Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Десять миллионов Рыжего Опоссума. Через всю Австралию Les Dix Millions de l'Opossum rouge. À travers l'Australie
ГЛАВА 10

Переход через тропики. — Нашествие крыс. — Песчаная пустыня. — Нехватка воды. — Эпизоотия [113]Эпизоотия — широкое распространение заразной болезни животных.. — Непоправимые несчастья. — Мы вынуждены бросить четыре повозки. — Офтальмия. — Дерево от лихорадки. — Ужасные последствия солнечного удара.


— Двадцать три с половиной градуса южной широты и сто тридцать пять градусов восточной долготы, — объявил майор, определявший наше местонахождение. — Господа, пересекаем тропик[114]Тропики — параллели с широтами 23°27′ — Северный, или тропик Рака, и Южный, или тропик Козерога. Козерога.

— Спасибо, майор, — поблагодарил МакКроули, растянувшись под квадратным куском парусины, прикрепленным к четырем большим деревьям, не отбрасывавшим тени. — Хронометр так же, как и солнце, сообщает, что сейчас полдень, не так ли? Мы шли с трех часов ночи и проделали примерно семь-восемь французских лье.

— Превосходно, — оживился старый офицер. — Пробудем здесь до завтра. Слава Богу, после схватки с людоедами мы значительно приблизились к цели.

— И к счастью, без помех.

— Было бы пренеприятно, мой лейтенант, — как всегда, официально обратился Сириль к МакКроули, — каждый раз сталкиваться с австралийцами, желающими насадить нас на вертела или рассечь головы своим каменным оружием.

— Вполне разделяю ваше мнение, дорогой охотник, и до сих пор с содроганием вспоминаю о встрече с дикарями. Да, горячая была схватка!

— Бедняги! И почему только они ведут себя подобным образом с такими людьми, как мы, которые и мухи-то не обидят.

Да, вы, французы, — филантропы. Но, дорогой друг, когда делают омлет, разбивают яйца. Если хочешь колонизировать страну, нельзя останавливаться ни перед чем. Лучше убить каннибалов, которые хотят помешать другим попасть в этот рай, чем быть убитыми ими.

— Минуточку, лейтенант! Я предпочел бы сам мучиться, чем пролить кровь ближнего.

— Благодаря заботам нашего друга мы уже на ногах, раны зажили, пройдено триста километров после того злополучного дня, который мог стать для нас последним, — вмешался Робартс. — Еще одна неделя — и путешествие завершится. Так забудем же этот кошмар и простим несчастных, они более невежественны, чем виновны.

Сам МакКроули был олицетворением тех английских филантропов, которые препятствуют торговле чернокожими и поддерживают эмиграцию китайских кули[115]Кули — в некоторых странах Азии — носильщик, грузчик, возчик, чернорабочий., а будучи членами Общества против злоупотребления спиртными напитками и табаком, экспортируют колоссальное количество крепких ликеров и опиума. В Европе они возражают против смертной казни и требуют лучших условий содержания для заключенных, но преследуют без сожаления коренных жителей своих колоний.

Сириль бесконечно великодушен и храбр от природы. Он добр по натуре и делает добро без раздумья, как ньюфаундленд, главное назначение которого — спасать. Это характерный тип необразованного, но истого француза с примесью свойств потомственного босеронца.

МакКроули — английский патриот, фанатически любящий свою, только свою страну. Эта любовь кончается там, где не развевается британский флаг.

Сириль же безотчетно и без всяких различий любит все существа, обитающие на земле.

Разговор оборвался, и каждый постепенно погрузился в дремотное состояние. Под деревьями с пыльно-серыми листьями было жарко, как в домне. Часовые, опершись на ружья, отчаянно боролись со сном.

Прошел едва лишь час, как вдруг собаки начали то уныло повизгивать, то отрывисто и приглушенно лаять — почуяли приближающуюся неведомую опасность. Неужели снова придется отбиваться от аборигенов?

Но что творится с псами? Они словно взбесились! Какие адские завывания! Эй, Брико, Мирадор, молчать! Перестань, Равод! Тихо! Но собаки срываются с поводков, и вся воющая свора устремляется вперед, держа нос по ветру и хвост трубой, как во время охоты на зверя. Если это туземцы, то бедные четвероногие пропали.

Мгновенно окружаем повозки, поставленные, как всегда, стратегически в форме креста Св. Андрея. Внимательно смотрим во все стороны и держим пальцы на курках, готовые отразить атаку таинственного врага.

Проходит десять минут. Лай, который постепенно отдалялся и стихал, вдруг переходит в стенание, и наши собаки возвращаются гораздо быстрее, чем убегали. Окровавленные, с разодранными ушами, они скулят так, будто их отхлестали кнутом, и буквально ползают у наших ног, как бы прося прощения за опрометчивость и умоляя поскорее и понадежнее их защитить. Нет времени осматривать песьи раны. Враг уже здесь! Трава исчезает под массой маленьких зверьков, надвигающихся плотным потоком, который тянется сколько видит глаз. Они повсюду: карабкаются на деревья, скользят по ветвям, сгибают ветки кустов. Они непрестанно движутся, сталкиваются, перелезают друг через друга, падают, снова поднимаются, производя шум, словно при нашествии саранчи.

Это крысы!

И откуда они взялись? Какая таинственная причина привела к столь грандиозной миграции грызунов? В силу каких фатальных обстоятельств мы оказались на пути этой живой лавины?

Теряемся в догадках. Наши продукты, тягловые и верховые лошади, мы сами, наконец, оказались перед лицом реальной опасности быть сожранными мерзкими свирепыми тварями. Вы можете сказать, что нечего бояться крыс, поскольку нас много и все хорошо вооружены. Это так, если бы их было меньше. Но когда полчище грызунов растянулось в ширину метров на пятьсот — шестьсот и насчитывает сотни тысяч особей, только поспешное бегство может стать спасением от их острых зубов.

Бывали случаи, когда стада овец и даже отдельные быки, настигнутые волнами маленьких чудовищ, пожирались за несколько минут. От них оставались лишь чисто обглоданные скелеты.

Девушки быстро задернули полог и спрятались в своей подвижной крепости. Открываем частый огонь по первым рядам грызунов. Бесполезно! Пули попадают в немногих. Живые крысы тут же пожирают мертвых. Нет времени, чтобы перезарядить оружие. Ненасытные твари лезут со всех сторон, карабкаются по ногам, забираются на повозки, грызут брезентовые верха и ремни. Нас буквально тошнит от гнусных прикосновений. Давим отвратительных обжор сапогами, тогда как собаки, оправившись от первого испуга, мечутся во все стороны, уничтожая крыс своими крепкими зубами. То, чего мы боялись с самого начала, происходит очень скоро. Напуганные лошади отчаянно брыкаются и затем, порвав путы, разбегаются.

Подпрыгиваем поочередно то на одной, то на другой ноге, давя подкованными железом каблуками эту нечисть. Обрушиваем на нее и тяжелые приклады ружей. Но так долго продолжаться не может, ибо число крыс возрастает, а силы нам начинают изменять. От жгучих укусов болят ноги. Надо срочно придумать что-нибудь, иначе — погибнем.

A-а! Наш канадец Френсис, кажется, нашел выход. Он несет на своем могучем плече сорокалитровую бочку и врезается в самую гущу гадин.

— Смелее, джентльмены! Бейте их! Расчистите немного места, остальное я сделаю сам!

Удваиваем усилия, а храбрец, вытащив затычку, льет во все стороны наше лучшее виски.

— Браво, Френсис, мы поняли!

Канадец разливает жидкость в радиусе двадцати метров. Воздух пропитывается запахом алкоголя.

— Мэтр! — кричит он сэру Риду. — Зажгите этот пунш, потому что я так им пропитан, что боюсь вспыхнуть, как пакля.

Идея эта пришла на ум Френсису как нельзя вовремя: подходят все новые несметные полчища. Сэр Рид поджигает и бросает на политую виски землю кусок просмоленной ткани. Вот это да! Какое отрадное зрелище.

Пш-ш… Трава мигом загорается, коробится, застигнутые врасплох грызуны хотят повернуть обратно, но это невозможно. Ближайшие к нам отшатываются назад и попадают в огонь, который не видят из-за жгучих лучей полуденного солнца. Их серые шкурки горят, наполняя воздух мерзким запахом.

Но этой передышки явно недостаточно.

Виски выгорает, и огонь начинает гаснуть, заваливаемый трупами сгоревших крыс.

— Назад, джентльмены! Ко мне! — снова несется громкий призыв Френсиса.

Полагаясь на его опыт, быстро отходим к повозкам — нашему последнему укрытию.

Пока разбрызганное виски довершает свое дело, открываем два небольших бочонка в кожаных чехлах. Каждый из поселенцев засыпает в свою каскетку две или три горстки отличного английского пороха и, повторяя маневр канадца, разбрасывает с опасностью для жизни взрывную смесь в нескольких шагах от себя, туда, где еще тлеет огонь. К счастью, операцию удается провести за несколько секунд.

— Пусть сопутствует удача! — провозглашает Сириль.

Все сбиваются в кучу, ожидая, когда вспыхнет огонь. Порох, попавший в разные места различными порциями, загорается от одной искры, но не одновременно. Взрывы происходят то тут, то там, огонь бежит маленькими ручейками, соединяя загоревшиеся места и охватывая все большую площадь. Горит земля, повсюду поднимаются белые облачка, и наши враги, растерянные, сбитые с толку, не знают, куда податься… Усатое войско растерянно копошится и, поняв наконец, что через огненный барьер не пройти, сворачивает влево от нас.

Мы спасены и на этот раз.

Крысиное нашествие на лагерь прекращается. Некоторые искалеченные твари выползают из тлеющей травы и пытаются догнать остальных, но собаки, разъяренные полученными ранами, загрызают жалкий арьергард[116]Арьергард — часть военных сил и средств, предназначенных для прикрытия войск, совершающих марш или отход. Здесь — в переносном значении..

Теперь можем рассмотреть этих пакостных животных, чуть не съевших нас. Австралийские крысы по размерам примерно такие же, как и в захолустьях Парижа, но в остальном разительно отличаются от своих собратьев. Усищи у них как у старого служаки. Передвигаясь на задних лапах, они носят детенышей в сумках на животе и напоминают кенгуру как по манере бегать, так и по строению.

Но новая забота отвлекает нас от научных наблюдений, какими бы интересными они ни были.

Слова, произнесенные Сирилем, возвращают к действительности:

— Лошади! Где теперь их искать?

Сириль прав. Если паника, охватившая животных, не улеглась, они могут убежать далеко. Необходимо как можно скорее найти и привести назад беглецов. Шесть человек остаются охранять повозки, остальные расходятся группами по трое в разных направлениях.

Вдруг доносится радостное ржание, и мы видим менее чем в двухстах метрах вышедшего на полянку превосходного мустанга[117]Мустанг — одичавшая домашняя лошадь. майора. Благородное животное, привыкшее к людям, как собака, медленно приближается к лагерю. Оно вытягивает свою красивую голову, делает несколько шагов вперед, топчется на месте, отступает, ходит вокруг людей, не желая, однако, быть пойманным. Но нельзя терять время. Коня надо изловить возможно быстрее, и тогда станет легче заманивать остальных.

— Месье, — говорит Том, направляясь к повозкам, — моя будет ловить.

— Давай, — отвечает хозяин, — только поторапливайся.

— Моя хочет взять что-то в повозке.

Пошарив в продуктах, старик через минуту возвращается и затем идет к лошади, которая сразу замирает. Том, облаченный в свою неизменную красную рубаху, медленно движется навстречу, вытянув вперед руку. На черной ладони лежит что-то белое. Конь, узнав старого товарища, тянет к нему умную морду и, в свою очередь, не спеша приближается шаг за шагом. Потом слегка приоткрывает пасть, берет то, что лежит на ладони, и начинает похрустывать.

Не говоря ни слова, Том вновь достает что-то белое, ломает его на две части, съедает половину, дает вторую мустангу, а затем, пятясь, повторяет маневр. Так, шаг за шагом, кусочек за кусочком, человек и лошадь уже почти возле нас. Слышно, как Том приговаривает:

— Это вам, это Тому, это для вас, красивый конь, это для тебя, добрый Том…

Секрет знахаря прост. Он любит сахар, и чистокровка — не меньше. Каждое утро, чистя лошадь, Том делится с ней любимым лакомством, которое припрятывал весьма ловко. Теперь он ласкает и даже обнимает скакуна, а тот благосклонно позволяет оседлать себя и взнуздать.

Сириль, которому лавры канадца не дают покоя, просит разрешения отправиться на поиски лошадей.

— Ну что ж, отправляйтесь, — разрешает майор, — желаю успеха.

Мой названый брат вешает через плечо охотничий рожок, треплет шею лошади, свистом сзывает собак, и через мгновение уже сидит как влитой в седле, галопом устремляясь в лес. Вскоре из глубины чащи звучат настойчивые призывы рожка. Доносится возбужденный лай собак.

Однако пока не ясен план Сириля.

Охотник делает большой круг, центром которого является наш лагерь. Вдруг справа раздается несколько выстрелов, а затем — тишина. Нас охватывает беспокойство: неужели поселенцы вступили в схватку с аборигенами?

Через пять минут снова слышатся звуки рожка, доносится улюлюканье охотников. Сириль теперь сзади нас, но не более чем в километре. И вновь раздаются выстрелы, на этот раз впереди. Рожок по-прежнему зовет, и кажется, что его пение приближается к лагерю. Потом опять тишина… Затем снова рожок… Мы совершенно сбиты с толку.

…Примерно через час слышатся радостные возгласы «ура», перемежающиеся ржанием животных. Двенадцать человек, посланных на поиски лошадей, возвращаются верхом медленной рысью, и каждый ведет за собой по беглянке. Герр Шеффер, Френсис, Сириль скачут впереди. Это возвращение похоже на чудо.

— Вот вам двадцать пять лошадей, — кричит лихой наездник, приблизившись к лагерю.

— Но как вы их поймали? — вопрошает сияющий Робартс.

— Очень просто. Однако без Френсиса ничего бы не получилось, поверьте.

— Вы мне льстите, — возражает гигант-канадец. — Идея-то ваша.

— О какой идее идет речь? — поинтересовался я.

— Вот о какой. Наши верховые лошади привыкли к охоте, а потому должны были узнать звуки рожка и прискакать, как полковые кони на звук трубы. Так и получилось. Как только они услыхали знакомые звуки, сразу же явились — сначала гнедая Робартса, потом Ричарда, затем три или четыре других…

— Какие умницы! — восхищается Том, улыбаясь и растягивая рот до ушей.

Сириль опускает мощную руку на плечо старого аборигена в знак дружбы.

— Одно меня беспокоило, — продолжает босеронец. — Я не знал, куда вести табун, и потому находился в растерянности. И вдруг — паф, паф, паф! — три выстрела отвечают на призыв рожка. Направляюсь в сторону, откуда они прозвучали, и кого же вижу? Френсиса с Беном и Диком, у всех троих в руках лассо. «Ясненько», — говорю себе. Замедляю бег своей кобылы, и три лассо летят и падают на шеи трех коней, а наши молодцы в мгновение ока вскакивают им на спины, показывая высокий класс вольтижировки. Другие беглянки сами последовали за четверкой верховых. Вот и все.

— А как было дело в остальных группах поиска? — любопытствует МакКроули, поглаживая своего росинанта[118]Росинант — здесь: конь, преданный своему хозяину. Росинантом звали коня Дон Кихота, героя главного романа великого испанского писателя Сервантеса (1547–1616)..

— Лошади там, — вступает Френсис, — оказались пойманы похожим манером. Герр Шеффер, поняв наш сигнал, тоже начал стрелять. Мы направились к нему и в конце концов собрали все четыре группы, в то время как Сириль продолжал дудеть в свой рожок, создавая видимость охоты.

— Дети мои, — не выдержал сэр Рид, — прекрасно, что вы привели двадцать пять лошадей, но как поймать тех, что еще не вернулись?

— Не беспокойтесь, мэтр, почувствовав, что товарищи в лагере, они сами объявятся сегодня ночью.

Канадец не ошибся. Прошло всего два часа после захода солнца, как из леса раздалось ржание в ответ на призывы уже вернувшихся лошадей. И когда на следующее утро караван выступил в путь, все до единого животного были на месте.

Прибытие в страну нга-ко-тко — это уже вопрос дней, и, если, как мы надеемся, наше предприятие увенчается успехом, каждый сможет похвалиться, что действительно решил сложную задачу.

Пока же в ожидании этого торжественного момента испытываем смутную тревогу, которая возникает бессознательно и которую не удается подавить.

Мы нервничаем, горим нетерпением, и, хотя никто еще не пресытился чудесами Австралии, надежды и опасения, сжимающие сердца, мешают нам наслаждаться, как в начале путешествия, теми странными и разнообразными феноменами, которые ежедневно не перестаем открывать.

Преодолев необитаемые луга, каменистую пустыню, леса, полные цветов и экзотических деревьев, в полдень вступаем на огромную равнину, голую, как ладонь, и выжженную беспощадным солнцем.

Зрелище этой местности никак не радует. Веселые возгласы, которыми раньше встречался каждый привал, сменились угрюмым молчанием. Тоскливый лай собак и печальное ржание лошадей отнюдь не вызывают душевного подъема.

Осматривая в подзорные трубы расстилающееся пространство, видим только песок… И если на горизонте возникают какие-то холмики, то и они такие же безжизненные, как эта бесконечная пыльная равнина.

Но поселенцы не дети, они не нуждаются в банальных словах ободрения. Это сильные и преданные люди.

— Дети мои, — говорит сэр Рид, — наши бедствия скоро кончатся. Вы как настоящие англичане и верные слуги храбро выполнили свой долг. Еще несколько дней самоотверженных усилий, и выпавшие нам мучения окупятся с лихвой. Так же, как и вы, я не знаю, сколь далеко простирается эта пустыня, мне неведомо, какие опасности могут нам угрожать, но вера в вас дает мне твердую надежду на победу. Вперед, во славу нашей страны!

— Гип-гип-гип, ур-р-а-а! Англия во веки веков! — кричат взволнованные колонисты.

Все идет хорошо, дурное настроение развеялось. Вторая половина дня используется для пополнения запасов воды. Смазываем колеса повозок, наводим порядок в одежде, словом, готовимся к предстоящему переходу, по всей вероятности, короткому, но трудному.

Наступает ночь, но мы по-прежнему как в жерле печи — ни малейшего ветерка, который освежил бы перегретый, душный воздух. Почва рыхлая, ноги погружаются в раскаленный песок. Лошади тянут повозки с огромным напряжением. Наш молчаливый караван движется при свете звезд. Поднятая пыль проникает в глаза, нос и легкие и делает передвижение мучительным; потребность в воздухе все больше и больше усиливается, но каждый вздох становится настоящей пыткой. До самого восхода солнца от головы каравана до его хвоста слышится непрерывное чиханье и покашливание.

Горизонт загорается внезапно, диск солнца появляется в окружении палящих лучей. Измученные, разбитые, обливающиеся потом, с руками, шевелюрами и лицами, покрытыми пылью кирпичного цвета, останавливаемся, как только звучит команда: «Стоп!» Несмотря на то, что каждый много раз прикладывался к фляге, в горле пересохло. Кажется, оно покрыто наждаком. Несколько глотков горячего чая дают удивительное облегчение и на какое-то время утоляют жажду, а впереди еще несколько часов утомительного перехода.

Насколько видит глаз, равнина сохраняет безнадежное и мрачное однообразие.

Но надо продолжать путь! Вперед! Пока есть силы, мы не остановимся. Любой ценой необходимо пробиваться к цели. Без жалоб все занимают свои места и, погоняя измученных лошадей, заставляют их ступать по горячей сковородке пустыни.

Совершая переход, время от времени встречаем казуаров. Вспугнутые нами, они вскакивают с гнезд, полных огромных яиц, и удирают, вытянув шеи. Казуары так быстро передвигают огромные лапы, что в скорости не уступят скаковой лошади.

Песок цвета охры раскален. Такое впечатление, что движемся по расплавленной меди. Странные миражи встают перед ослепленными, слезящимися, полными пыли глазами с покрасневшими и распухшими веками. Мы все время мигаем. Это неприятные симптомы офтальмии. Однако надо идти, идти, идти, тем паче остановки так же невыносимы, как и движения при жаре.

Лошадям недостает свежей пищи, а воды выдается самая малость. Они буквально на пределе. Оси повозок скрипят, рассохшиеся ободья колес грозят развалиться.

К довершению несчастий заболевание глаз тревожно прогрессирует. И хотя в порядке предосторожности каждый прикрыл лицо зеленой сеткой, по крайней мере, половина мужчин почти ослеплена. Видеть, как этих храбрых людей с повязками на глазах ведут товарищи, которые и сами видят ненамного лучше, — невмоготу.

И вот пять тягловых лошадей падают замертво. Красные орлы, которых первым заметил Том, в предвкушении добычи кружат целой стаей над их трупами, ожидая, пока мы уйдем. Не подстерегает ли и нас такая же судьба?.. Даже самые мужественные страшатся этой мысли, и каждый потухшим взором всматривается в горизонт, мечтая увидеть купы деревьев, которые положили бы конец этой проклятой пустынной равнине.

Но утешить себя нечем. Все время один песок с кровавым оттенком под вертикальными лучами солнца.

Мучительный переход продолжается уже три дня и три ночи. Две трети лошадей пало. А те, что еще плетутся, немногого стоят. Сначала, выбросив часть провианта, боеприпасов и все принадлежности для обустройства лагеря, облегчаем повозки, но потом все равно приходится пожертвовать тремя из них. Запас воды почти исчерпан. Остался один деревянный бак с теплой тошнотворной жидкостью. Верховые лошади, которых мы всячески берегли, — теперь наша последняя надежда. Но что будет, если случится беда и не удастся скоро выйти из этого ада?! Эта пустыня — смертельна! Офтальмия, свирепствующая в экспедиции, началась через двадцать четыре часа труднейшего перехода. Ничто не могло в большей степени повредить передвижению, чем эта ужасная болезнь. Неужели пострадавшие больше никогда не увидят света?

Наши героические девушки мужественно поспевают повсюду, не думая о себе. Они прикладывают влажные платки к горячим лбам, сменяют компрессы на потухших глазах мужчин, находящихся в бреду, смачивают их растрескавшиеся губы, подбодряют добрым словом, пробуждая в сердцах надежду на спасение.

Мисс Мери и Келли, к счастью, избежали этой болезни благодаря тому, что их не выпускали из повозки.

Видели ли вы когда-нибудь отправляющийся на битву хорошо экипированный полк, со сверкающим оружием, бойцы которого маршируют в строгом порядке, полные энтузиазма, силы и надежды? Но порой достаточно нескольких часов, чтобы превратить эту образцовую часть в неорганизованную толпу растерявшихся дезертиров, оборванных, с почерневшими лицами, едва волочащих ноги, стонущих от боли и представляющих картину полного разброда.

Так случилось и с нашей экспедицией, еще недавно выглядевшей столь процветающей. Ныне она стала неузнаваемой из-за неумолимо суровой стихии.

Нам казалось, уже преодолены неисчислимые километры пустыни. Это было далеко не так. Но зато мы шли точно по маршруту благодаря, во-первых, компасу, с которым постоянно сверялись менее других пострадавшие майор и сэр Рид, а во-вторых — инстинкту Тома, такого же бодрого, как и в начале перехода.

Среди животных продолжался надеж, осталось только две повозки, каждую из них с величайшим трудом тащило по шесть лошадей: в одной, обитой листовым железом, чтобы при необходимости превратиться в лодку, были сложены продукты, боеприпасы, оружие, измерительные приборы; вторая предназначалась для больных.

Наступает ночь. Тревога усиливается, в ушах гудит, никто не в состоянии сделать и шага, хотя жалоб не слышно. Смертоносное оцепенение охватывает больных. Все ли увидят наступление дня?

Мои бедные собаки на последнем издыхании, а те, которые, быть может, близки к бешенству, заунывно воют. Четыре из них уже погибли от истощения.

Вдруг послышались легкие шаги. Приоткрываю покрасневшие веки. Ночь. Ничего не видно.

— Том, это ты?

Никакого ответа. Может быть, почудилось? Но нет, ослабленный слух улавливает нечто похожее на топот лошадиных копыт, приглушенный песком.

Проходят долгие часы, и тот же шорох снова выводит меня из оцепенения. Кто-то куда-то ездил. Вероятно, Том. И я не ошибаюсь; старый абориген шепчет на своем жаргоне:

— Держи, друг, это для твои глаза.

Его холодная рука кладет мне на веки легкий пластырь, довольно приятно пахнущий. Ощущаю болезненное покалывание от прикосновения вяжущего вещества к набухшей слизистой оболочке.

— Том, — шепчу, — мне ужасно больно.

— Ты спокойся. Лечишься быстро. Это дерево от лихорадки.

— Как — дерево от лихорадки?.. Эвкалипт!.. Ты нашел свежие листья?

— Да, там, много.

— Значит, пустыня кончилась? Там — лес, и мы спасены?!

— Да.

Мое восклицание разбудило часть спящих. Сыплются вопросы, произносимые взволнованными, прерывающимися голосами. После пластыря Тома боли в глазах утихли как по волшебству. Невероятно! Чувствую себя заново родившимся.

— Джентльмены! — вскричал я. — Том снова спас нас. Он обнаружил лес и принес чудодейственное лекарство. Друзья, еще несколько минут терпения!

В ответ раздается взрыв радостных возгласов. Улетучившаяся было надежда вновь оживает.

Старый знахарь не бездействует. Слышу его быстрые шаги то в одной стороне, то в другой: он ищет во тьме бедных спутников, растянувшихся на песке, дает каждому горсть драгоценных листьев, рекомендует разжевать их и приложить кашицу к глазам. Предписание тут же выполняется и быстро приносит страдальцам такое же облегчение, как и мне.

Известие о том, что рядом лес и ручей, придает силу даже самым слабым. Все стремятся к спасительной прохладе. Темнокожий доктор не возражает, но рекомендует не снимать с глаз пластырь, а заменить его, когда войдем в чащу, свежим. Старик становится во главе путников и идет на север, мы следуем за ним гуськом.

Майор, сэр Рид, Эдвард, Ричард и Френсис, ослабленные болезнью менее прочих, правят повозками, в которых лежат те, кто не может идти. Девушки, решившие преодолеть необходимое расстояние пешком, одним своим присутствием словно сокращают путь и уменьшают жару.

В этот момент чувствую прикосновение чего-то холодного к руке. Это Мирадор, у которого бока ходят ходуном от долгого бега. Он последовал за Томом и после освежающего купания примчался поприветствовать меня. Его влажный нос свидетельствует о том, что славный пес вновь ожил.

Лошади, безошибочно почувствовавшие близость воды, напрягают последние силы.

— Вперед! Мы уже у цели! — раздается нежный голосок мисс Мери. — А! Вот и солнце! Вижу деревья, совсем близко!


Никогда еще появление дневного светила не вызывало такого восторга. Англичане, обычно холодные и невозмутимые, жаждут увидеть обетованную землю, ступить на которую уже не рассчитывали, и лично убедиться, что это не мираж. Несмотря на просьбы Тома, они срывают повязки и, преодолевая боль, смутно видят густую полосу зелени, пронизанную багряными лучами. Какое для них имеет значение, что вспышки света отзываются в мозгу прикосновением раскаленного железа? Разве так уж и важна та кровавая завеса, возникающая перед ними и закрывающая горизонт? Они все же узрели, что в нескольких шагах впереди кончается проклятый песок.

Крики радости и боли вырываются у измученных путников. Последнее невероятное усилие, и обезумевшие поселенцы, еще недавно с трудом двигавшиеся, бросаются как одержимые в ручей.

Такое погружение в воду крайне неблагоразумно, но никакая человеческая сила не могла бы помешать страждущим осуществить свое давнее желание — утолить жажду. Их усталые и ноющие тела приобретают былую гибкость, воспаление глаз и опухоль век излечиваются, организм вновь получает необходимое количество жидкости, без которой прекратилась бы циркуляция крови.

Это не купание, а оргия в воде. Она продолжалась более часа, пока пожар, сжигавший плоть, окончательно не потух. Потом больные растянулись на нежном густом травянистом ковре, и вскоре освежающий сон закрыл им глаза, на которые предварительно были наложены новые компрессы из растертых листьев эвкалипта. Вечером общее состояние путешественников заметно улучшилось, и, когда с приближением ночи яркий дневной свет потускнел, мы оказались уже в состоянии различать не слишком удаленные предметы.

Какое все же поразительное дерево эвкалипт! Душистый сок его листьев не только возвращает зрение, он обладает и свойством, аналогичным хинину, спасающему от лихорадки.

Теперь страна нга-ко-тко уже близка. Поскольку никто не сомневается в ее гостеприимстве, единодушное мнение — завтра же двинуться в путь. В лесу мы нашли тень, некоторую свежесть и листья, чтобы завершить лечение.

Благословенный ручей, протекающий по границе между лесом и песчаной равниной, не превышает десяти метров в ширину и полутора метров в глубину. Множество рыб снует в его спокойных водах, не стиснутых отчетливыми берегами. Вероятно, в период дождей ручей превращается в широкую реку, так как по обе его стороны местность представляет собой углубленную размытую долину шириной более полукилометра.

Разбиваем лагерь в этой низине, где и трава в изобилии, и тень более густая.

— Если начнутся тропические дожди, нас здесь непременно затопит, — изрекает сэр Рид, обращаясь к майору.

— Вы шутите! Земля, растрескавшаяся от засухи, впитает сколько угодно воды, даже если разверзнутся хляби небесные.

— Как сказать! Вы еще не знаете наших ураганных ливней.

— Ну что вы! Я прекрасно помню ливень в каменистой пустыне…

— …который длился всего лишь минуту. Кроме того, мы находились на возвышенности, а здесь — самая низина, естественный водослив для потока, что устремляется из леса.

— Но ведь завтра продолжение похода.

— Только это меня и утешает. А иначе было бы просто необходимо передвинуть лагерь в глубь леса.

— Вы правы. Но пусть больные спокойно отдохнут до завтрашнего вечера.

— Мой дорогой Харви, — продолжал скваттер, пожимая руку друга, — кажется, наша цель уже близка?

— Осталось пройти самое бо́льшее двадцать пять лье.

— Возможно, этот ручей — южная граница территории нга-ко-тко. Не пора ли уже подавать знаки о своем присутствии?

— Вы правы. С сегодняшнего дня начнем вырезать на коре деревьев коббонг, о котором говорилось в письме… вашего…

— В письме того, кого я жажду застать в живых. Бедный брат! Надеюсь, он скоро сможет обнять Эдварда, Ричарда, Мери и всех нас.

— Уверен, что так и будет, дружище. Думаю, время испытаний прошло. Самое позднее дня через три наша миссия будет окончена.

— Пойдемте разведаем местность. Возьмем с собой Френсиса, Ричарда и Шеффера. Определим свое местонахождение и вырежем на коре как можно больше условленных эмблем.

— На лошадей — и в путь!

— А мне, сэр Рид, неужели оставаться в «полевом госпитале»? — спросил я у скваттера.

— Вы, милый доктор, еще слишком слабы. А поездка обещает быть долгой и утомительной.

— Клянусь, я еще никогда не был так бодр. Бездействие, поверьте, утомляет больше, чем движение. Вот увидите, прогулка завершит мое исцеление. — Потом, обращаясь к Харви, я добавил: — Майор, поддержите меня. МакКроули мечтает поесть маленького кенгуру, поджаренного на вертеле. И я обещал ему подстрелить эту дичь. Вы же знаете, наш друг — раб своего желудка. И обмануть его надежды — значит повергнуть беднягу в отчаяние.

— Будь по-вашему, — улыбнулся старый офицер. — Вы всегда потакаете всяким фантазиям.

Ноги у меня были еще немного одеревенелые, но, сев в седло, сразу почувствовал себя молодцом. Мы медленно поднялись на небольшой пригорок, отделявший лагерь от леса, и очутились под высокими деревьями. Мирадор бежал впереди, радостно ныряя в кусты.

Может быть, я ошибаюсь или больные глаза все еще плохо различают контуры, но, кажется, трава, совсем недавно бывшая густой и зеленой, стала вдруг бледнее и приобрела желтоватый оттенок. Да и деревья как будто порыжели, их листья свернулись и слегка сморщились, мелкие ветки высохли и повисли.

Приближаюсь к сэру Риду, молчаливому и нахмуренному. Но он погружен в свои мысли и не видит меня.

— Послушайте, Френсис, — говорю канадцу, — вы хорошо знаете эту страну, так скажите, что сие значит: деревья будто побило морозом.

— Ах, месье, — отвечает он тихо, — боюсь большого несчастья.

— О Боже! Что еще может с нами приключиться?

— Надеюсь, ничего особенного. Но если и дальше лес будет таким, положение окажется очень серьезным.

Больше я не стал ничего уточнять: раз столь закаленный человек, как мой собеседник, не на шутку обеспокоен, значит, действительно происходит что-то ненормальное.

Далее пейзаж становится все более унылым: трава вокруг жесткая и сухая, листья эвкалиптов рыжеватого цвета (большая их часть опала и образует на земле сплошную подстилку, разбрасываемую копытами наших лошадей), почки черные и затвердевшие, а голые макушки напоминают гигантские щетки. Всюду, насколько видит глаз, тоскливая картина умирания. Нет ни многокрасочных цветов, ни веселого щебетания птиц. Только зеленые ящерицы карабкаются по стволам да среди травы, шурша, ползают отвратительные змеи.

Как выразился Френсис, лес получил «солнечный удар». Дождей, несомненно, не было, и вся растительность, лишенная возможности черпать в земле живительную влагу, зачахла под лучами тропического солнца.

Сохранилась она только по берегам ручья. К сожалению, есть основания полагать, что опустошению подверглось огромное пространство.

— Все против нас, — тихо бормочет сэр Рид. — Вернемся обратно, нечего и думать о путешествии по этим унылым местам. Там, в долине, и решим, что делать. Но рекомендую, господа, сохранять крайнюю сдержанность. Нет смысла увеличивать страдания больным и раненым сообщением о новом несчастье.

Молчаливые жесты согласия были нашим единственным ответом, и мы вернулись к месту, откуда стартовали.

— Где же кенгуру? — спросил МакКроули, как только увидел меня.

— Увы…

— Так я и думал. Ваше зрение не восстановилось полностью. К счастью, Том раздобыл прекрасное жаркое. Маойр, у вас бесценный слуга.

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть