Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Избранные стихи из всех книг
5.

Киплинг, несомненно, был империалистом. Только это слово в применении к Киплингу никогда не включало в себя презрения к местному населению.

В его произведениях, и прозаических, и поэтических отчетливо возникают две связанные с колониями темы: первооткрывательство и современные ему колониальные войны. Он ощущает себя гражданином империи, и в его жизненных установках несомненно присутствует желание сохранить империю, доставшуюся британцам от отцов и дедов.

Но сначала о первооткрывателях. О них Киплинг написал немало стихов. Он рассказывал о подвигах искателей приключений, бродяг, скитальцев, неутолимо жаждущих свободы и новизны:

Отцы нас благословляли,

Баловали как могли, —

Мы ж на клубы и мессы плевали:

Нам хотелось — за край земли!

(Да, ребята),

Хоть пропасть — но найти край земли!

.................................................. 

Край земли — вот наши владенья,

Океан? — Отступит и он!

В мире не было той заварухи,

Где не дрался бы наш легион!

Кто эти люди? Первооткрыватели? Или авантюристы? Они неутомимы и неутолимы. Их много. Они — «легион, неизвестный в штабах», и большей частью открытия они свершают на собственный страх и риск, не ожидая благословения свыше:

Так вот — за Джентльменов Удачи

(Тост наш шепотом произнесен),

За яростных, за непокорных,

Безымянных бродяг легион!

Выпьем, прежде чем разбредемся,

Корабль паровоза не ждет —

Легион, не известный в штабах —

Опять куда-то идет.

Это ведь не только те, кто

…ныряли в заливы за жемчугом,

Голодали на нищем пайке

Но с найденного самородка

Платили за всех в кабаке.

(Пей, ребята!)

Это и те, кто «дарил» Империи новооткрытые земли, создавая ее по частям. И страсть к приключениям незаметно переходит у Киплинга в призыв к потомкам продолжать отцовское дело, неутомимо создавая по кускам «Империю, над которой никогда не заходит солнце».

Кроме «Потерянного легиона» к такого рода империалистическим стихам относятся и «Песня мертвых», и «За уроженцев колоний», и один из главных киплинговских шедевров — «Песня Банджо». Во всех этих стихах звучат (на заднем плане, но вполне внятно) эпические библейские интонации. К стихам этого рода можно отнести и «Женщину Моря», где тема первооткрывательства слита с мифотворческой тенденцией, весьма заметной в поэзии (а особенно в прозе) Киплинга.

В защите и сбережении Империи Киплинг видит не только верность заветам отцов, но и долг человека и гражданина. В киплинговском мироощущении забота о дальних странах, входящих в Империю, — почетная необходимость. Жителей этих стран нельзя презирать, наоборот, необходимо, как делал это «отъявленный колонизатор Сесиль Родс», вкладывать свой труд и силы в прогресс этих народов. Об этом стихотворение «Бремя белого человека». Альтернативой такому подходу к колониям является «экономическая доктрина» фонвизинской г-жи Простаковой: «научи, братец, как оброк-то взымать, а то мы как семь шкур содрали, так больше ничего-то и взять не можем».

В результате этого подхода лондонские снобы оказываются (парадоксально, но факт!) куда более враждебны Киплингу, чем настоящий военный противник, ну хотя бы дикий суданец Фуззи-Вуззи, которого Киплинг как достойного врага уважает с долей неприкрытого восхищения:

За твое здоровье, Фуззи, за Судан, страну твою,

Первоклассным, нехристь голый, был ты воином в бою!

За здоровье Фуззи-Вуззи, чья башка копна копной:

Чертов черный голодранец, ты прорвал британский строй!

(Пер. С. Тхоржевского)

Со всей обычной для себя яростью поэт выступает против снобизма «верхов», напоминая о долге каждого британца перед Империей. Еще в самых ранних произведениях он сатирически описывает столичных чистоплюев и хвастунов, таких как «Пэджет — член парламента», ничего не смыслящих в жизни колоний, но сующихся всюду со своим мнением:

Член Парламента Пэджет был говорлив и брехлив,

Твердил, что жара индийская —

«азиатский солнечный миф»…

..................................... 

В июне — дезинтерия, вещь простая для наших мест

Согнулся осанистый Пэджет, стал говорить про отъезд…

(Пер. Е. Витковского)

Киплинг с открытым пафосом, смягченным разве что усмешкой, требует уважения к тем, кто строит и охраняет Империю:

Конечно, презирать мундир, который хранит ваш сон,

Стоит не больше, чем сам мундир

(ни хрена ведь не стоит он!)

Смеяться над манерами подвыпивших солдат —

Не то, что в полной выкладке тащиться на парад!

(«Томми», пер. В. Бетаки)

«Казарменные баллады» по сути обращены ко всем строителям империи, к инженерам, офицерам, солдатам, ко всем, кто делает свое дело на своем месте. По традиции различные сборники стихов Киплинга в самых разных английских изданиях открываются прямым обращением — стихотворением «Прелюдия»:

Я делил с вами хлеб и соль…

Вашу воду и водку пил,

Я с каждым из вас умирал в его час

Я вашей жизнью жил…

Одно из основных свойств личности Киплинга — его не показной, а естественный демократизм, его уважение к человеку, независимо от его происхождения, к человеку «делающему свое дело». Тут уместно вспомнить и «Томми», и «Ганга Дин». Вот начало «Посвящения Т. А.», то есть Томасу Аткинсу, которое открывает книгу «Казарменные баллады»:

Для тебя все песни эти.

Ты про них один на свете

Можешь мне сказать, где правда, где вранье,

Я читателям поведал

Твои радости и беды,

Том, прими же уважение мое!

Поэт четко определяет свое отношение к людям, с которыми он бок о бок живет и трудится. Он требует уважения и к британскому солдату Томасу Аткинсу, и к индийскому водоносу Ганга Дину, внесшему свой вклад (всего только жизнь!) — в существование все той же Империи. И к бортовому инженеру-механику Мак-Эндрю… И еще — особая для Киплинга тема, — он требует от столичной публики уважения ко всем английским «уроженцам колоний», к «гребцам имперской галеры», таким как он сам и его друзья.

Все более и более требовательно звучало на пороге двадцатого века в европейском обществе требование большей открытости и даже относительной демократизации жизни. У Киплинга это требование появляется в балладах и стихах, где простонародная речь персонажей, рывком обогащая язык, революционизирует и самый стиль произведений. Вот почему, как это ни парадоксально, империализм Киплинга, во-первых, демократичен, а во-вторых, напоминает не только о правах, но куда больше об обязанностях колонизаторов:

Мы выпили за Королеву,

Теперь за отчизну пьем,

За наших английских братьев.

Может, все же, мы их поймем.

Поймут и они нас тоже…

Но вот, Южный Крест и зашел…

За всех уроженцев колоний Выпьем.

И — ноги на стол!

За всех уроженцев колоний (встать!)

Итак, «выпили за Королеву» — уважительно, не правда ли? Но с другой стороны, не обращая внимания на традиционное, на такое очень английское уважение к коронованным особам, Киплинг часто пишет стихи, по остроте сатиры напоминающие разве что Свифта, которого викторианцы проклинали не менее старательно, чем Киплинга:

Просторно Вдове из Виндзора:

Полмира числят за ней.

И весь мир целиком добывая штыком,

Мы мостим ей ковер из костей

(Сброд мой милый! Из наших костей!).

Не зарься на Вдовьи лабазы,

И перечить Вдове не берись.

По углам, по щелям впору лезть королям,

Если только Вдова скажет: «Брысь!»

(Сброд мой милый! Нас шлют с этим «брысь!»)

(Пер. А. Щербакова)

И «Вдова из Виндзора», и стихи о героическом «солдаматросе» («Морская пехота») с бесспорной их сатиричностью содержат жесткое требование: власть имущие не должны забывать, чьими руками и заботами, чьей отвагой и трудами строилась и держится самая великая из империй, какую знало когда-либо человечество. А в наиболее острой из баллад на эту тему, в «Празднике у Вдовы», Киплинг по фольклорной общеевропейской традиции изображает сражения, как пиры. Этот фольклорный образ, кстати, существует у всех европейских народов: достаточно вспомнить хотя бы «Слово о полку Игореве». Киплинг заостряет свою сатиру до крайности романтического гротеска:

«А чем там поили-кормили в гостях,

Джонни, Джонни?»

«Тиной, настоянной на костях».

«Джонни, ну, ты и даешь!»

«Баранинкой жестче кнута с ремешком,

Говядинкой с добрым трехлетним душком

Да, коли стащишь сам, — петушком

На празднике нашей Вдовы».

(Пер. А. Щербакова)

Не случайна здесь в интонации явная пародийная «отсылка» читателя к одной широко известной старинной английской балладе:

Отчего, скажи мне, так красен твой меч,

Эдвард, Эдвард…

(Пер. А. К. Толстого)

Можно представить себе изумление ее величества королевы Виктории, прочитавшей о том, что она кормит своих солдат «Баранинкой жестче кнута с ремешком, /Говядинкой с добрым трехлетним душком…» Или «Весь мир целиком добывая штыком / Мы мостим ей ковер из костей…» По словам современников, старая королева была этими стихами весьма шокирована… Только шокирована!!! Что ж, викторианская Англия — не СССР. Итак, с одной стороны, ортодоксальным патриотом Киплинг никогда не был, а с другой все-таки иногда был, и не случайны для него такие стихи, как уже цитировавшийся тут «Английский флаг», вполне параллельный самой рассоветской декларативной «поэзии»… Только киплинговской мощи, проявившейся даже и в этом стихотворении, у советской поэзии не было…

Пожалуй, до шестидесятых годов Киплинга воспринимали почти исключительно, как поэта, воспевающего прежде всего «имперские ценности». Однако он все-таки куда сложней. Иногда Киплинг предстает и космополитом.

Вот последняя, итоговая строфа одного из главных, программных, стихотворений Киплинга, «Песни Банджо»:

Лира древних прародительница мне!

(О, рыбачий берег, солнечный залив!)

Сам Гермес, украв, держал ее в огне,

Мой железный гриф и струны закалив,

И во мне запела мудрость всех веков.

Я — пеан бездумной жизни, древний грек,

Песня истины, свободной от оков,

Песня чуда, песня юности навек!

Я звеню, звеню, звеню, звеню…

(Тот ли тон, о господин мой, тот ли тон?)

Цепью Делос-Лимерик, звено к звену,

Цепью песен будет мир объединен!

(Пер. В. Бетаки)

В эту «цепь песен», в непрерывность пути всемирного искусства от античности до наших дней Киплинг верит глубже, чем в силу оружия…

Киплинг не однозначен. В начале Первой Мировой войны он яростно выступал против всего немецкого, на него даже стали появляться карикатуры по этому поводу. В СССР его обзывали «поджигателем войны» и через сорок лет после того. Но вот отрывок из стихотворения «Благодетели», написанного еще во время Первой мировой:

…Всех, кто в доспехах или без,

Дым пушек уравнял.

Когда ж за психов-королей,

Людей погибли тьмы,

Тогда устали от вещей.

И устрашились мы.

Диктату времени пора

Зов древний подчинить:

Лук-панцирь как нибудь с утра

И пушку отменить!

Не то любой тиран готов,

(Толпа любая — тож!)

Враз все плоды людских трудов

Угробить ни за грош!

И опять некая параллель обнаруживается между Киплингом и Хейзингой, который начинает один свой трактат с апокалиптического предчувствия: «Ни для кого не было бы неожиданностью, если бы однажды безумие вдруг прорвалось в слепое неистовство, которое оставило бы после себя эту бедную европейскую цивилизацию отупелой и умоисступленной, ибо моторы продолжали бы вращаться, а знамена — реять, но человеческий дух исчез бы навсегда» (1935 г.).

Тогда же ужас перед первыми газовыми атаками дал Киплингу толчок для стихотворения «Гефсиманский сад», отразившего реакцию военных, не понимавших еще, что применение средств массового уничтожения, начавшееся в годы Первой Мировой войны с хлорных, а потом ипритных атак, знаменует новую сверхварварскую войну XX века.

Военный журналист и поэт, для которого мужество и стойкость были самыми важными человеческими чертами, пишет о войне, но далеко не всегда ее героизирует. Увы, героизации войн отдала дань вся мировая литература, начиная с античных времен и как минимум до 60-х годов XX века.

Наверно, имеет смысл тут вспомнить Константина Симонова. Его военные стихи по мироощущению сродни киплинговским, не сатирическим, а тем серьезным романтическим стихам, где на первый план выходят традиционные мужские добродетели. Кстати, Симонов гораздо лучше подражал Киплингу в собственных стихах, чем переводил его. Он почему-то очень странно перевел стихотворение «Молитва влюбленных», эти стихи узнать в симоновском переводе невозможно. Почему-то он вольно перекладывает только нечетные строфы, а четные почему-то просто не переводит! В результате киплинговские 48 строк у него превращаются в 20, да и те не очень похожи на подлинник… Только «Гиены» у Симонова сделаны хорошо.

Было немало разговоров о расизме Киплинга. По сути все они базируются на одном стихотворении — «Бремя белого человека», весьма поверхностно прочитанном, а точнее — на одном его названии:

Неси это гордое бремя,

Родных сыновей пошли

На службу тебе подвластным

Народам на край земли.

............................. 

Неси это гордое бремя,

Не как надменный король:

К тяжелой черной работе

Как раб себя приневоль.

При жизни тебе не видеть

Порты, шоссе, мосты,

Так строй же их оставляя

Могилы таких как ты…

(Пер. А. Сергеева)

Так можно ли это назвать расизмом? Не более, чем титанический организаторский труд Сесиля Родса, не только завоевавшего, но и во многом цивилизовавшего Родезию. А еще он начал цивилизовать как зулусское, так и бушмено-готтентотское население Южной Африки и прекратил кровопролитие между этими народами.

На самом деле, противопоставляет Киплинг не белых и цветных, а людей долга и пустозвонов. Наверно, отношение к долгу пришло к Киплингу из кальвинизма.

«Я так и не смог понять, — писал в начале 20-го века в своей автобиографии Леонард Вулф, служивший на Цейлоне в колониальной администрации, — то ли Киплинг лепил характеры своих героев по точному образу и подобию англо-индийцев, то ли мы сами лепили свои характеры по образцу киплинговских героев» (из уже упоминавшейся тут книги Н. А. Вишневской и Е. П. Зыковой «Запад есть Запад»).

Стихотворение «За уроженцев колоний» говорит само за себя:

Тут качали нас в колыбели,

В эту землю вложен наш труд,

Наша честь, и судьба, и надежда

По праву рожденья — тут!

.................................. 

За наших черных кормилиц,

Чей напев колыбельный дик,

И — пока мы английский не знали —

За наш первый родной язык!

Еще одно очень важное для понимания мировоззрения Киплинга стихотворение — знаменитая «Баллада о Востоке и Западе». Вот как звучит это стихотворение в переводе Е. Полонской:

Да, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с места они не сойдут.

Пока не предстанут небо с землей на страшный Господень Суд

Но нет Востока и Запада нет — что племя, родина, род,

Если сильный с сильным лицом к лицу у края земли встает.

Я перевел эти строки иначе:

Запад есть Запад, Восток есть Восток — им не сойтись никогда

До самых последних дней Земли, до Страшного Суда!

Но ни Запада нет, ни Востока, ни стран, ни границ, ни рас,

Если двое сильных лицом к лицу встретятся в некий час!

Мне представляется, что мой перевод точнее передает эту заданную в самом начале пропасть, которая, однако, оказывается преодолима сходством двух отважных сильных людей.

Конечно, культ сильного человека был Киплингу присущ, — сильного, но справедливого.

В стихотворении «За уроженцев колоний» появляется еще одна важная для Киплинга тема — романтический прогрессизм. Вот как звучат четыре завершающие строчки из него в переводе А. Оношкович-Яцыны, названном «Туземец»:

(Протянем же кабель, (встать!)

От Оркнея до Горна,

С петлею, чтоб мир захлестнуть!

От Оркнея до Горна

С петлею, чтоб мир затянуть!

Перевод этот мне кажется крайне неудачным из-за употребления слов «затянуть» и «захлестнуть», звучащих по-русски страшновато. Затянуть мир в петлю? Захлестнуть его петлей? Не исключено, что ни Оношкович-Яцына, ни ее критики и редакторы Гумилев и Лозинский не поняли, что речь идет о протянутом по морскому дну телеграфном кабеле, обеспечивающем связь между людьми.

By the might of our Cable-tow (Take hands!)

From the Orkneys to the Horn

All round the world…

Я перевел эти строки вот так:

За Телеграфный Кабель! (взяться за руки!),

Проложенный в глубине морской,

Чтоб с мысом Горн связать Оркней

Одной неразрывной петлей!

Вокруг земли!

Радостный прогрессизм возведен Киплингом на романтический уровень, что вполне сходно с настроениями незадолго до того столь же радостно приветствовавшего всякий технический прогресс Жюля Верна! Технический прогресс для большинства образованных людей того времени был очевидным бесспорным благом. Собственно, некоторые сомнения в ценности прогресса возникали только после мировых войн, когда выяснялось, что прогресс наблюдается и в производстве оружия. Но в целом в XX веке прогрессизм был в ходу — целый жанр научной фантастики развился вслед за Ж. Верном и Г. Уэллсом. А какой гимн самоотверженному труду ради прогресса у Стругацких («Понедельник начинается в субботу»)! Да и трудно не отдать должного техническому прогрессу, общаясь с людьми по интернету и выискивая информацию, пользуясь «Гуглом».

Еще одно «прогрессистское» стихотворение Киплинга — «Королева» — начинается вот как:

«Романтика, прощай навек,

С резною костью ты ушла!» —

Сказал пещерный человек…

Но романтика Киплинга не сидела в каменном веке или средневековье, она была его современницей, жила «здесь и сейчас». Она просто «водила поезд девять семь»…

Послушен под рукой рычаг,

И смазаны золотники.

И будят насыпь и овраг

Ее тревожные свистки…

(Пер. А. Оношкович-Яцыны)

Кстати, машинист, как один из владык над техникой, персонаж крайне важный как в стихах, так и в прозе Киплинга. Тут тоже прослеживается сходство с Маяковским, можно вспомнить его слабую поэму «Летающий пролетарий», или другое выражение того же прогрессизма: «… я привез из Парижа «рено», а не духи и не галстук!» Преувеличенное преклонение перед техникой, как перед особым романтическим явлением и чуть ли не главным содержанием нынешнего дня — еще одна черта, общая у этих двух поэтов. Между прочим, «романтизация сегодняшнего дня», романтизация повседневной жизни — одно из важнейших требований так называемого соцреализма. Но советское казенное литературоведение, естественно, не желало видеть, что эта романтизация задолго до советской литературы жила у такого для них сомнительного автора, как Киплинг.

Особняком стоит у Киплинга стихотворение «Холодное железо». Написано оно в жанре притчи, который Киплинг очень любил. Его рефрен — «Холодному железу подвластен род людской». И смысл этого рефрена Киплинг опровергает на протяжении всего стихотворения, и каждый раз по-разному. То упор делается на отрицании железа, как орудия насилия, то важнее автору упор на слове «холодное», когда он утверждает необходимость человеческого тепла в отношениях между людьми, а то — и вот так:

…Корона — тому, кто ее схватил, держава — тому, кто смел,

Трон — для того, кто сел на него и удержаться сумел?

«О, нет, — барон промолвил, — склонясь в часовне пустой

Воистину железу подвластен род людской:

Железу с Голгофы подвластен род людской!»

Это единственное у Киплинга по сути своей христианское стихотворение. При этом личная киплинговская философия абсолютно не религиозная, а скорей позитивистская, как и у большинства крупнейших литераторов рубежа веков.

Неизбежно возникает вопрос: как позитивист может быть романтиком? Ответ кажется почти парадоксальным: да, Киплинг романтический писатель, но философски сам он, как личность, романтиком никогда не был. Он ощущал себя писателем для молодежи, иногда даже детским писателем и чувствовал себя, как всякий последовательный позитивист, прежде всего педагогом, воспитателем тех, для кого пишет, тех, кому он всей душой желал, чтобы они усвоили главные общечеловеческие ценности, которые в основном сосредоточены и, как известно, впервые сформулированы именно христианством.

Молодежь во все времена склонна к романтизму и общечеловеческие ценности она тоже трактует в романтическом ключе.

Важнейшей моральной ценностью для Киплинга является чувство долга. Такое отношение к долгу, как у Киплинга, свойственно кальвинистам и масонам.

Собственно говоря, возможно, что притча, как жанр, развивается у Киплинга именно после того, как он основательно ознакомился с масонством. Вступил он в масонскую ложу еще в Индии. «В 1885 году меня приняли в масонскую ложу, называвшуюся «Надежда и упорство» Я тогда не достиг еще положенного возраста. Но члены ложи ожидали, что я стану хорошим секретарем …………. Секретарем я не стал, но узнал еще один мир. И это было мне очень кстати» — писал Киплинг в своей автобиографической книжке «Кое-что о себе».

Еще одна сторона киплинговского кредо сформулирована в балладе «Последняя песнь»:

Наклонился Бог и тотчас все моря к себе призвал он,

И установил границы суши до скончанья дней:

Лучшее богослуженье —

(У него такое мненье)

Вновь залезть на галеоны и служить среди морей!

(Пер. В. Бетаки)

Эта баллада — почти что басня, и «мораль» ее выражена в последней тут процитированной строке. В ней уже возникает максима, особо любимая иезуитами: «Вера без дел — мертва».

Е. Гениева в статье о Киплинге написала: «Свои эстетические иэтические соображения Киплинг изложил в некоторых стихах, которые звучат как манифест («Век неолита», «Томлинсон»)». Однако ни манифестом, ни даже притчами оба эти стихотворения не являются: они куда шире, стереоскопичней. Ведь притча, как и басня, не выходит за рамки аллегории, в которой что-то одно обозначается чем-то другим, но тоже одним. Томлинсон — персонаж не вполне притчевый, он вполне реалистичен: это тип, занимавший в социальной структуре застойного, предельно консервативного викторианского общества не последнее место.

Что же касается стихотворения «В эпоху неолита», то оно направлено против попыток канонизировать какие бы то ни было правила для искусства, это по сути стихотворение о свободе творчества, как и стихотворение «Когда на последней картине земной…». Оба они по значительности и актуальности для любой эпохи далеко вышли за аллегоричность притчи.

Влияние масонских идей несомненно прослеживается в творчестве Киплинга. Вообще влияние масонства на европейскую и мировую культуру огромно.

Масонами были композиторы Гайдн, Бетховен, Моцарт, Лист, Паганини, писатели И. В. Гете, Вальтер Скотт, Марк Твен, Тагор, Оскар Уайльд, поэты Роберт Бернс, Редьярд Киплинг. Список русских масонов включает Суворова, Кутузова, Пушкина. Масонами были Сумароков, Новиков, Баженов, Воронихин, Левицкий, Боровиковский, Жуковский, Грибоедов, Волошин, Гумилев, Осоргин, Газданов… Да и философско-этические взгляды Льва Толстого, кстати, были тоже очень близки к масонству, что он сам не однажды признавал.

В стихотворении «Отёсан камень» Киплинг как бы от имени Мастера говорит:

Но чтобы труженик вовек

Мечту о рае не отбросил,

Он в Царстве Божьем — человек,

Он царь и бог в раю ремесел.

Ведь мастера всегда находятся на некоей мистической Высоте Умения, они — где-то между людьми и Высшим разумом:

Владей рукой моей, владей!

И мы, работники, не будем

Нуждаться в помощи людей,

Посильно помогая людям.

(Пер. Р. Дубровкина)

Более всего связь Киплинга с масонством проявляется в стихотворении «Дворец», где сжато изложена одна из основ масонской идеологии.

Строящий пользуется и планом, и материалом предшественника, безымянный труд которого еще не создал совершенства, чтобы создать свою постройку, более совершенную, но и она тоже далеко не окончательна:

И было то Слово: «Ты выполнил долг, дальше — запрещено:

Другому зодчему сей дворец, тебе продолжать не дано».

Не столько безымянность труда, как ведущий принцип, тут важна, сколько постоянная неудовлетворенность результатом, и надежда на то, что твое дело завершит тот, кто придет за тобой, и он будет лучше тебя:

«Кладка была небрежной и грубой, но каждый камень шептал:

«Придет за мной строитель иной — скажите, я все это знал».

Сходные идеи высказаны в «Волшебной горе» Томаса Манна, в диалоге Нафты и Сеттембрини, в частности, в их разговоре о готических соборах, созданных многими поколениями строителей, чаще всего безымянных, причем излагает эти идеи католик, иезуит Нафта. Но широта его воззрений заставляет нас воспринимать его как в некотором смысле «всечеловека».

Киплинг очень честный человек, об его интеллектуальной честности очень хорошо написал Джордж Орвелл:

«Киплинг обладал качеством, редко или даже никогда не встречающимся у большинства «просвещенных» деятелей, — чувством ответственности и, по правде говоря, если его не любят «прогрессивные», то столько же за это качество, сколько за «вульгарность». Потому что все левые партии индустриализованных стран в глубине души должны бы знать, что они борются с тем, что на самом деле сами разрушить никак не хотят. Они провозглашают интернационализм, а в то же время борются за повышение уровня жизни, который несовместим с этой целью. Мы все живем, грабя азиатских кули, и те из нас, кто «просвещен», говорят, что кули должны быть освобождены. Но наш уровень и само наше просвещение требуют как раз грабежа малых стран. Гуманитарий — всегда ведь лицемер, и Киплинг точно знал это».

Слова Орвелла объясняют в немалой мере отношение к Киплингу как советских идеологов, так и английских снобов, долго еще после конца эпохи вздыхавших по викторианству.

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть