Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Палач, или Аббатство виноградарей
ГЛАВА XI

Джильберто был счастливец от рожденья,

Единственный наследник Вальдеспесы;

Став взрослым и разумным, вне сомненья,

Не обманул отца он интересы.

Саути

Сигизмунд, едва только с его губ сорвалось это признание, быстрыми шагами вышел прочь из комнаты. Ни за какие блага не согласился бы он сейчас остаться и наблюдать, какое воздействие оказали его слова на девушку. Слуги заметили, что он чем-то встревожен, но по простоте души приписали это обычной порывистости юных, и потому Сигизмунд, не привлекая ничьего пристального внимания, вышел из ворот замка и удалился в поля. Здесь ему стало дышаться значительно легче, и давящее его горе словно бы уменьшилось. Около получаса юноша бродил по зеленому дерну, едва сознавая, где он ступает, пока вновь не обнаружил себя находящимся под балконом рыцарской залы. Подняв глаза, он увидел, что Адельгейда все еще сидит у балкона, совершенно одна. Он подумал, что девушка, наверное, плакала, и проклял себя за нерешительность, поскольку давно уже намеревался расстаться с ней окончательно, чтобы она забыла о нем и его злосчастной судьбе. Взглянув опять наверх, Сигизмунд заметил, что Адельгейда вновь приглашает его подняться. Влюбленным свойственно быстро переменять свои решения, и Сигизмунд, только что собиравшийся уплыть от своей любимой за море, поскорее заторопился к ней.

Разумеется, Адельгейда воспитывалась под влиянием предрассудков своего столетия и своей страны. Ей было известно, что в Берне существует должность палача, передающаяся по наследству; и хотя девушка не разделяла враждебности толпы по отношению к несчастному Бальтазару, для нее было истинным потрясением узнать, что это презираемое и преследуемое всеми существо является отцом юноши, которому она посвятила свои девические мечтания. Сигизмунда она слушала, не веря своим ушам. Она готова была узнать, что он — сын некоего безвестного крестьянина или ремесленника, и порой ей даже мерещилось, что с рождением его связана некая бесчестная тайна; но никогда ее воображение не ступало на тропу, которая привела бы к открывшейся теперь страшной истине. Некоторое время Адельгейда попросту не могла собраться с мыслями, чтобы отыскать необходимое для беседы русло. Одно она могла ясно видеть, овладев собой, — что ей необходимо продолжить разговор со своим возлюбленным. И поскольку оба в течение получаса не думали ни о чем ином, как только о его признании, то юноша, вновь сев на стул подле нее, начал говорить без предисловий, будто они и не расставались.

— Теперь тебе известна моя тайна, Адельгейда. Кантональный палач — мой отец; и если бы это было всем известно, по законам страны меня бы принудили стать его преемником. Других детей у него нет, помимо юной дочери, столь же невинной, как и ты.

Адельгейда закрыла лицо руками, как если бы не желала видеть ужасной правды. Возможно, ею руководило также подсознательное нежелание, чтобы собеседник ее заметил, как силен удар, нанесенный им. Те, кто уже миновал пору юности, но еще помнит те невинные дни, полные неясных надежд, когда чувства свежи и сердце не запятнано сообщением с миром, и в особенности те, кому известно, насколько тонка граница меж воображаемым и действительным, когда душой владеет страсть, и насколько чувствительно воспринимается все, касающееся доверия любимому, и как охотно подыскиваются извинения любым, случайным или преднамеренным, поступкам, лишь бы отвести угрозу от нарисованной их фантазией лучезарной картины, — поймут, что за ужасное потрясение испытала Адельгейда. Однако при живости и пылкости воображения Адельгейда де Вилладинг поверяла свои представления о жизни самым строгим взглядом на вещи, хотя сердце имела доброе и великодушное и была неизменно верна тем принципам, которые лучших избранниц прекрасного пола побуждают скорее пойти на жертвы, нежели изменить своей любви. Несмотря на то, что все чувства ее были потрясены, разум оставался незамутненным, и она оказалась способной судить верно и справедливо, хотя и не без того, чтобы отдать дань обычным человеческим слабостям. Отняв руки от лица, девушка взглянула на Сигизмунда и молча улыбнулась; свет улыбки, при бледности ее лица, напомнил луч солнца, озаряющий снежные вершины.

— Не скрою от тебя, Сигизмунд, — сказала девушка, — мне бы хотелось, чтобы все было иначе. Более того: как только я услышала истину, нежелание связывать свою судьбу с таким вот несчастливцем едва ли не заставило меня позабыть и о твоих многократных заслугах, и о твоих несомненных достоинствах. Бывают мгновения, когда обычай и предрассудки заглушают голос разума; но при благом расположении сердца они недолго торжествуют. Никогда я еще не была так потрясена несправедливостью наших законов, хотя вчера вечером, когда эти несчастные путешественники столь жадно домогались крови того, кто… кто…

— Моего отца, Адельгейда.

— Того, кто является виновником твоего бытия, Сигизмунд, — продолжала она торжественно, с очевидной уважительностью к их кровной связи, — я была поражена тем, насколько общество может быть жестоким; но теперь, когда я вижу, каким насилием оборачиваются законы и предписания против тебя, душа моя кипит от возмущения.

— Спасибо, спасибо! Я бесконечно благодарен тебе… — с жаром ответил юноша. — Меньшего я и не мог ожидать от госпожи де Вилладинг.

— Но если ты не ожидал большего, Сигизмунд, — заливаясь румянцем, заключила девушка, — значит, и ты несправедлив, подобно всем; скажу даже, что ты никогда, наверное, не понимал Адельгейду де Вилладинг, чье имя сейчас произнес с такой холодностью. Бывают минуты, когда мы поддаемся слабости; когда предрассудки и пустые условности, вкупе с бездумностью и себялюбием, то есть все то, что мы называем интересами общества, кажутся вдруг представляющими некую ценность. Я не настолько богата воображением, чтобы представить вымышленные, мнимые обязательства выше тех, которые предъявляют мне природа и разум; и однако, несмотря на множество несправедливостей, происходящих в обществе, в нем есть немало разумных законов и традиций, и нельзя, как я полагаю, подчиняться ни на чем не основанной мечте, полностью или отчасти попирая вкусы и мнения других людей. Напротив, я склонна считать, что подчиниться требованиям общества, каковы бы они ни были, это и значит проявить благоразумие; и что, как правило, необдуманно заключенные союзы уже сами по себе представляют угрозу для счастья. Если бы я изначально знала о твоем происхождении, страх перед будущим или та холодная учтивость, которая обычно оберегает баловней судьбы, воспрепятствовали бы нашему сближению. Нет, я не то хочу сказать, что ты сейчас, наверное, думаешь, Сигизмунд; я не упрекаю тебя за обман, ибо знакомство наше состоялось совершенно случайно, а благодарность моя проявлялась слишком горячо; но я просто желаю объяснить тебе владеющие сейчас мною чувства. Как бы то ни было, мы не можем судить о нашем теперешнем положении, исходя из общих правил; и я сейчас рассуждаю не о том, вправе ли человек неблагородный искать руки дочери барона де Вилладинга, но о том, что Адельгейде следует еще раз взвесить притязания Сигизмунда, который оказался в обстоятельствах куда более худших, нежели она ожидала.

— И ты находишь возможным наш брак после всего, что услышала? — в изумлении воскликнул юноша.

— Я ставлю вопрос иным образом; я спрашиваю себя: справедливо ли будет, если я отвергну того, кто спас жизнь мне и моему отцу, Сигизмунда Штейнбаха, за то, что он сын человека презренного?

— Адельгейда!

— Не предваряй моего ответа, — спокойно и с достоинством ответила девушка, чем пресекла его волнение, — мне предстоит сделать важный, я бы сказала, серьезный вывод о вещах, с которыми я столкнулась совершенно неожиданно, безо всякой подготовки. Ты не подумаешь обо мне плохо, если я попрошу у тебя время, прежде чем дам обещание, которое сама считаю священным. Отец мой, ничего не зная о твоем происхождении, но ценя твои достоинства, доверил мне говорить с тобой свободно; но не переменит ли он своих намерений, когда откроется правда? Я должна ему все рассказать, ибо нахожусь в зависимости от его согласия. Как человек разумный и любящий сын, надеюсь, ты одобришь это мое решение.

Несмотря на ужасное признание, которое он только что сделал Адельгейде, в душе юноши при утешительных, ободряющих словах целеустремленной, любящей девушки проснулась надежда. Невозможно было юноше, столь одаренному и понимающему свои достоинства, хотя и не гордящемуся ими явно, не воспрянуть духом, когда она искренне и бескорыстно объявила, что счастье ее зависит от него. Однако намерение девушки посоветоваться с отцом заставило его взглянуть на вещи более трезво, ибо он понимал, что де Вилладинг будет судить несравненно строже.

— Не тревожь отца, Адельгейда; он будет удручен, обнаружив, что чувство благодарности окажется в противоречии с его благоразумием. Невозможно представить, чтобы Мельхиор де Вилладинг отдал свою единственную дочь сыну палача кантона. Спустя некоторое время, когда воспоминания о шторме потускнеют в памяти, ты с готовностью одобришь его решение.

Собеседница сидела, подперев рукой безупречное чело, как будто не слыша его слов. Она уже оправилась от потрясения, которое испытала, узнав о происхождении Сигизмунда, и теперь усиленно и тщательно размышляла над началом их знакомства, над его продолжением во всех мельчайших подробностях, вплоть до последних значительных событий, после которых ее чувство почтительности и восхищения переросло в неугасимую любовь к юноше.

— Если ты сын того человека, отчего ты носишь имя Штейнбаха, а не Бальтазара? — придирчиво спросила Адельгейда, пытаясь отыскать хотя бы малейший повод для надежды.

— Мне бы хотелось, ничего не скрывая, поведать тебе историю всей моей жизни, включая все обстоятельства, которые обусловили мое поведение, — сказал Сигизмунд. — Как-нибудь в другое время, когда оба мы будем более спокойны, я осмелюсь предложить тебе свой рассказ…

— В отсрочке нет необходимости; она даже непозволительна. Я обязана объяснить моему отцу все, и он, возможно, спросит, почему ты носишь чужое имя. Не думай, Сигизмунд, что я сочту твои обстоятельства недостаточно весомыми, но юность доверчива, а старость осмотрительна! Было бы лучше, если бы ты рассказал мне все теперь же.

Он уступил ее нежной настойчивости, обезоруженный ласковой и одновременно грустной улыбкой, с которой Адельгейда уговаривала его.

— Если тебе не терпится выслушать эту печальную историю, Адельгейда, — сказал он, — то я не вижу причин, по каким бы стал откладывать то немногое, что мне осталось рассказать. Тебе, вероятно, известны законы кантона — я имею в виду те жестокие, иным словом не назовешь, постановления, по которым одна семья, из поколения в поколение, обязана нести даже самые отвратительные обязанности. В далекие времена обязанности эти, возможно, расценивались как привилегия, а ныне — как тяжкий долг, который человеку, мечтающему о лучшем уделе, не хочется исполнять. Мой отец, с детства знавший, какую должность предстоит ему унаследовать, и заранее оповещенный о связанных с ней обязанностях, сменил в молодые годы отца и, несмотря на мягкость и одухотворенность своей натуры, никогда не уклонялся от исполнения кровавого долга, когда его к тому призывали власти. Однако, по доброте своей, он не пожелал, чтобы и я разделил злосчастную судьбу всего нашего рода. Я — старший ребенок в семействе, и, соответственно, именно ко мне должны перейти служебные обязанности моего отца; однако моя нежная мать придумала уловку, чтобы, по крайней мере, мне удалось избежать всеобщей ненависти. В младенчестве меня увезли из дома; ложной смертью прикрыли эту благочестивую ложь, и — хвала Господу! — до сих пор властям не известно о том, что я существую.

— Но какое уважение вызывает у меня твоя мать, Сигизмунд! Насколько она превзошла в стойкости и твердости свой пол, если посвятила свою любовь мужчине, твоему отцу, зная об его обязанностях, которых никак нельзя с себя сложить! Я преклоняюсь перед женщинами, которые находят в себе силы быть мужественными, не отказываясь от естественной женской искренности и нежности.

Улыбка юноши была столь мучительна, что Адельгейда едва ли не пожалела, что затеяла этот разговор.

— Да, мать моя достойна не только любви, но и глубочайшего уважения. Эта несчастная, благородная женщина обладает тысячью достоинств и имеет самое нежное и доброе сердце, которое не терпит ущемления даже самой ничтожнейшей твари. Не затем сотворил ее Господь, чтобы породить чрез нее целую чреду палачей!

— Вот видишь, Сигизмунд, — почти беззвучно проговорила Адельгейда, желавшая отыскать оправдание своим собственным предубеждениям и заодно вывести юношу из удрученного состояния. — Вот видишь, нашлась, по крайней мере, хоть одна женщина, которая решилась доверить свое счастье вашей семье. Вне сомнений, отец ее был почтенный и беспристрастно мыслящий бюргер кантона, который научил свою дочь отличать несчастье от преступления.

— Она была единственным ребенком и единственной наследницей в семье, точь-в-точь как ты, Адельгейда, — сказал Сигизмунд, с горечью глядя в сторону. — Родители любили ее ничуть не меньше, чем твой отец любит тебя.

— Сигизмунд, твой голос пугает меня! Что ты собираешься мне сказать?

— Не только Берн, но и Нёвшатель и с ним еще несколько городов имеют свои привилегии! В Нёвшателе свой палач; моя мать была его единственной дочерью. Как видишь, Адельгейда, мне есть чем похвастаться. Хвала Господу! Мы принуждены предавать осужденных смерти не где-либо, но в нашей собственной стране!

Желчность, с которой юноша произнес эти слова, и резкость их заставили его собеседницу содрогнуться.

— Этой великой чести, разумеется, сопутствуют всяческие вознаграждения, — продолжал юноша. — Мы богаты, с точки зрения людей скромного достатка, и имеем множество средств помимо служебного жалованья — приятно похвалиться издавна заслуженными почестями! Республика щедро осыпала нас всяческими благами, обеспечивающими достойную жизнь. Я уже сказал тебе, что моя добрая мать вознамерилась спасти хотя бы одно свое дитя от семейного проклятия, и рождение второго сына позволило ей осуществить это намерение, не привлекая чьего-либо внимания. Много лет я воспитывался вдали от дома, даже не подозревая, кто мои родители. Несмотря на гибель младшего брата, меня, как только я повзрослел, определили на службу в австрийскую армию, под вымышленным именем. Ах, Адельгейда, мне не выразить словами ту муку, которая овладела мною, когда наконец я узнал правду о своей семье! Из всех жестокостей общества мне наиболее несправедливым представляется ответственность за вину или несчастье, передаваемая по наследству; а из всех его благодеяний наиболее неприемлемыми я считаю привилегии, сопутствующие такому случайному событию, как рождение.

— И однако, мы привыкли оказывать почтение тем, кто происходит от древнего рода, и видеть сияние славы предков даже на самых отдаленных отпрысках.

— И чем больше эта отдаленность, тем больше и почет. С какой очевидностью здесь выявляется несовершенство мира! Прямой наследник героя, в чьих жилах течет его кровь, в чьем лице ярко повторяются черты отца, слушающий советы его и, находясь подле него непрестанно, перенимающий, быть может, его величие, считается менее благородным, чем тот, кто отстоит от знаменитого предка на множество поколений и чья кровь смешалась с менее славной кровью, так что даже сходства с великим предшественником невозможно обнаружить! Это проистекает от того, что разум хитроумными путями сводят к предрассудкам, а также из человеческой слабости презреть свое естественное предназначение и попытаться представить из себя нечто большее, чем являешься по дарованным природой склонностям.

— Но разве не справедливо отчасти желание принадлежать к добрым и знатным?

— Если только доброта и знатность — одно и то же. Да, такое желание существует в людях, и его можно назвать простительным и даже мудрым, ибо кому не хотелось бы вести свое происхождение от смельчаков, мудрецов, умельцев?.. Да, это благое желание, поскольку наследственные добрые качества могут удержать человека от опрометчивых поступков, но что делать мне, родившемуся в семье, от которой можно унаследовать только позор? Я не презираю преимуществ, связанных с рождением, только потому, что не обладаю таковыми; я только сетую, что чувство и вкус, подвергшись хитроумным изменениям, превратились в низменные предрассудки, по вине коих благами и почестями наслаждаются не самые достойные.

Адельгейда не жалела о том, что разговор их принял такой оборот, ибо понимала: Сигизмунд, обладающий стойким здравым смыслом, не будет чувствовать себя задетым, но, напротив, высказав до конца свои взгляды, только облегчит свою душу.

— Ты ведь знаешь, — ответила девушка, — что во всем, касающемся тебя, мы с отцом не прислушиваемся ни к чьим мнениям.

— Ты хочешь сказать: оба вы примирились с тем, что я незнатен? Но согласитесь ли вы разделить бесчестье с потомственным палачом?

— Ты, наверное, еще не все рассказал, чтобы мы могли принять окончательное решение?

— Рассказывать осталось совсем немного. Замысел моих родителей удался: двое оставшихся в живых детей были спасены, по крайней мере на время, от ждавшей их жестокой судьбы; тогда как мой несчастный младший брат, не блиставший талантами, был назначен с участливостью, над которой я до сих пор не перестаю ломать голову, главным наследником наших дьявольских привилегий. Но прости меня, моя дорогая Адельгейда, мне следует быть более спокойным; смерть избавила юношу от мерзкой участи, и теперь я единственный преемник Бальтазара. Да, — добавил он с ужасающим смехом, — теперь я имею исключительное право на обладание всеми привилегиями, дарованными нашему семейству!

— Ах, Сигизмунд! Можно ли от тебя, наделенного такими достоинствами и получившего такое образование, требовать несения этой гнусной службы!

— Разумеется, подобными привилегиями вас не очаруешь, госпожа де Вилладинг! Я и не сомневался в вашем вкусе. Одно лишь изумляет меня: как это вы так долго терпите палача в своем присутствии?

— Если бы я не понимала, как тебе сейчас горько и тяжело, твои слова ранили бы меня, Сигизмунд; но навряд ли ты сам считаешь, что служба палача для тебя неизбежна! В случае, если тебе и в самом деле будет угрожать таковая опасность, не поможет ли вмешательство моего отца предотвратить ее? Мнение де Вилладинга имеет вес в совете кантона.

— В настоящее время в его заступничестве нет необходимости, ибо никто, кроме моих родителей, сестры и тебя, Адельгейда, не знает о моем действительном происхождении. Моя сестра — бесхитростная, несчастная девушка; мать долго скрывала от нее истину, которая, возможно, показалась бы менее ужасной, если бы она знала ее с ранних лет. У отца моего имеется младший родственник, и он-то, как считают все, и является теперь полноправным его преемником; так оно и случится, если судьбе не заблагорассудится распорядиться иначе. Относительно же сестры есть некоторая надежда, что ей удастся избежать зла. Здесь, в Веве, отыскался для нее жених; и в этом браке, возможно, забудется ее происхождение. Время решит и мою судьбу.

— Но отчего истина должна сделаться известной?! — с горячностью воскликнула Адельгейда, всем сердцем желавшая, чтобы Сигизмунд избежал столь ужасной службы.

— Я был бы рад сделаться нищим, только бы…

— О нет, ты не будешь нищим, пока не истощатся богатства де Вилладингов! Каково бы ни было решение о прочем, уж это мы, без сомнения, можем обещать!

— Пока я держу в руках меч, в ваших воздаяниях нет необходимости. С этим добрым помощником я всегда заслужу честный кусок хлеба, если только мне не придется променять его на меч палача! Но существует еще одно препятствие, о котором я не успел тебе рассказать. Моя сестра, которой вовсе не по нраву почести, пятнающие поколение за поколением на протяжении веков — ведь род наш имеет привилегии исстари, как и твой, Адельгейда! — так вот, моя сестра обручена с человеком, кто необходимым условием брака с девушкой, наделенной нежным сердцем и приличным приданым, ставит полную его секретность! Как видишь, другие не столь благородны, как ты, Адельгейда… Отец мой, желая устроить судьбу дочери, согласился на это условие; и так как юноша, почитаемый его преемником, не слишком жаждет приступить к своим новым обязанностям и даже подозревает обман, мне, возможно, придется защитить потомство моей сестры от бесчестья.

Слабая струна в душе Адельгейды оказалась затронута. Будучи благородной и самоотверженной по натуре, она не могла понуждать другого к тому, чего не желала себе; надежда, которая только что затеплилась в ее сердце, едва ли не угасла при этом открытии. И все же она настолько привыкла руководствоваться разумными рассуждениями и так крепко, и это вполне естественно, была привержена своим желаниям, для осуществления которых ей предоставлялась достойная возможность, что не стала преждевременно предаваться отчаянию.

— Твоя сестра и ее будущий муж знают о ее происхождении и должны понимать, с какими последствиями могут столкнуться.

— Ей хорошо все это известно — и она так благородна, что не собирается предавать меня ради своего спасения. Но ее благородство только заставляет меня острей почувствовать собственное несчастье. Не буду утверждать, что сестра моя с равным моему ужасом смотрит на нашу наследственную должность: ведь она была осведомлена о ней гораздо раньше, чем я, и вдобавок женщины редко переступают порог дома, и потому ее не столь чувствительно коснулась ненависть мира; навряд ли даже она до конца подозревает, насколько сильна неприязнь к нашему семейству. Моя военная служба приводит к длительным отлучкам из дома, и потому я знаю меньше, чем мог бы, о делах в семье; знаю только, что горячими стараниями моей матери сестру согласились принять в семью жениха, но на условиях строжайшей тайны, еще за несколько лет до того, как мне открыли, кто я такой. Сестра младше меня на несколько лет и не столь широко образованна; все это привело к тому, что она с гораздо меньшим ужасом воспринимает события. Отец мой, по доброте своей, обернувшейся жестокостью, дал мне лучшее, нежели ей, образование, хотя, по положению нашему, обоим ни к чему слишком утонченное воспитание. Признайся же, Адельгейда, что ты ненавидишь меня теперь и презираешь за дерзость оставаться все еще с тобой после того, как тебе стали известны мои истинные качества.

— Я предпочла бы не слышать от тебя эти горькие слова, Сигизмунд. Если бы я стала сейчас уверять тебя, что не переживаю все эти обстоятельства едва ли не с равной остротой, я бы погрешила против своего чувства благодарности и против собственного понимания всех твоих достоинств, — с благородной искренностью призналась девушка. — Но женщины более гибки по натуре, чем ваш властолюбивый и гордый пол. Я не думаю о тебе ничего худого, как тебе кажется, но, напротив, нахожу твою скрытность понятной и простительной. Вспомни, что ты не искушал меня ни признаниями, ни клятвами, но завоевал мои чувства скромностью и благородством. Сейчас я уже не могу ничего более ни сказать, ни выслушать, ибо смущена столь внезапно открывшимися мне обстоятельствами. Оставь же меня, чтобы я могла поразмыслить над тем, что тут можно предпринять, и не забывай, что ты не сыщешь более верного и участливого защитника твоего счастья и достоинства, нежели мое собственное сердце.

С этими словами дочь Мельхиора де Вилладинга с любовью протянула юноше руку, и он нежно прижал ее к своей груди, после чего медленно ис неохотой удалился.

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть