Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Избранные стихи из всех книг
2.

«Без Киплинга вся русская поэзия XX в. (разве что кроме самого его начала) была бы совсем другой»

Александр Галич

Герберт Уэллс, вспоминая свои студенческие годы, так писал о Киплинге: «Этот колдун открыл нам мир самых разных механизмов и самых разных никак не поэтичных вещей, мир инженеров и сержантов. […] Он превратил профессиональные жаргоны и сленг в поэтическую речь. […] Киплинг с мальчишеским энтузиазмом что-то темпераментно кричал, он радовался людской силе, упивался красками и запахами огромной Империи. Он завоевал нас, вколотил нам в головы звонкие и неувядающие строки, особенным образом расцветил наш простой бытовой язык, и многих заставил просто подражать себе».

Так обстояло дело со взбаламученным морем английской поэзии на рубеже веков. А уж что касается поэзии русской, то влияние Киплинга на нее оказалось несравненно более грандиозным, чем даже на его родную, английскую.

Не надо и пристально вглядываться, чтобы увидеть, что с времен Байрона ни один иностранный поэт так сильно не повлиял на русскую поэзию, как Киплинг. (Сравнимым с влиянием Байрона на русскую литературу было, разве что, влияние Вальтера Скотта, но скорее в прозе (см. книгу М. Альтшуллера «Эпоха Вальтера Скотта в России»). В русской поэзии же В. Скотт повлиял всерьез разве что на одного Лермонтова). Для того, чтобы доказать правдивость этого широковещательного заявления, я вкратце напомню тут о тех русских поэтах, которые без Киплинга были бы совсем иными или вообще бы могли не состояться. Итак, долго не думая, просто хронологически:

Гумилев. Ну, первый же пример, хотя бы «Капитаны», с их наивным, но, в общем-то, прямо идущим от Киплинга сгущенным романтизмом, — и прежде всего преклонением перед сильными характерами:

…Те, кому не страшны ураганы,

Кто изведал малъстремы и мель,

Чья не пылью изодранных хартий,

Солью моря пропитана грудь,

Кто иглой на изодранной карте

Отмечает свой дерзостный путь…

И, взойдя на трепещущий мостик,

Вспоминает покинутый порт,

Отряхая ударами трости

Клочья пены с высоких ботфорт…

И виноваты не поэты, а бег времени, что стихи такого рода все дальше и бесповоротнее, хотя вполне законно, переходят в разряд поэзии для детей; возможно, это происходит по причине их некоторой картонности, видной взрослым очень явственно на фоне живого и многогранного стиха самого Киплинга.

Николай Тихонов. Самое известное из его стихотворений — «Баллада о гвоздях» с ее довольно абстрактными моряками — отличается от киплинговских баллад именно этой самой абстрактностью, произошедшей оттого, что Киплинг своих героев брал из наблюдений над жизнью, а Тихонов — из книг Киплинга и Стивенсона. Но интонация иных строк, и даже отрывистый его синтаксис, от киплинговских мало отличимы:

Спокойно трубку докурил до конца.

Спокойно улыбку стер с лица:

«Команда во фрунт, офицеры вперед!»

Сухими шагами командир идет.

И снова равняются в полный рост:

«Якорь наверх! Курс — Ост».

Далее: «Баллада об отпускном солдате» или «Баллада о синем пакете» (в обеих балладах стержень — свершение невозможного, и во втором случае — даже более того: свершение, ставшее и вовсе бесполезным!)

Затем две книги «Орда» и «Брага». Обе полностью написаны под влиянием Киплинга. Зачин первого же, «программного», стихотворения в «Орде» уже говорит недвусмысленно о происхождении всей книги:

Праздничный, веселый, бесноватый,

С марсианской жаждою творить,

Вижу я, что небо не богато,

Но про землю стоит говорить!

Обратим внимание на тихоновскую поэтику, хотя бы только на построение фразы в строфе, или на роль ритмических пауз, создающих в звучании стиха напряжение суровой и жесткой интонации:

Пулемет задыхался, хрипел, бил.

С флангов летел трезвон.

Одиннадцать раз в атаку ходил

Отчаянный батальон.

(«Баллада об отпускном солдате»)

Кажется, если поместить это стихотворение среди «Казарменных баллад», то немало читателей не заметит, что тут затесались вовсе не киплинговские стихи. Причем не только в балладах, но и в лирике Тихонова нередки строки, напоминающие Киплинга:

Люди легли, как к саням собаки,

В плотно захлестнутые гужи.

Если ты любишь землю во мраке

Больше чем звезды — встань и скажи.

(«Еще в небе предутреннем и горбатом…»)

Или из более поздних стихов:

Мы жизнь покупаем не на фунты,

И не в пилюлях аптечных:

Кто, не борясь и не состязаясь,

Одну лишь робость усвоил,

Тот не игрок, а досадный заяц:

Загнать его дело пустое!

Когда же за нами в лесу густом

Спускают собак в погоню,

Мы тоже кусаться умеем, притом

Кусаться с оттенком иронии…

(«Листопад»)

И это все притом, что английского Тихонов вовсе не знал! Какие переводы из Киплинга до работ А. Оношкович-Яцыны (1921) он мог читать? Только ремесленные поделки О. Чюминой (90-е годы XIX века)?

Далее: Ирина Одоевцева, которая балладную интонацию, да, впрочем, и сам жанр баллады прямо от Киплинга получила. К тому же еще (чем она и отличается резко от Гумилева), есть у нее совершенно киплинговское стремление говорить о повседневности, хотя и придавая ей иногда романтический колорит (как в «Молли Грей», стилизованной под английские фантастические баллады). Но чаще — это все же интонации бытовые, пришедшие прямо из «Казарменных баллад», как, например, в ее «Балладе об извозчике»:

Небесной дорогой голубой

Идет извозчик. И лошадь ведет за собой.

Подходят они к райским дверям:

«Апостол Петр, отворите нам!»

Раздался голос святого Петра:

«А много вы сделали в жизни добра?»

«Мы возили комиссара в комиссариат,

Каждый день туда и назад…»

Невольно вспоминается аналогичная сцена у тех же Райских Врат из «Томлинсона» Киплинга:

Вот и Петр Святой стоит у ворот со связкою ключей.

«А ну-ка на ноги встань, Томлинсон, будь откровенен со мной:

Что доброе сделал ты для людей в юдоли твоей земной?»

Тихонов и Одоевцева — именно с этих двух поэтов вообще началось бытование «киплинговской» баллады в России. Но вот Одоевцева, в отличие от Тихонова, английский язык знала хорошо, и по ее собственным словам «Киплинга читала с раннего детства». Более того (как рассказывала она автору этих строк), именно она, Ирина Одоевцева, и натолкнула свою подругу, Аду Оношкович-Яцыну, на идею переводить стихи Киплинга, с чего все и «пошло есть»…

А вот еще Эдуард Багрицкий (тоже неплохо знавший английский и немало переводивший стихов с него):

Так бейся по жилам, кидайся в края

Бездомная молодость, ярость моя,

Чтоб звездами брызнула кровь человечья,

Чтоб выстрелом рваться вселенной навстречу….

(«Контрабандисты»)

Или:

На плацу открытом

С четырех сторон

Бубном и копытом

Дрогнул эскадрон….

........................

Степь заместо простыни

Натянули — раз!

Саблями острыми

Побреют нас…

(«Разговор с комсомольцем Дементьевым»)

Вл. Луговской:

Итак, начинается песня о ветре.

О ветре, обутом в солдатские гетры,

О гетрах, идущих дорогой войны,

О войнах, которым стихи не нужны,

Идет эта песня, ногам помогая….

(«Песня о ветре»)

М. Голодный, баллада-монолог «Верка Вольная»:

…Куртка желтая бараньей кожи,

Парабеллум за кушаком,

В подворотню бросался прохожий,

Увидав меня за углом…

............................

Гоцай, мама, орел или решка,

Умирать, побеждать — все к чертям!

Вся страна, как в стогу головешка,

Жизнь пошла по железным путям…

Павел Антокольский:

Не тьма надо тьмой подымалась,

Не время над временем стлалось,

Из мрака рожденное тельце несли пеленать в паруса…

(«На рожденье младенца»)

или его же «Баллада о парне из дивизии 'Великая Германия'»:

Парня выбрали по росту среди самых низколобых,

На ночь заперли в казарму. Сны проверили в мозгу…

или такие строки:

Макбет по вереску мчится. Конь взлетает на воздух,

Мокрые пряди волос лезут в больные глаза,

Ведьмы гадают о царствах. Ямб диалогов громоздок.

Шест с головой короля торчит, разодрав небеса…

(«Эдмунд Кин»)

Константин Симонов (тоже, как и Киплинг, военный журналист). И хотя он вовсе не знал ни одного иностранного языка, однако уж он-то буквальный подражатель Киплинга, начиная с самых ранних собственных стихов:

Никак не можем мы смириться с тем,

что люди умирают не в постели,

что гибнут вдруг, не дописав поэм,

Не долечив, не долетев до цели,

Как будто можно, кончив все дела…

(«Всю жизнь любил он рисовать войну»)

Сразу видно и откуда пошли такие баллады, как его же «Рассказ о спрятанном оружии». Тут сюжет взят у Р. Л. Стивенсона из его знаменитого «Верескового меда» (в переводе С. Маршака), а построение стиха и вся интонация киплинговская. Ну, и почти все стихи из книги «С тобой и без тебя», где так называемый «лирический герой» вышел из Киплинга, едва успев кое-как переодеться в форму советского офицера. Или, наконец, баллада «Сын артиллериста» с ее рефреном:

«Держись, мой мальчик: на свете

Два раза не умирать,

Ничто нас в жизни не может

Вышибить из седла!»

Такая уж поговорка у майора была…

Ну, а если обратиться к стихам совсем уж второстепенных поэтов? Вот, к примеру, Ярослав Смеляков. Достаточно вспомнить хотя бы одно его, вероятно, самое популярное в шестидесятых годах XX века, стихотворение:

Если я заболею, к врачам обращаться не стану.

Обращаюсь к друзьям (не сочтите, что это в бреду):

Постелите мне степь, занавесьте мне окна туманом,

В изголовье поставьте ночную звезду.

Я ходил напролом. Я не слыл недотрогой…

и т. д.

А вот — другое поколение. Приведу тут полностью стихотворение из первой книжки стихов фронтового врача, двадцатипятилетнего Семена Ботвинника, изданной в 1947 году, и, понятно, разруганной в дым советской критикой:

Чугунные цепи скрипят на мосту.

Последний гудок замирает в порту.

Уходит река в темноту…

Но ты побывай на свету и во мгле.

Шинель поноси, походи по земле.

В огне обгори. И тогда

Услышишь, как цепи скрипят на мосту,

Как долго гудок замирает в порту.

Как плещет о камни вода…

Или такой отрывок из открывающего эту книжку стихотворения:

…И у нас не дрожала в бою рука,

А о смерти думать не надо.

Биография наша как штык коротка

И проста она, как баллада.

Не хочу, чтоб земля была мне легка.

Пусть качает меня, как качала,

Биография наша как штык коротка,

Но ведь это только начало!

Даже крикливый Михаил Светлов, с его «Каховкой» или «Гренадой», романтически воспевающий советскую агрессию, искренне оправдывающий ее якобы благими целями… Да, Светлов тоже отдаленно исходит из Киплинга, ну хоть из стихотворения «Несите бремя белых, что бремя королей». Только вместо «бремени белых» (т. е. заботы о народах колоний, понимаемой Киплингом как долг колонизатора) у Светлова «советские люди» столь же альтруистично заботятся об «освобождении» разных чужих стран от «ужасов капитализма» (а при случае — и феодализма):

Я хату покинул, пошел воевать,

Чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать…

или и того пуще:

Тревога густеет, растет, и внезапно

Советские трубы затрубят: «На Запад!»,

Советские пули дождутся полета!

Товарищ начальник, откройте ворота!

Ну тут уже получается просто злая пародия на самые что ни есть империалистические киплинговские мотивы…

Особое внимание надо, видимо, обратить на поэтов-ифлийцев (ИФЛИ — или МИФЛИ — Московский институт истории, философии и литературы, из которого вышло множество советских поэтов фронтового поколения). Известно, что в 1940 году по приказу тогдашнего народного комиссара (т. е. министра) обороны К. Ворошилова весь второй курс аспирантуры и многие студенты старших курсов этого института были мобилизованы. Прямо с лекций их увезли на грузовиках и зачислили политруками в армию. Сведения эти получены мной лично от поэта Сергея Наровчатова и от историков И. Паниной и Б. Маркуса, тоже бывших ифлийцев. Более половины из этих студентов и аспирантов одного из лучших тогда в СССР гуманитарных учебных заведений погибли на фронтах Второй мировой войны. После войны институт был уничтожен распоряжением ЦК партии, как «гнездо буржуазного космополитизма» (потому что в составе его студентов и профессоров было немалое количество людей еврейского происхождения, которых советская пропаганда конца сороковых годов именовала не «жидами», а «безродными космополитами»).

Начавшие писать стихи в юности, перед самой войной, многие поэты-ифлийцы были под влиянием того же Киплинга, хотя мало кто из них читал Киплинга в подлиннике. Но все читали Гумилева, Тихонова и стихи студийцев Лозинского, среди которых была Ада Оношкович-Яцына и незаслуженно забытая Аделина Адалис, которая заметно подражала опять же Киплингу.

К поклонникам Киплинга относились ифлийцы Сергей Наровчатов и Павел Коган. Откровенное, мальчишески восторженное подражание Киплингу видно за версту в «Бригантине» Когана. Это стихотворение кажется почти слепленным из строчек Киплинга. Кстати, не будет преувеличением сказать, что немалая часть «бардов», появившихся в шестидесятые годы, так или иначе, обязана своим происхождением именно этому стишку.

Ну а если глубже — так и вообще многие «барды» оказываются в некотором смысле «литературными внуками» Киплинга. Прежде всего повлиял он на Александра Галича. Ну, вот хотя бы — первое, что вспоминается — «Поколение обреченных» с его особым подходом к солдатской теме.

Но задул сорок первого ветер —

Вот и стали мы взрослыми вдруг,

И вколачивал шкура-ефрейтор

В нас премудрость науки наук…

...................................... 

Что же вы присмирели, задиры?!

Не такой нам мечтался удел:

Как пойти нас судить дезертиры,

Только пух, так сказать, полетел.

«Отвечай, солдат, как есть, на духу…»

Это стихотворение могло бы вполне оказаться среди «Казарменных баллад». Перекликается с Киплингом и баллада «Ночной дозор» (о марше памятников Сталину по спящей Москве), и, конечно же, «Мы похоронены где-то под Нарвой», и «Еще раз о чёрте». Еще ближе к Киплингу поздний «Марш мародеров» (тут даже название намеренно взято Галичем прямо киплинговское!):

Упали в сон победители, и выставили дозоры,

Но спать и дозорным хочется. А прочее — трын-трава!

И тогда в покоренный город вступаем мы, мародеры,

И мы диктуем условия и предъявляем права!

(Слушайте марш мародеров — скрип сапогов по гравию)

Славьте нас, мародеров, и веселую нашу армию…

О балладе «Королева материка» Галич говорил, что без влияния Киплинга он бы ее не написал… Вот начало этой баллады:

Когда затихает к утру пурга.

И тайга сопит как сурок,

И еще до подъема часа полтора.

А это немалый срок,

И спят зека как в последний раз —

Натянул бушлат — и пока,

И вохровцы спят как в последний раз —

Научились спать у зека…

Или вот еще оттуда:

А это сумеет любой дурак:

Палить в безоружных всласть,

Но мы-то знаем, какая власть

Была и взаправду власть,

И пускай нам другие дают срока,

Ты нам вечный покой даешь,

Ты, Повелительница зека,

Ваше Величество Белая Вошь,

Королева Материка!

Галич читал Киплинга в подлиннике, говорил мне неоднократно, что к Киплингу он постоянно возвращается.

Но часть русских поэтов, не читавших по-английски, подпадали под влияние Киплинга (да простится мне невольный и корявый каламбур!) через посредство посредственных переводов!

У не владевшего английским Булата Окуджавы появляются строчки:

Не бродяги, не пропойцы

За столом семи морей…

Свою вторую знаменитую книгу Киплинг назвал «Семь морей».

А про стихотворение «Вы слышите, грохочут сапоги» Окуджава говорил, что оно как-то странно слепилось из киплинговской «Пыли».

Да и другие окуджавские стихи о войне заставляют вспомнить Киплинга:

А что я сказал медсестре Марии,

Когда обнимал ее:

А знаешь, ведь офицерские дочки

На нас, на солдат, не глядят…

Кстати, Томми Аткинс, видимо, точно так при случае и сказал своей девчонке…

Можно вспомнить еще и «Простите пехоте»:

Нас время учило

Живи по привальному, дверь отворя,

Товарищ мужчина,

А все же заманчива должность твоя,

Всегда ты в походе…

А Высоцкий? Ну, тут и цитировать не надо. Половина всех песен его, наверное, тем или иным концом упираются в киплинговские стихи.

А многие из второстепенных «бардов» черпали свою образность уже не прямо у Киплинга, а у Галича, Высоцкого, Окуджавы, для которых Киплинг так много значил…

Так что весьма пестрая поэзия всего советского периода бесспорно должна быть благодарна Редьярду Киплингу.

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть