Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Десять миллионов Рыжего Опоссума. Через всю Австралию Les Dix Millions de l'Opossum rouge. À travers l'Australie
ГЛАВА 11

Между огнем и водой. — Предвидение сэра Рида. — Последствия пожара. — Голод. — Золотоносное поле. — Колония опоссумов в стволе эвкалипта. — Триумф Тома. — Знак войны на стволе дерева. — Новый и последний подвиг Мирадора. — Стратегия четвероногих. — Ошибка. — Талисман.


Позади нас мертвая пустыня, впереди — мертвый лес; невозможно ни продвигаться вперед, ни отступать назад. Запасы продовольствия почти исчерпаны, и нет никаких возможностей их пополнить. Единственный выход в том, чтобы, как только больные окончательно поправятся, следовать по течению ручья, ведущего, к сожалению, на запад и, следовательно, уводящего экспедицию в сторону от ее цели. Необходимо быстро принять решение, нельзя терять драгоценное время.

За ночью следует жаркий гнетущий день. Большие черные тучи, между которыми виднеются бледные просветы, быстро бегут с запада на восток, гонимые знойным ветром, несущим облака пыли, — нечто вроде австралийского самума[119]Самум — знойный сухой ветер, несущий песок и пыль.. Спящие мечутся в лихорадочном сне, я же не могу сомкнуть глаз, испытывая, как говорят в просторечье, ломоту в ногах; надо пройтись, размяться. За неимением лучшего, брожу по берегу ручья, серебряного от мерцания звезд. Но вскоре почти все они скрываются за тучами.

Мой тонкий слух, различающий малейший шум, улавливает слабый рокот, который то усиливается, то затихает в зависимости от силы ветра. С тревогой прислушиваюсь. Шум нарастает. Он чем-то напоминает гул града, барабанящего по листве. Прикладываю ухо к земле и слышу что-то похожее на громыхание идущего поезда. Взволнованный, встаю и иду будить Тома, чей безошибочный инстинкт поможет разобраться в характере этого явления. Кажется, воды ручья, которые с трудом видны, бурлят и текут сильнее.

Услышав мой окрик, Том вскакивает, таращит глаза, прислушивается и, насколько это возможно, раздувает ноздри своего приплюснутого носа. В течение нескольких минут он неподвижен. И вдруг на черном липе появляется выражение неописуемого ужаса, а длинные, худые руки поднимаются в жесте отчаяния. Том издает гортанный возглас, заставляющий вздрогнуть и вскочить больных.

— Оок!..

— Что случилось? — спрашивает майор кратко, без видимых эмоций.

— Вода!..

— Что ты хочешь этим сказать?

Абориген с растерянным видом невнятно произносит длинную фразу, которую я не понимаю, но смысл которой тотчас улавливает его хозяин, привыкший к грамматике верного слуги.

— Ладно.

Несколько больших шагов, и майор уже возле сэра Рида, устремившегося ему навстречу.

— Что такое, Харви?

— Наводнение. Вода движется со скоростью кавалерийского эскадрона.

— Как теперь быть?

— Надо скорее выбираться из низины.

— У нас совсем нет времени?

— Нам многое надо успеть.

— Харви, возьмите на себя командование. Я займусь детьми.

И, обретя вновь юношескую энергию, скваттер спешит к девушкам.

— Джентльмены, ко мне! — кричит старый офицер голосом, привыкшим повелевать во время грохота битвы, и этот призыв проникает в сердце каждого.

Все на ногах и слушают приказы. Ветер усиливается. Ослепительные молнии пронзают сплошную пелену туч. Лишь немного отдохнув, с опухшими, воспаленными глазами поселенцы вновь готовы к бою, хотя и не знают, какая опасность им угрожает.

— Запрягайте лошадей!

Двенадцать человек без сутолоки и паники снаряжают две повозки.

Сцену поспешных сборов освещают два фонаря, почти не нужных из-за частых вспышек молний.

— Взять запас еды на два дня и по пять пачек патронов! — раздается очередная команда.

Крышка большого ящика отлетает, поддетая топором, поспешно разбираются консервы. Запасаемся также и боеприпасами.

Если людям удается сохранять спокойствие, то стихия, напротив, неистово разбушевалась. Небо пылает, гул бурного водного потока, несущегося по узкой лощине, сливается с раскатами грома.

Голос Харви подобен звуку горна:

— Все готово?

— Да, — отзывается МакКроули, на которого возложены обязанности помощника командира.

— Отлично! Эдвард, возьмите большую карту и берегите ее как зеницу ока.

— Есть, командир!

— Френсис, вам даю компас и секстант. Помните, они для нас важнее продуктов.

— Буду их беречь, сэр, — невозмутимо отвечает гигант. И всем ясно, что он скорее умрет, чем не выполнит порученное.

В момент, когда караван трогается, в ночную высь вздымается громадный язык пламени. Высохшие деревья загораются, как спички. Десятки пожаров, возникших от молний, охватывают площадь в квадратное лье. Ветер с безумной яростью раздувает огонь, распространяя его с невероятной быстротой.

Лошади испуганно ржут, бьют копытами землю.

Менее чем в пятистах метрах правее при свете пожара видна затопленная долина — вода наступает беспощадной, грозной стеной высотой в два метра. Волны увенчаны шапками белой пены. Куда бежать? Что делать? Где спасение?

Нам угрожает смерть сразу от двух грозных стихий. Даже у самых хладнокровных на лбу выступает пот.

Однако, перекрывая треск горящих деревьев, шум катящихся вод и раскаты грома, звучит человеческий голос, сухой и резкий:

— Спустить на воду повозку, обитую железом!

Один из путников бросается к головной лошади, хватает ее под уздцы и поворачивает всю упряжку к ручью. Испуганные кони фыркают и отказываются идти. Приходится подталкивать их острием ножа.

— Выпрячь лошадей второй повозки! Пять добровольцев — верхом на косогор! Следуйте по течению. В галоп! Остальные — в лодку!

Команды тотчас выполняются. Пять поселенцев вскакивают на перепуганных чистокровок и устремляются из тьмы в зону, освещенную пожаром. Вскоре они исчезают, скача бешеным галопом и издавая победные клики.

В повозке, обитой листовым железом, нас пятнадцать человек. С колоссальными усилиями вводим «шлюпку» в маленький залив, где она стоит неподвижно, повернутая носом к надвигающейся волне, что пенится метрах в тридцати.

Раздаются крики отчаяния. И тогда один из смельчаков, стоящий на дышле, одной рукой цепляется за обшивку борта, а другой пытается вытащить чеку, которой прикреплена упряжь. Нос лодки поднимается, корма опускается… Суденышко опасно раскачивается, готовое вот-вот зачерпнуть воду. Шесть лошадей, скованных сбруей, унесены бурлящим желтоватым потоком. Они пытаются добраться до берега, но — тщетно! Ручей разбух и превратился в могучую реку шириной более полукилометра. Агония бедных животных длится недолго.

Килевая качка прекращается, однако две оси с колесами опасно утяжеляют лодку. Она неуправляема, кружится в водоворотах и вот-вот перевернется. У нас не было времени установить руль, но, к счастью, имеются все снасти благодаря предусмотрительности и опыту сэра Рида. Четыре весла опускаются на воду, и поселенцы, теперь матросы, гребут на редкость слаженно. Когда все-таки удается установить руль, управление поручается Эдварду — он вновь становится нашим командиром.

Остается выполнить последнее — вытащить чеки, удерживающие оси. Сделать это вызвались двое. Добровольцам пропускают под мышки цепь, закрепляют ее, и они храбро ныряют в поток, отражающий блики пожара.

Наглотавшись воды, задыхаясь, храбрецы всплывают, так и не выполнив задуманное.

— Поднимайтесь на борт, поднимайтесь!

— На этот раз, хозяин, — говорит один из них, — позволю себе вас ослушаться. Я знаю, как выдернуть чеки.

Он снова погружается в воду и находится там так долго, что невольно закрадывается мысль о самом худшем.

Лодка несколько раз сотрясается и неожиданно поднимается на десять сантиметров, а оси с колесами уходят на дно. Мужественных ныряльщиков осторожно втягивают на борт. Они почти без сознания. Облегченная лодка теперь подчиняется рулю, и несколько умелых взмахов весел заставляют ее принять правильное положение. Поборо́в разбушевавшуюся стихию, суденышко величественно плывет по волнам.

Теперь главное — использовать течение, чтобы найти благодатное место, где можно высадиться и продолжить путь пешком в страну нга-ко-тко, от которой, к счастью, нас не особенно отнесло.

Мы не слишком беспокоимся о судьбе пятерых, ускакавших верхом на лошадях. Они, безусловно, объехали пожарище по небольшому косогору, отделяющему долину от горящего леса, и, надеемся, скоро объявятся.

Движимые течением, плывем всю ночь. Проходим близко от берега. Судя по всему, наводнение не будет длительным. Конечно, хотелось бы остановиться возможно раньше: нам кажется, что водный поток удаляет нас от намеченного маршрута.

Да и лодка, удобно и хорошо оснащенная, все же несколько маловата для пятнадцати человек. Оружие, боеприпасы, провизия — ее, увы, слишком мало — занимают много места. Мне грустно. Мои бедные собаки, несомненно, погибли. Я так любил этих славных псов, особенно старого товарища Мирадора, но никак не мог позаботиться о них в момент катастрофы.

Отдельные реплики на лодке постепенно сменяются всеобщим гомоном. Ломаем головы над причиной, вызвавшей этот природный катаклизм. Хотя подобные явления довольно часты в Австралии, в данном случае его невозможно объяснить только ливнем, учитывая колоссальные размеры наводнения. Майор предполагает, что происшедшее где-то землетрясение либо изменило течение реки, либо направило в долину воды какого-нибудь озера. Френсис разделяет это мнение, приводя многочисленные примеры.

Однако куда больше выяснения вопроса «что было?» нас заботит ответ на вопрос «что будет?». Консервов осталось дня на полтора, максимум — два. От великолепного конного каравана сохранилось, по-видимому, только пять лошадей. Но где они и их наездники? Из шести повозок в целости-сохранности единственное средство передвижения — лодка, из пятнадцати пассажиров которой двенадцать еще больны…

Меж тем голод дает себя знать. Хорошо бы пристать к берегу, чтобы разжечь огонь и приготовить еду. Несколько взмахов весел, и вот уже привязываем наш «крейсер» к стволу великолепной софоры. Ответственный за питание вскрывает охотничьим ножом оловянные пакеты с продуктами и вдруг замирает, бледнеет, бросает нож и кричит:

— Тысяча чертей! Консервы испортились!

Новый удар судьбы не только не сгибает нас, но, напротив, вызывает прилив энергии.

— Мой лейтенант, добыть пропитание конечно же не так трудно, и если командир разрешит…

— С радостью! Но, поскольку вам одному было бы опасно пускаться в неведомые дали, пусть половина мужчин сопровождает вас.

Мы с Робартсом едва удерживаемся от улыбки при виде того, как наш друг МакКроули, побуждаемый неумолимым голодом, жертвует беззаботным ничегонеделанием и присоединяется к охотникам.

Перед этим с чарующей простотой он совершает бескорыстный поступок: изящным жестом щеголя снимает каскетку с надзатыльником и достает из полотняной котомки две съедобного вида галеты, предлагая их мисс Мери.

— Бедняжки хотя бы сегодня не умрут с голоду, — замечает обрадованный сэр Рид. — До скорой встречи, господа! Я не выражаю пожелания удачной охоты, чтобы не сглазить.

День обещает быть трудным. Солнце печет по-прежнему, а мы ведь не верхом на послушных и выносливых лошадях. Почтем себя счастливцами, если немного дичи вознаградит нас за труды. Где ты, верный Мирадор? Как бы сейчас пригодился твой нюх! Но, что делать, Том тебя заменит. Все надежды на инстинкт этого дитя природы.

Страдающие от мук голода и в то же время ими подстегиваемые, шагаем довольно быстро. Какое-то время идем по ущелью, похожему на высохшее русло ручья. Справа и слева высятся деревья, корни которых нашли достаточно влаги, чтобы выдержать тропическое пекло. Однако нас удивляет отсутствие птиц. Возможно, вчерашний пожар спугнул их. Песок приобретает все более красноватый оттенок и в некоторых местах похож на огромное скопище ржавчины. Ущелье сначала сужается, потом вдруг расширяется. Входим в круглую долину шириной более двух километров, и здесь — новый сюрприз. По красновато-коричневому гравию, окрашенному окисью железа, тянутся полосы известковой глины и произрастают какие-то чахлые кустики. С подобным пейзажем мы знакомы давно: эта земля — пыльная, пустынная, блеклая и бесплодная — золотое поле. Природа здесь, подобно миллионеру в рубище, уверенному, что он всюду желанный гость, не дала себе труда украситься богатым одеянием из трав и цветов. Внешне она бедна, но под «рубищем» наносной почвы полно неслыханных сокровищ. Только — увы! — миллионам под ногами мы можем уделить лишь мимолетное внимание. Невольно приходят на ум слова из басни о петухе, который нашел жемчужное зерно:

     «А я бы, право, был гораздо боле рад

Зерну ячменному: оно не столь хоть видно.

                              Да сытно».

Эти строки Лафонтена[120]Лафонтен Жан де (1621–1695) — французский писатель-сатирик, баснописец и комедиограф. как нельзя лучше подходят к нашей ситуации: мучимые голодом, находим только золото.

Подкованный железом ботинок Сириля отбрасывает нечто желтое величиной с куриное яйцо и весом, вероятно, в семьсот — восемьсот граммов. Это изумительный самородок в форме груши, хорошо отшлифованный, без блеска, как бы слегка задымленный.

— Сколько же их тут! — Сириль смеется. — Ведь надо же: золото растет как картошка!

— А ты предпочел бы картошку самородку? Но тут, гурман, ничего не поделаешь.

— И все-таки положу слиток в карман, мало ли что может случиться.

— Ты, кажется, надеешься найти ресторан?

— Натолкнись мы на таверну, я заплатил бы за завтрак всей компании, не взяв ни с кого ни полушки.

На Сириля вдруг что-то находит… Лихорадочно глазея по сторонам, перебегая с места на место, он начинает искать золото, позабыв о голоде. Его пример заражает поселенцев. Они тоже принимаются жадно разгребать драгоценный песок. МакКроули, Робартс и я, удерживаемые самолюбием, демонстрируем «равнодушие» к этому богатству, столь же бесполезному, сколь и неожиданному. Однако любопытство постепенно делает свое дело. На несколько минут мы также превращаемся в золотоискателей и, подчиняясь неодолимому опьянению, свойственному всем европейцам, впервые начинающим копать золотоносную почву, ковыряем ножами верхний слой песка, затвердевшего от смены солнца и дождей.

Но скоро пустой желудок напоминает о себе: золотая лихорадка лишь ненадолго победила усталость и голод. Покрытые потом, задыхаясь на солнце, смотрим втроем друг на друга и не можем удержаться от смеха.

— Что скажете, МакКроули?

— Стыжусь своей выходки. А вы?

— Тоже. Том созерцает нас уже полчаса, и представляю, что обо всем этом думает.

О! Если бы я был в Мельбурне, — говорит слуга-абориген, — то собирал бы песок, чтобы пить виски. Здесь — виски у майора в повозке, так зачем же золото?

Голод и наивность Тома возвращают поселенцев к действительности. Они прекращают охоту на «желтого дьявола».

— Пошли, ребята, — зовет их Робартс. — Добыча-то хоть приличная?

— Да, сэр. Как жаль, что самородков нельзя набрать побольше.

— Жаль, конечно. Однако не забывайте: дома вы и так получите компенсацию за все перенесенные страдания — сэр Рид намерен обеспечить всем хорошее будущее. Хотя, разумеется, и найденное пригодится. Но пока надо раздобыть пищу. Здесь, к сожалению, ее нет.

Уже почти четыре часа пополудни, а со вчерашнего дня ни у кого во рту не было даже маковой росинки.

Покинув долину сокровищ, попадаем в эвкалиптовый лес. Деревья несколько порыжели, но в общем все еще полны живительных соков. Надрезаем корни и утоляем жажду.

Том, рыскающий повсюду, время от времени находит среди покрывающих землю листьев каких-то червей и личинок, с удовольствием их поедая. Славный старик, нетребовательный, как и все его соплеменники, переживает, что ничего пока не может отыскать для нас.

Наконец он останавливается перед высоким эвкалиптом, внимательно рассматривает кору, отходит, измеряя на глазок высоту ствола, и вдруг начинает пританцовывать, отчаянно жестикулируя.

— Опоссум, — кричит он своим гортанным голосом.

— Где ты видишь опоссума? — интересуется Сириль.

— Там. — Старик ударяет по дереву топором.

— Откуда ты знаешь?

Том пожимает плечами и показывает босеронцу царапину на коре.

— Я тоже ее видел, но, может быть, след давний или опоссум мог поцарапать кору, когда спускался…

Абориген молча показывает на несколько песчинок, прилипших к царапине; они могли остаться, только когда животное поднималось, и это неоспоримое доказательство того, что зверек все еще в дупле.

— Но как он туда забрался? — все еще недоверчиво спрашивает Сириль.

Том вытягивает свой черный и сухой палец, напоминающий солодковый корень[121]Солодковый корень — легкое слабительное и отхаркивающее средство, приготовляемое из солодки — растения семейства бобовых. Около 15 видов, главным образом в субтропиках Евразии и Америки, Северной Африки и Австралии., и показывает скептику примерно в двенадцати метрах от земли круглую дыру диаметром в шапку.

— Да, ты прав. Но как его оттуда извлечь? Да и весит опоссум всего два с половиной — три килограмма. На восьмерых, не говоря уж о тех, кто ждет в лагере, такого рагу явно недостаточно.

Том считает на пальцах, но в арифметике он явно не силен и потому сбивается, снова пересчитывает пальцы на обеих руках, потом на ногах и наконец говорит:

— Три, четыре, пять, еще, еще, много!

Потом наш темнокожий друг, руководствуясь правилом «acta, non verba»[122]«Действия, а не слова». — Вариант латинского крылатого выражения «Re, non verbis» — «Делом, не словами» (лат.). , берет топор и делает глубокую зарубку на стволе в метре от земли. Четырьмя ударами он вырубает ступеньку, забирается на нее и столь же быстро метром выше делает новую. Такой способ взбираться на высоченные деревья очень хорош, но не всякий может им воспользоваться.

Добравшись до входа в нору сумчатых, Том останавливается, наклоняется к дыре и обращается к животному с длинной речью, предупреждая, что ему будет оказана честь — поджариваться в ямке, набитой раскаленными камнями, и насытить своим вкусным мясом голодных белых людей.

Речь его, однако, ни к чему не приводит, будущее жаркое упорно прячется в глубинах эвкалипта. Старый охотник спускается на землю еще быстрее, чем поднимался, и, запустив пальцы в свои взлохмаченные седые волосы, о чем-то размышляет.

Затем наш мудрец подпрыгивает, и все понимают: он решил проблему. Том ищет камень, но ни одного не находит. Тогда, потеряв терпение, обращается к Сирилю и просит золотой слиток. Сириль, не желая выпускать самородок из рук, сопротивляется, но абориген настаивает, ничего не объясняя.

— Смотри только не потеряй, — сдается мой друг. — Знаешь, старина, я ведь тебе ссужаю деньги. Этот камушек стоит три тысячи франков.

— Раз нужно, давай побыстрее! — советую ему нетерпеливо.

— Сделай так, — произносит Том, беря самородок, — приложи ухо, когда он падает, мой надо знать, как высоко опоссум.

— Понял? — пристально смотрю на бесеронца. — Наш кормилец просит тебя приложить ухо к стволу и прислушаться, когда упадет слиток, чтобы узнать глубину дупла, и срубить дерево на нужной высоте.

— Так, так, — подтверждает старик, снова забираясь вверх по «лестнице».

— Теперь что?

— Мой бросает туда, в дыра. Вот!

Ствол оказался полым до самой земли. Том отрубает ветви справа и слева, отбивает куски коры и закрывает отверстие, чтобы зверек не выскочил, пока мы будем валить дерево.

Эвкалипт, хоть и полый, имеет почти восемь метров в обхвате, и повалить его чрезвычайно трудно. Толщина коры, по словам австралийца, более сорока сантиметров. У нас всего три топора, и понадобится более часа, чтобы проделать отверстие, в которое мог бы проникнуть человек. Поскольку нет другого выхода, работа начинается. Кора твердая, дерево старое, топор отскакивает от его тугих волокон.

Вдруг у меня возникает дерзкая идея. Запускаю руку в ягдташ[123]Ягдташ — охотничья сумка. и нащупываю пачку патронов с разрывными пулями. Некоторое время назад я был поражен разрушением, которое они произвели. Прошу лесорубов прекратить работу и раздаю патроны.

Робартс сразу все понимает и не сомневается в успехе. Сириль подсекает в метре от земли полоску коры, по которой нужно стрелять. И вот, встав в десяти метрах от цели, поселенцы ждут сигнала.

— Огонь!

Еще не смолк грохот выстрелов, как мы уже мчимся к дереву. Ну и мощь в этих маленьких кусочках металла, весящих менее сорока граммов! На высоте в шестьдесят сантиметров и в глубину на полтора метра древесина разбита, выворочена, размельчена. Если дать залп с другой стороны, дерево наверняка упадет. Но в этом уже нет необходимости. Том пролез в дыру.

Из отверстия доносятся пронзительные крики: ликуя, охотник хватает одного, другого, третьего опоссума, не давая им удрать. В результате у нас уже килограммов десять свежего мяса для завтрака! Но возня внутри дерева усиливается.

— Кажется, нужно помочь, — говорит один из поселенцев и присоединяется к старику. Вскоре мы, прыгая от радости, как дети, насчитываем десять зверьков, предназначенных для ублажения наших желудков.

— Вот вам, МакКроули, молочные опоссумы. — Из огромной сумки особи женского пола вытаскиваю несколько детенышей величиной с крысу.

— Взрослые они или молочные — мне, дружище, безразлично. Сейчас я могу стать и каннибалом, — произносит наш гаргантюа[124]…гаргантюа. — Автор сравнивает МакКроули с героем романа Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль»., конечно, в шутку.

— Ну как, Том, закончил свои дела? — спрашиваю аборигена.

— Ищу камень, Сириль. Держи, — говорит он, вылезая с самородком в руках. — Видишь, мой не потерял.

И вот горит костер, на вертеле поджаривается дичь. Подкрепившись, подумываем о возвращении.

— Что ты там делаешь, Том? — вдруг вопрошает МакКроули, поглощая последний кусок мяса.

— Я рисовать коббонг.

На белой коре камедного дерева замечаем грубые очертания головы змеи.

— Самое время выреза́ть эти знаки, — одобряет действия Тома МакКроули. — Только известив нга-ко-тко о себе, можно избежать новых несчастий.

Нагруженные добычей, отправляемся к далекому лагерю. Нет смысла вновь пересекать раскаленное солнцем золотое поле. Идем в обход. Дорога стала более длинной, но благодаря траве менее мучительной.

— Как! — вдруг вскрикивает идущий впереди перепуганный Том.

— Стой! — останавливают нас двое, следующие за ним.

— Что случилось?

— Аборигены!

— Откуда здесь аборигены?

— Чтоб они провалились!

— Да где вы их видите? — раздражается МакКроули.

— Вот, смотрите. — Один из поселенцев указывает на деревья.

— Смотрю и ничего не вижу.

— Ах, сэр МакКроули, множество дикарей прошло здесь совсем недавно, и нам, местным жителям, известны признаки их присутствия. Трудная будет битва. — Собеседник ударяет прикладом ружья о дерево.

— Объяснитесь подробнее, друг мой.

— Видите, сэр Робартс, и вы, господа, эти полосы коры, только что срезанные с эвкалиптов?

— Да, сок еще капает.

— А знаете, о чем говорят эти метательные копья с красными перьями и кремниевыми наконечниками, воткнутые в деревья или землю?

— Признаюсь, не имею ни малейшего понятия.

— «Вытатуированный лес» предупреждает белых, что территория, по которой они идут, — запретна, а копья с перьями цвета крови призывают всех чернокожих не пускать чужих на эту землю ни под каким видом… Они объявили нам войну на истребление, войну без перемирия и пощады. О, Боже! Этих дьяволов, должно быть, тьма, раз они ведут себя так дерзко.

— Однако нам надо пройти!

— Надо, сэр Робартс. Именно поэтому я и сказал, что предстоит хорошо потрудиться.

— Вперед, господа! В лагерь!

Тревога подстегивает нас. Бедняги, оставшиеся на стоянке, наверное, умирают с голоду. Быстрее к ним — доставить провизию, а там решим, что делать дальше.

Сириль, у которого такой же обостренный слух, как и у туземцев, время от времени прислушивается к шуму, быть может и воображаемому.

— Что там, дорогой? — справляюсь у него.

— Наверное, в ушах шумит.

К счастью, это никакая не иллюзия: вскоре, не отрывая носа от травы, прибегает мой добрый пес, лая так, что у него срывается голос. А следом скачут верхом пятеро наших товарищей, запропастившихся несколько дней назад. У одного — на крупе лошади огромная туша кенгуру — с таким трофеем голод теперь не страшен.

— Дикари, джентльмены, по меньшей мере в пятистах метрах! — кричат в один голос всадники, едва успев пожать нам руки и обняться.

Несмотря на удушающую жару, бежим к ручью и через полчаса, измученные, оказываемся в лагере, очень обеспокоенном нашим долгим отсутствием.

Пока жарится дичь, в двух словах вводим своих друзей в курс дела. Решено пойти на крайние меры только в случае, если совсем не удастся договориться с аборигенами. Пока же необходимо собрать все силы и прикрыть подступы к стану. Водный поток позади нас мог бы быть естественной преградой, для обходного маневра противника, но, к несчастью, ручей уже вновь обмелел и принял свои первоначальные размеры — от силы четыре метра в ширину.

Спешно спускаем на воду лодку и для защиты от стрел и копий используем валежник в качестве своеобразных фашин[125]Фашина — перевязанный прутьями или проволокой пучок хвороста; применяется при земляных работах для укрепления насыпей, плотин, для прокладки дорог в болотистых местах.. Едва успеваем укрепить эту «цитадель», как часовые сигнализируют о появлении вражеского авангарда. Сэр Рид вновь категорически запрещает стрелять, пока все средства для примирения не окажутся исчерпанными.

Более трехсот аборигенов, разрисованных краской войны, крича и потрясая копьями, продвигаются вперед.

Хотя нам и запрещено открывать огонь по людям, все-таки атакующим надо продемонстрировать, что перед ними пусть и малочисленный, но достаточно грозный противник.

Туземцам, вероятно, неизвестен радиус действия огнестрельного оружия, а тем паче эффект разрывных пуль. Что ж, их ожидает очень неприятный сюрприз. Робартс, различивший чернокожих с расстояния в четыреста метров, прижимает к плечу карабин и прицеливается в молодое деревце, что возвышается среди толпы. Страшная пуля перебивает белый ствол на высоте человеческого роста. Удивленные таким чудом, австралийцы приходят в смятение, бросаются на землю и втыкают рядом с собой копья, украшенные разноцветными тряпочками, — разумная тактика, применяемая всеми народами мира, — под удары врага подставляется лишь незначительная часть тела.

— Ага, храбрецы! — гордо восклицает меткий стрелок, перезаряжая карабин. — Пока вы только удивлены. Но это не все. Не утихомиритесь — можно будет избрать и другую цель.

— У меня есть идея, — заявляет, в свою очередь, майор. — А что, если дать залп по группе молодых деревьев?

— Прекрасно! — хором одобрили это предложение братья и их дядя.

— Тогда к делу! Присмотреться и каждому выбрать цель, — командует Сириль. — Стреляйте, как на деревенском празднике, когда каждый мечтает попасть в фаянсовую тарелочку.

Раздается дюжина выстрелов, и деревца валятся в разные стороны, словно подкошенные. В мгновение ока чернокожее войско подскакивает, как на пружинах, и скрывается из виду.

— Занятная манера убегать, а, Френсис? — обращаюсь к канадцу. — Хотелось бы знать, что у дикарей сейчас на уме?

— Хм! Боюсь, вскоре они опять пойдут в наступление, — озабоченно отвечает тот.

Проходит полчаса.

— А, что я вам говорил! — восклицает Френсис. — Поглядите! Видите, ползут по траве, словно пиявки? Бог мой! Да они, кажется, хитрее, чем я полагал. Вот-вот, месье, видите там, справа, возле огромного папоротника, несколько невысоких пальм? Их только что не было. Это известный прием.

Подносим к глазам бинокли и наблюдаем довольно любопытные маневры, которые неприятель выполняет нарочито медленно. Да, Френсис не ошибся. В лесу, состоящем лишь из больших деревьев, как по волшебству появились многочисленные кусты. Двигаясь почти незаметно, они образуют полукруг, в центре которого — мы. Конечно, это новый источник опасностей, но вместе с тем и поразительное, волнующее зрелище.

— Не считаете ли вы, дорогой друг, — говорит майор сэру Риду с озабоченным видом, — что следовало бы немедленно пустить пули в каждый из странствующих кустов и изгнать спрятавшихся за ними негодяев?

— Полагаю, надо попробовать послать парламентеров.

— Не слишком ли рискованно?

— Пока нет. Пусть три человека в сопровождении Тома, не торопясь, благоразумно пойдут навстречу дикарям. Том попробует обратиться к ним, когда окажется в пределах слышимости. Здешние диалекты не так уж сильно отличаются один от другого, и, я надеюсь, его поймут.

— Но если все-таки на парламентеров нападут?

— А мы на что? Прикроем. Наготове пулемет. Не сбрасывайте со счетов и револьверы наших добровольцев.

— У вас на все есть рецепт, дорогой друг.

Без промедления трое мужчин в кожаных жилетах рыжеватого цвета направляются в сторону противника вместе с Томом, на котором, как всегда, красная рубашка.

Около тридцати чернокожих спокойно садятся на землю, втыкая рядом копья. Четверка наших идет к ним, не упуская из виду кусты, медленное движение которых внезапно прекращается. Проходит пять долгих минут, но — поразительное дело! — расстояние, отделяющее парламентеров от аборигенов, не уменьшается ни на метр. Кажется, туземцы не обращают никакого внимания на белых: одни сидят к ним спиной, другие лицом или боком. И в нашем лагере это вызывает не меньшее удивление, чем то, которое испытал неприятель при виде падающих деревьев.

Дикость какая-то! Поселенцы продолжают идти, однако расстояние между ними и врагами остается абсолютно неизменным. И наконец до нас доходит: аборигены располагаются не на прежних местах — сейчас они позади покалеченных деревьев, тогда как только что были шагах в шестидесяти впереди. Мы не суеверны и не верим в колдовство, а потому вновь всматриваемся в бинокли и сразу понимаем, в чем дело. С обезьяньей силой и ловкостью, опираясь на кулаки, аборигены незаметно приподнимаются и медленно, плавно чуть-чуть передвигаются, сохраняя без изменения первоначальное положение тела.

Иллюзия неподвижности усиливается еще и тем, что копья, вроде бы воткнутые в землю, передвигаются вместе с их хозяевами. Потрясающая хитрость состоит в том, что каждый из них предельно напрягает мускулы и держит древко между пальцами ног, сохраняя его вертикальное положение.

— Они заманивают парламентеров в ловушку; всех нужно немедленно вернуть! — кричит скваттер и пронзительно свистит в свисток.

Как только привыкшие к этому сигналу охотники останавливаются, мы, замирая от удивления, видим, как позади них поднимается, наверное, двадцать огромных листьев, и под каждым — согнулся чернокожий, раскрашенный в цвет войны. Хитрость дикарей раскрыта.

Поселенцы ошеломлены, словно наступили на клубок змей. Их удивление настолько велико, что стрелять в аборигенов, удирающих с быстротой оленей, никому и в голову не приходит.

Но какая, однако, ловкость понадобилась туземцам, чтобы стать невидимыми даже в превосходные бинокли! Они обманули и зоркий глаз поселенцев, отлично ориентирующихся в лесах.

Легион черных демонов исчез. Наши возвращаются, обескураженные, но все же счастливые, что избежали страшной участи.

Итак, поскольку примириться не удалось, будем применять силу.

Наступает ночь, усиливающая неведомые опасности. Никто не в силах предугадать, что скрывается за плотной завесой тьмы. За каждым деревом, каждым кустом может таиться засада. Все словно сговорилось против нас… Прежде всего надо разжечь костры, чтобы хоть что-то видеть. Но их пламя становится как бы сигналом: со всех сторон вспыхивают сотни огней, освещая огромное пространство. Раздается хорошо знакомый клич, которым дикари сзывают своих соплеменников.

В нашем лагере, мрачном и молчаливом, все удваивают бдительность, пытаясь разглядеть туземцев, расположившихся невдалеке. Немеют руки, сжимающие оружие. Каждый обратился в слух, но ни один крик противника не нарушает тишины. Эта тишина еще более тревожна, чем галдеж, поднимаемый обычно австралийцами перед атакой.

Мой пес в страхе жмется к ногам и заунывно воет уже несколько минут. И неспроста.

Его жалобное завывание внезапно перекрывают оглушительные вопли. Целая армия аборигенов как поток врывается в лагерь, и, прежде чем мы успеваем что-либо предпринять, нас хватают и связывают безжалостные руки. Неожиданность нападения и огромное число врагов не дают возможности сопротивляться.

Прежнее молчание и затаенность чернокожих сменяются шумными возгласами и бесконечными прыжками.

Кооо-мооо-хооо-эээ! Сигнал к сбору звучит непрерывно, призывая воинов прибыть, чтобы отпраздновать поражение белых. Некоторые дикари бросаются во тьму и приносят охапки смолистых веток, которые вспыхивают, освещая трагическую сцену: скрутив путами из волокон формиума, нас положили, как дрова, вокруг лодки. По крайней мере, две сотни аборигенов пляшут и поют, едят продукты, что нам так дорого достались. Число вояк растет непрерывно. Но вновь прибывающие выглядят гораздо менее свирепыми, и слабая надежда зарождается в наших сердцах. Мы пришли сюда не как враги, и, быть может, удастся объяснить, что экспедиция носит сугубо мирный характер и преследует единственную цель — найти племя нга-ко-тко.

Рассматривание предметов, находящихся в лодке, сопровождается радостными возгласами этих неискушенных детей природы.

Один из них, видимо главный, держит в руках приоткрытый чемодан и, напоминая любопытную обезьяну, перебирает его содержимое, разбрасывая во все стороны обнаруженные вещи. Вот он с особой заинтересованностью вытаскивает маленькую серую бумажную коробку, медленно раскрывает ее, вынимает предмет, который я не могу издалека рассмотреть, и словно впадает в прострацию.

Я вдруг вспоминаю о так и не вскрытом мной послании доктора Стивенсона.

Из груди дикаря, простертого на земле в позе величайшего смирения, вырывается пронзительный гортанный звук, пляски и пение прекращаются как по мановению волшебной палочки, и все племя собирается у лодки. На лицах выражение, близкое к страху.

— Коббонг! Коббонг! — шепчут они тихо.

В это время появляется новая группа туземцев во главе с атлетически сложенным молодым человеком лет двадцати пяти; нагота его чуть прикрыта, кожа — несколько более светлая, чем у соплеменников. От остальных он отличается также длинной бородой и эмблемами помощника вождя на теле. Приблизившись к таинственному талисману, заставившему всех склонить головы, странный юноша, в свою очередь, издает радостный крик, напоминающий рычание, и произносит несколько слов на местном наречии.

Путы с нас снимают гораздо скорее, чем завязали, и при этом дружески пожимают руки. Тем временем помощник вождя говорит на ломаном английском языке:

— Великая эмблема нга-ко-тко спасла вас, джентльмены. Я — сын Рыжего Опоссума.

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть