Read Manga Mint Manga Dorama TV Libre Book Find Anime Self Manga GroupLe
Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Жемчужина востока Pearl Maiden: A tale of the fall of Jerusalem
V. ХАЛЕВ

Вряд ли какой-нибудь другой ребенок мог похвастать более своеобразным воспитанием и более счастливым детством, чем Мириам. Правда, у нее не было матери, но это с избытком покрывалось любовью и заботами, которыми ее окружала Нехушта и несколько сот отцов, из которых каждый любил ее, как родное дитя. «Отцами» она не смела их называть, но зато всех звала «дядями» с прибавлением для отличия имени тех, кого она знала.

Однако, с появлением Мириам, в общине ессеев между почтенными братьями нередко стало проявляться чувство зависти и ревности друг к другу по отношению к ребенку: все они наперерыв старались приобрести ее расположение, прибегая нередко к тайным друг от друга подаркам девочке, прельщая ее лакомствами и игрушками. Комитет, на обязанности которого лежали ежедневно посещения домика Мириам, состоявший из выборных членов кураторов, в том числе и Итиэля, был вскоре расформирован, и депутация составлялась из очередных братьев, так что каждый из них, в свою очередь, имел возможность посещать девочку и полюбоваться на их общую питомицу.

Когда девочке исполнилось уже семь лет, и она успела стать обожаемым божеством для каждого из братьев ессеев, она захворала лихорадкой, весьма распространенной в окрестностях Иерихона и Мертвого моря. Хотя среди братьев было несколько весьма искусных и опытных врачей, лихорадка не оставляла больную, и те день и ночь не отходили от ее кровати. Вся же остальная братия была в таком горе, что все селение наполнилось воплями и стонами и возносило молитвы Господу Богу об исцелении девочки; три дня все они пребывали в непрестанной молитве, и многие из них за это время не дотрагивались до пищи. Никогда еще ни один монарх на свете не был окружен в своей болезни такой любовью и тревогой своих подданных, и никогда еще его выздоровление не приветствовалось такой единодушной радостью и искренней благодарностью Богу, как выздоровление маленькой Мириам.

И неудивительно, она была единственной радостью их бесцветной, однообразной жизни, единственным молодым, веселым существом, щебетавшим как птичка, среди угрюмых и молчаливых братьев, вся жизнь которых была полным отречением от всех радостей земных.

Когда девочка подросла и настало время подумать о ее обучении, совет ессеев, после долгих обсуждений, решил возложить эту обязанность на трех ученейших мужей из своей среды.

Один из них был египтянин родом, воспитанный в коллегии жрецов в Фивах. От него Мириам узнала многое о древней цивилизации Египта и даже многие тайны их религии и объяснения этих тайн, известные только одним жрецам. Второй был Феофил, грек родом, живший долгие годы в Риме и изучивший язык, нравы и литературу римлян, как свою собственную. Третий, посвятивший всю свою жизнь изучению животных, птиц, насекомых и всей природы, а также и движению небесных светил, преподавал с полным старанием все эти познания своей возлюбленной ученице, стараясь пояснить ей все живыми и наглядными примерами.

Впоследствии, когда Мириам стала постарше, ей дали еще четвертого учителя, новый преподаватель был художник. Он научил девушку искусству лепки из глины и ваяния из мрамора и камня, а также употреблению пигментов, т. е. красок. Этот, в высшей степени талантливый человек, был еще, сверх того, искусным музыкантом и охотно преподавал девочке музыку и пение в ее свободные от других занятий часы. Таким образом, Мириам получила такое образование, о каком девушки и женщины ее времени не имели даже представления, и ознакомилась с такими науками и познаниями, о которых те даже не слыхали. В вопросах веры она частью обучалась у Нехушты, частью же поучалась у прохожих и захожих христиан, которые приходили и сюда проповедовать учение Христа; особенно заслуживал внимания один старик, слышавший сам это учение из уст самого Иисуса и видевший Его распятым. Но главным наставником девочки была сама природа, которую она научилась страстно любить.

Таким путем познания и искусства рано пустили корни в прелестной головке Мириам, светлый, ясный разум и вместе поэтическая душа девочки стали светиться в ее синих глазах. Кроме того, Мириам не была лишена и внешней привлекательности: сложения она была скорее миниатюрного и несколько хрупкого, личико ее было скорее бледное, но темные волосы густыми кудрями ниспадали уже по плечам, а большие темно-синие глаза светились ласковым, живым огнем. Ручки и ножки ее были маленькие, тоненькие и женственно прекрасные, а движения грациозны, гибки и живы. Нежная душа ее была полна любви ко всему живущему, сама она росла всеми любима, даже птицы и животные, которых она кормила, видели в ней друга, сами цветы как-то особенно преуспевали под ее уходом и улыбались ей.

Но все это не совсем нравилось Нехуште, которая неодобрительно относилась к столь усидчивым и регулярным занятиям девочки. Долгое время она молчала, наконец, высказалась на одном из собраний, как всегда несколько резко и с упреком:

— Что, вы хотите сделать из этой девочки прежде времени старуху? На что ей все эти познания? В эти годы другие девочки еще беззаботны, как мотыльки, и думают только об играх и забавах, свойственных их возрасту, она же не знает других товарищей, кроме седобородых старцев, которые пичкают ее юную головку своею старческою премудростью, преждевременно делая чуждой всяких молодых радостей жизни! Ребенку нужны такие же товарищи, как он, а она растет, точно одинокий цветок среди угрюмых темных скал, не видя ни солнца, ни зеленого луга!

По обсуждении этого вопроса, решено было позаботиться о том, чтобы дать девочке в товарищи кого-нибудь из сверстников. Но — увы! У ессеев не было выбора: девочек не оказалось в целом селении ни одной, а из принимаемых и призреваемых общиной мальчиков, из которых ессеи готовили будущих последователей своего учения, всего только один оказался равным Мириам по рождению. Несмотря на то, что среди ессеев не существовало никаких кастовых предрассудков и вопрос происхождения не имел для них никакого значения, им казалось, что для Мириам, которая со временем должна была покинуть их тихое убежище и вступить в жизнь, общение с детьми низшего происхождения могло быть нежелательным. Этот единственный мальчик, ровесник Мириам, круглый сирота, призреваемый ессеями, был сыном очень родовитого и богатого еврея, по имени Гиллиэль, мальчик родился в тот год, когда, со смертью царя Агриппы, Куспий Фаб (Cuspius Fabus) стал правителем Иудеи. Отец его, несмотря на то, что нередко становился на сторону Римской партии, был убит римлянами или погиб в числе 20 000 затоптанных насмерть и смятых лошадьми в день праздника Пасхи в Иерусалиме, когда прокуратор Куман приказал своим солдатам атаковать народ.

Зилот Тирсон, считавший Гиллиэля предателем, сумел присвоить себе все его имущество, так что Халев, матери которого тогда уже не было в живых, остался бездомным сиротою и был привезен одной доброй женщиной в окрестности Иерихона и передан на попечение ессеям.

Халев был красивый, черноволосый мальчик, с темными пытливыми глазами, умный и отважный, но при этом горячий и мстительный. Кроме того, если он чего-нибудь хотел, то всегда старался добиться во что бы то ни стало; как в любви, так и в ненависти своей он был тверд и непоколебим. Одним из ненавистных ему существ была Нехушта. Эта женщина, со свойственной ей проницательностью, сразу разгадала характер мальчика и открыто высказалась о нем, что он может стать во главе любого дела, если только не изменит ему, и что, когда Бог мешал его кровь из всего лучшего, чтобы сам цезарь мог найти в нем себе соперника, Он забыл примешать в нее соль честности и долил чашу вином страстей и злобы.

Когда эти слова были пересказаны ему Мириам, думавшей подразнить своего нового товарища игр, тот не пришел в бешенство, как она того ожидала, а только сощурил глаза, как он это иногда делал, и стал мрачен, как туча над горой Нево.

— Скажи ты, госпожа Мириам, той старой темнокожей женщине, что я стану во главе не одного дела, так как намерен быть первым везде, и чего бы Бог ни забыл примешать к моей крови, только, во всяком случае, Он примешал к ней хорошую долю памятливости!

Нехушта, услыхав это возражение, рассмеялась и сказала, что все это очень может быть и правда, но только не мешало бы ему знать, что кто разом взбирается на несколько лестниц, обыкновенно падает на землю, и что когда голова распростилась со своими плечами, то наилучшая память теряет свое значение!

Халев нравился Мириам но она никогда не научилась любить его так, как любила своих старых дядей ессеев, или Нехушту, которая для нее была всего дороже в жизни. Между тем, по отношению к Мириам, мальчик никогда не проявлял своего гнева, а всегда старался не только угодить и услужить ей во всем, но даже предугадать ее желания и порадовать ее чем только можно. Впрочем, это объяснялось тем, что он положительно обожал ее. Хотя в характере его было много лжи и фальши, но это чувство его к ней было искренне и непритворно. Сначала он любил ее, как ребенок любит ребенка, а затем, как юноша любит девушку, но Мириам никогда не любила, — и в этом заключалось все несчастье. Будь это не так, вся жизнь обоих сложилась бы иначе!

Что было особенно странно, так это то, что Халев, кроме Мириам, не любил решительно никого, разве только самого себя. Какими-то судьбами мальчик узнал свою печальную повесть и возненавидел римлян, завладевших его родиной и попиравших ее ногами. Но еще более он возненавидел евреев, лишивших его всего состояния и земель, принадлежавших ему по праву после смерти отца. Что же касается ессеев, которым он был всем обязан, то он, как только достиг того возраста, когда мальчик может судить о подобного рода вещах, стал относиться к ним презрительно, прозвав их «общиной прачек и судомоек», за их частые омовения и особенно усердное соблюдение чистоты, причем пояснял Мириам, что, по его мнению, люди, живущие в мире, должны принимать жизнь такою, как она есть, а не мечтать беспрерывно о какой-то иной жизни, к которой они еще не принадлежат, и не нарушать общих законов существующей жизни.

Слушая его и видя, что он не сочувствует учению ессеев, Мириам вздумала было обратить его в христианство, но старания ее остались безуспешны, так как по крови он был еврей из евреев и не мог понять и преклониться перед Богом, который позволил распять Себя! Его Мессия, за которым он пошел бы охотно, должен быть великим завоевателем, победителем всех врагов Иудеи, сильный и могучий царь, который низвергнет ненавистное иго римлян!

Быстро проходили годы. В Иудее были восстания, в Иерусалиме случались избиения. Ложные пророки смущали легковерных людей, которые тысячами шли за ними, но римские легионы скоро рассеивали в прах эти толпы. В Риме воцарялись и низвергались цезари. Великий Иерусалимский храм был, наконец, докончен и красовался в полном своем великолепии. Много знаменательных происшествий было в то время, только в селении ессеев, на берегу Мертвого моря, жизнь незаметно текла своим чередом, и никаких особенно выдающихся событий в ней не замечалось, разве только умирал какой-нибудь престарелый брат или новый испытуемый бывал принят в число братии.

День за днем эти добрые, кроткие и скромные люди вставали до зари и возносили свои моления солнцу, а затем шли каждый на свою работу, возделывали свои поля и сеяли хлеб и были благодарны, если он хорошо родился, если же плохо родился, то они все же были благодарны и за то, и по-прежнему совершали свои омовения и творили молитвы, скорбя о злобе мирской и об испорченности людей.

Так шло время, Мириам уже исполнилось 17 лет, когда первая капля предстоящих бед обрушилась на мирную общину ессеев.

Время от времени первосвященник иерусалимский, ненавидевший ессеев, как еретиков, присылал к ним требование установленной подати на жертвоприношения в храме. От уплаты этой подати ессеи всегда упорно отказывались, так как всякого рода жертвоприношения были ненавистны им, сборщики податей всякий раз возвращались ни с чем. Но когда первосвященнический престол занял Анан, он послал к ессеям вооруженных людей силой взять с них десятинный сбор на храм. Когда тем было отказано в добровольной уплате этой подати, они обрушились на житницы, амбары и погреба общины и своевольно взяли, сколько хотели, а чего не могли увезти с собой, рассыпали, растоптали и разнесли.

Случилось это так, что во время этого погрома Мириам, в сопровождении неразлучной с ней Нехушты, находилась в Иерихоне, куда они иногда отправлялись с посильной лептой для бедных. Возвращаясь к себе, им приходилось идти руслом пересохшей реки, где было много камней и кустов терновника. Здесь их встретил Халев, ставший теперь довольно красивым, сильным и энергичным юношей. В руках у него был лук, а за спиной висел колчан с шестью стрелами.

— Госпожа Мириам, — сказал он, приветствуя женщин, — я искал тебя, желая предупредить, чтобы вы не шли домой большой дорогой, так как повстречаетесь там с теми разбойниками и грабителями, которых прислал сюда первосвященник, чтобы ограбить житницы ессеев, и которые могут обидеть или оскорбить тебя, так как все они пьяны от вина. Видишь, один из них ударил меня! — и он указал ей на большую ссадину на своем плече.

— Что же нам делать? Идти назад в Иерихон?

— Нет, они и туда придут, и, вероятно, нагонят вас в пути! Идите вот этим руслом и затем пешеходной тропой, которая приведет вас к околице селения. Таким образом вы избежите встречи с ними!

— Это правда, — сказала Нехушта, — пойдем, госпожа!

— А ты куда, Халев? — спросила Мириам, удивленная тем, что он не идет за ними.

— Я? Я притаюсь здесь, между скалами, пока эти люди не пройдут. Затем выслежу ту гиену, которая напала на овцу, я уже выследил ее, и мне, быть может, удастся поймать ее. Потому-то я и захватил свой лук и стрелы!

— Пойдем! — нетерпеливо вымолвила Нехушта. — Этот парень сумеет сам за себя постоять!

— Смотри, Халев, будь осторожен! — еще раз остерегла его Мириам, догоняя Нехущту, которая сделала несколько шагов вперед. — Странно, — добавила она как бы сама себе, — что Халев выбрал именно сегодняшний вечер для охоты!

— Если не ошибаюсь, он задумал охотиться за гиеной в человеческом образе! — проговорила Нехушта. — Ты слышала, госпожа, что один из этих людей ударил его? Мне думается, что он хочет омыть свой ушиб в крови этого человека!

— Ах, нет, Ноу, — воскликнула девушка, — ведь это было бы местью, а месть — дурное дело!

Нехушта только пожала плечами. «Увидим!» — прошептала она, и, действительно, они увидели. В тот момент, когда они взошли на вершину холма, через который шла тропа к селению, они невольно обернулись и взглянули назад: там, в нескольких стах саженях от них, по большой дороге двигался небольшой отряд людей с вьючными мулами. Эта кучка людей только что спустилась в овраг иссохшего русла реки, как вдруг раздался какой-то крик и шум, произошел переполох, люди бросились в разные стороны, как бы разыскивая кого-то, в то же время четверо подняли на руки одного, который, по-видимому, был ранен или убит.

— Как видно, Халев пристрелил свою гиену! — многозначительно заметила Нехушта. — Но я ничего не видала, и ты, госпожа, если хочешь быть благоразумной, тоже ничего никому не скажешь! Ты знаешь, я не люблю Халева, но не тебе накликать беду на своего товарища детства!

Мириам только молча утвердительно кивнула головой вместо ответа.

Вечером того же дня, когда Нехушта и Мириам стояли на пороге своего дома, они увидели при свете полного месяца Халева, который шел по направлению к ним по главной улице селения.

Юноша зашел к ним и здесь, на расспросы ливийки, должен был сознаться, что он, действительно, смыл удар кровью обидчика.

В разговор их вмешалась девушка. Халев в вызывающем тоне повторил свой рассказ, затем, быстро переменив разговор, стал клясться Мириам в своей любви. Тщетно Мириам останавливала его, он ничего не слушал и ушел, повторяя: «Я люблю тебя, Мириам, так, как никто никогда не будет любить».

Читать далее

Отзывы и Комментарии
комментарий

Комментарии

Добавить комментарий