Сейчас или никогда. Он сделал глубокий вдох, набрав в легкие столько воздуха, что хватило бы и для юного Опискина. Осталось всего несколько шагов. Вот уже миновали последний плакат с орущим Хрущевым. Пол замедлил шаг и начал мысленно читать молитву.

Слава богу, они были на месте. Слева и справа от входа на трап, у которого топтались вахтенные, собрались мужчины. Они ездили в Ленинград на футбольный матч и теперь возвращались обратно. Специалист по древней истории в полной боевой готовности стоял во главе группы, занявшей позицию слева. Все хранили настороженное молчание. Пол мог поклясться, что на его просьбу о помощи откликнулось не менее тридцати человек. Он даже узнал некоторые лица. На самом деле все они были единым целым – английским рабочим, но в трех десятках лиц.

– Быстрее, – забеспокоился Зверьков, – поторопитесь. – Опискин получил ощутимый тычок в спину. Один из вахтенных ступил на трап, чтобы идти впереди группы.

– Бог за нас, – спокойно сказал будущий профессор.

Он даже не повысил голос. Но по этой команде две фаланги с криками ринулись друг на друга, словно случайно разметав в разные стороны узников и их стражей. Зверьков и Карамзин вместе с конвоирами Опискина оказались зажатыми в самом центре толпы, вахтенных офицеров притиснули к поручням. Все получилось само собой, в этом не было никакого насилия. Опискин стоял разинув рот. Он не мог поверить в происшедшее.

– Быстрее! – Пол толкнул его к трапу. Поскольку к изрядно помятому Опискину еще не вернулась способность соображать, да и в мирное время он не мог похвастаться быстротой реакции, Пол швырнул его прямо на обалдевшего матроса, который все еще пытался сдержать толпу и не пускать ее на трап. Это был нормальный честный парень, который выполнял свой долг. Немного оправившийся Опискин нанес ему сильный удар в солнечное сплетение слева, после чего добавил правой ногой в пах. Он вознамерился продолжить избиение, но Пол так громко рявкнул: «Скорее! Вниз!» – что сумел перекричать шум потасовки. Зверьков и Карамзин сражались как львы, но толпа держала их надежно.

– Спасибо, парни, – крикнул Пол и побежал вниз. Опискин последовал за ним. – Я же говорил, что ты можешь положиться на меня, – задыхаясь, проговорил Пол.

Глава 13

Пол сидел в небольшом пивном баре неподалеку от центра города. Он чувствовал себя превосходно. Все прошло гладко. Юного Опискина увезли его друзья навстречу светлому будущему, но это уже совершенно не касалось Пола. Он заказал себе билет на самолет, вылетающий из Хельсинкского аэропорта в 19.55. В 01.45 он будет в Лондоне. Посадка начнется за полтора часа до вылета. Багаж? Интересно, заинтересует ли кого-нибудь его отсутствие. Из Лондона он уехал с четырьмя тяжелыми чемоданами. Сейчас у него не было никаких вещей. Последний чемодан остался на судне. Пусть русские делают с ним что хотят. Могут даже отправить ему на дом через английский офис «Интуриста». Это уже не имело никакого значения.

Пол допивал третий стакан легкого финского пива. Он поменял пять фунтов на финские марки и теперь намеревался их истратить до отъезда из Хельсинки. Не менять же потом снова на фунты. Напившись пива, он сходит куда-нибудь поесть. Ему всегда нравилось гулять по чужому городу в одиночестве. Финская столица очаровала Пола, здесь было по-домашнему уютно. Радовали глаз аккуратные домики, консервированные ананасы в витринах магазинов, а прохладный воздух, наполненный ароматом хвои, приятно холодил разгоряченное лицо. И женщины здесь были все как на подбор: высокие, изящные, светловолосые, голубоглазые. Да и на мужчин тоже было приятно посмотреть – стройные, подтянутые, аккуратные. Из расположенного неподалеку радиомагазина доносилась веселая музыка. В общем, все вокруг дышало спокойствием. Мимо проехал трамвай. За соседний столик плюхнулся парень, несший стопку очень толстых книг. Похоже, учебники по медицине. Он попросил пива, и побыстрее. Вот она, свобода! Хотя, если разобраться, что такое свобода?

Словно для того, чтобы ответить на этот невысказанный вопрос, в бар зашли Карамзин и Зверьков. Карамзин немного прихрамывал. Пол ощутил легкое беспокойство, по быстро вернулся в прежнее благодушное состояние. В конце концов, кто они такие? Люди, которых он знал когда-то, можно сказать старые друзья. Он привстал и приветственно помахал им. Карамзин увидел его первым и резко дернулся, словно кукла на веревочке. Зверьков удивленно оглянулся и, заметив Пола, примерил на лицо приветливую улыбку. Затем он подвел нервно вздрагивающего Карамзина к столику.

– Если не возражаете, – улыбнулся он, – мы к вам присоединимся.

У Карамзина на носу была длинная царапина. Должно быть, постарался знаток эпохи Тюдоров.

– Присаживайтесь, – сказал Пол. – Вы опоздали на самолет?

Карамзин выпалил длинную русскую фразу, злобно покосился на Пола и сел, отодвинувшись от него как можно дальше.

– Старайтесь сдерживаться, мой друг, – посоветовал Пол, – все-таки вы не дома.

– Совершенно верно, – сказал Зверьков, – мы не дома, вы, кстати, тоже. Финская полиция изъявила готовность к сотрудничеству. Мы как раз идем оттуда. Так что с помощью наших финских друзей мы непременно найдем его. А потом совершим увлекательное путешествие домой на поезде. – Красивая пухленькая официантка, блондинка лет тридцати пяти, подошла, призывно покачивая красивыми грудями. Зверьков сделал заказ.

– Интересно, как вы собираетесь сотрудничать с полицией свободного государства в таком деле, – удивился Пол. – Парень не совершил никакого преступления.

Нервный Карамзин задрожал сильнее. К тому же он начал тоненько поскуливать, периодически переходя на вой. Сидевшие за столиками люди, честные финские любители пива, посматривали на него с любопытством. Зверьков положил руку на плечо друга, стараясь успокоить несчастного.

– Знаете, – задумчиво сказал он, – почему вас очень сложно воспринимать всерьез? Вы слишком невинны. Кажется, еще Толстой утверждал, что все люди должны быть… в общем, я не помню, что он там говорил. Мне некогда читать книги. Кто, по-вашему, человек, которому вы так самоотверженно помогали?

– Сын вашего великого композитора Опискина, – торжественно провозгласил Пол. – И вовсе не потому, что я так думаю. Это факт. Во всем виноват ваш режим. Вы преследуете мальчика из-за его отца, хотя и отец не совершил никакого преступления.

– А почему вы так думаете? – спокойно поинтересовался Зверьков. – Вы видели какие-нибудь документы, удостоверяющие его личность?

– Идиот, – простонал Карамзин.

– Им следовало вам тоже выбить несколько зубов, – вздохнул Пол. Подошла официантка с тремя кружками пива. – Смотрите, – обратился к ней Пол и продемонстрировал свою беззубую нижнюю челюсть, – это сделали русские. Ужасные люди. Очень грубые и жестокие. Держитесь от них подальше.

Официантка сперва очень удивилась, но быстро поняла, что от нее требуется всего лишь порция сочувствия. Оно выдавалось бесплатно. Затем она взяла у Зверькова деньги и бесшумно удалилась.

– Одна кружка для вас, – сообщил Зверьков. – Это поможет вернуть румянец на ваши бледные щеки.

– Какой идиот, – снова простонал Карамзин и горестно закачался.

– Знаете что, – повысил голос Пол, – скажите вашему уроду, чтобы он не называл меня идиотом.

– Но ведь это же действительно глупо, так свято верить в то, что не является правдой, – сказал Зверьков. – Тот парень, который путешествовал вместе с вами под именем вашей жены, – самый настоящий преступник. Он давно в розыске. Последний раз он гастролировал в Киеве, а потом надолго залег на дно. Его нигде не могли найти. Вы могли бы нам очень здорово помочь. Расскажите, кто заплатил вам за него.

– Я вам не верю.

– Хотите – верьте, хотите – нет, но он не Опискин, а Обноскин. Степан Обноскин. Он из молодых, да ранних. Еще и идиот к тому же. Винить в этом можно кого угодно – капитализм, фашизм… Его отец был убит немцами, мать умерла, я уже забыл отчего. В детстве его сильно ударили по голове, не помню, кто и почему это сделал, но с тех пор он отстает в развитии. Он очень жесток, вы должны были заметить. В разное время он работал на контрабандистов, фальшивомонетчиков. В общем, он свой человек в преступном мире. Между прочим, имелись подозрения, что он забил до смерти старуху, чтобы отобрать у нее несколько рублей.

– Нет, – сказал Пол.

– Покрывший свое имя позором псевдомузыкант Опискин, – вмешался Карамзин, – не имел детей. А ты – кретин, – не удержавшись, добавил он.

– Я вам не верю, – заявил Пол, – и никогда не поверю. Откуда, скажите на милость, у него деньги?

– Вы не хотите верить, – сказал Зверьков. – Вы предпочитаете гордиться тем, что совершили благородный поступок, считаете себя Дон Кихотом и Санчо Пансой в одном лице. Но все, что вы сделали, это помогли жестокому убийце уйти на Запад.

– Его поймают, – пообещал Карамзин. – Сегодня. Здесь. – Он неожиданно улыбнулся и довольно дружелюбно взглянул на Пола. – Слушай, пойдем в туалет вместе.

– Не получится, – засмеялся Пол. – Хотите отключить меня и под видом пьяного отправить в Ленинград? Не выйдет.

– Деньги, – гнул свое Зверьков, – поступили от людей, которые его использовали. Возможно, он послан для связи с кем-то. В любом случае от него мы сможем узнать очень многое. Он знает множество имен. Он глуп, но хитер. – Зверьков отхлебнул еще пива. – Поймите, иногда преступления бывает очень сложно доказать. Не всегда можно разыскать свидетелей. Но не вызывает сомнений, что этот деятель совершил ряд серьезнейших преступлений, среди которых имеется и убийство и изнасилование.

– Я не… – промычал Пол, – я только хотел…

– Вы хотели чувствовать себя героем, – сказал Зверьков, – вам нравилось спасать невинное существо от жестокой тирании. – Он задумчиво покачал головой. – Поверьте, не чувствующие за собой никакой вины люди довольно редко стремятся покинуть Советский Союз. Что они могут найти здесь такое, чего нет у нас?

– Свободу.

– Свободу, – фыркнул Карамзин, – для футбольных фанатиков, которые позволяют себе играть с законом. Вольность, – с ненавистью выговорил он.

– А что случилось после того, как мы ушли? – спросил Пол.

– Что могло случиться? Они сказали, что не имели в виду ничего плохого. Что это была только игра. Да и мы не стремились раздуть скандал. Надо было сохранить лицо.

– Им повезло, – буркнул Карамзин, – что мы не были вооружены.

– Кстати, – задумчиво пробормотал Зверьков, – мы так и не видели вашу жену. Интересно, где она?

– Считайте, что я холост, – ответил Пол, – так будет проще.

Он уже несколько минут напряженно прислушивался к звукам музыки, доносившейся из соседнего магазина. Мелодия казалась удивительно знакомой. Но это был, слава богу, не Опискин. Совершенно точно, это был не Опискин.

Зверьков рассеянно разглядывал многочисленные вывески, выполненные на финском и шведском языках.

– Странный все-таки язык у финнов, – сказал он, – у меня все время на языке вертится одна фраза, но я не представляю, где я ее услышал или прочитал. – И он произнес несколько слов по-фински. – В переводе это означает: «Пришла зима и привела с собой долгие ночи».

Пол вздрогнул.

– Зима еще не скоро.

– Только не для ваших маленьких стран, – сказал Зверьков. – Я имею в виду Финляндию, Швецию, Данию, это рисковое государство, где королева – киноактриса, да и вашу страну тоже. Темнота… темнота… Вам обязательно захочется света и тепла, вы не сможете без них жить, и когда-нибудь вы поймете, что найти их сможете только у нас. Или по другую сторону Атлантики. Будущее принадлежит большим и сильным державам.

Пол, наконец, узнал музыку. Это был финал Пятой симфонии Сибелиуса. И тут же почувствовал, что у него сильно кружится голова. Видимо, финское пиво вовсе не такое уж легкое, как ему сначала показалось.

– Вы оставили меня без всего, – сказал он, – без зубов, без жены. Я даже не знаю, кто я есть на самом деле, я имею в виду – в сексуальном отношении. Правда, сексуальная ориентация Шекспира тоже не вполне ясна. А есть еще и Сократ. Я возвращаюсь домой, в свой антикварный магазин. Кто-то же должен сдувать пыль с предметов старины, пока вы вместе с американцами не сделали мир полностью пластмассовым. У меня впереди сплошное лето. А теперь прислушайтесь к этой музыке, созданной в очень маленькой стране. – Пол несколько секунд помолчал и добавил: – А что такое свобода, вы когда-нибудь обязательно узнаете. От нас.

Еще не договорив, он усомнился в собственных словах.

– Свобода, – ухмыльнулся Карамзин.

– Свобода, – задумчиво молвил Зверьков.

В тишину ворвались заключительные аккорды симфонии.

– Свобода… что бы это ни было, – согласился Пол.

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть