Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Победил Александр Луговой
Глава шестнадцатая. ВЕСНА

Когда раздался звонок, Александр был дома. Он только проснулся. Совершенно случайно. Он никогда в такое время дома не бывал. Но всю эту ночь и он и другие ученики Ростовского, сменяясь, провели у своего тренера на квартире.

Иван Васильевич умирал.

Теперь это не было тайной ни для кого. Тайной оставалось, почему он умирал так скоро. Ведь никто, даже врачи, не знали о сделанном им выборе.

Гореть или тлеть — разве здесь может быть выбор...

Иван Васильевич лежал закрыв глаза, с посеревшим лицом, на котором уже не видны были посеревшие губы.

Что ж, он сделал свое дело. Хотя многое оставалось незавершенным. Вон там, на столе, — листы диссертации, недописанная статья. У постели молча сидят его ученики. И вот этого он не успел еще подготовить на мастера спорта, а вон того — на чемпиона.

Но это не важно. Кто-то другой допишет его диссертацию или напишет новую, еще лучшую, кто-то другой придет в спортивный зал. И этот парень станет мастером спорта, а тот — чемпионом.

Какая разница? Разве важно, кто все это сделает? Важно, что это будет сделано.

Вот так когда-то готовил мастеров Гриша Пылин, на могиле которого он в этом году так и не сумел побывать. Потом мастеров стал готовить он, Иван Ростовский. А теперь это будет делать кто-то другой, так же любящий свое дело, так же влюбленный в спорт.

Эстафета советского спорта продолжается! Это ведь спортивное слово — эстафета. Хорошее слово. Ее несут миллионы, несут далеко, и что ж удивляться, что кто-то выбывает в пути... Так должно быть. Но разве от этого остановится эстафета? Нет, она даже не замедлит своего бега. А это главное. Ее будут нести все дальше и дальше. И то, что он честно пробежал свой этап, — лучшая ему награда. Он сделал что мог, он весь «выложился». Теперь пусть продолжают другие...

Иван Васильевич открыл и снова закрыл глаза.

Александр был подавлен. Уж сколько неприятностей, нет, несчастий свалилось на него за последнее время, Но это было самым тяжелым.

Ведь по существу у него никого не было. Семьи, родственников. Все умерли, кроме старой, почти чужой тетки, у которой он жил.

Иван Васильевич заменял ему всех. Иван Васильевич и Люся.

Люси нет, она ушла, прогнала его навсегда. Теперь уже это ясно. Слишком много времени прошло с той ночи. Она сейчас с Виктором. Что ж, может быть, она права — он ведь герой, умный, интересный парень. Не то что Александр, трус и упрямец. Люся ушла. А теперь вот уходил Иван Васильевич...

Почему, размышлял Александр, умирают хорошие, лучшие люди? Или это так кажется только? Просто когда умирают лучшие — это чувствуют все, а когда плохие — никто не замечает.

И что самое страшное, так это то, что ничего нельзя сделать.

— Ну что я могу для вас сделать? — растерянный, совсем подавленный, задал Александр своему тренеру жалкий вопрос.

Иван Васильевич еле-еле улыбнулся уголками бескровных губ.

— Ты, брат, стань хорошим человеком... И все. — Он говорил с трудом, задыхаясь, очень тихо. — Если не станешь чемпионом... не беда. А вот стань настоящим, честным журналистом, советским журналистом... — Он долго молчал, потом сказал: — Вот что ты можешь для меня сделать...

Так уходил из жизни Иван Васильевич, самый близкий, раз нет больше Люси, для Александра человек.

А жизнь шла своим чередом.

Не прекратились тренировки, и надо было качать гантели, совершенствовать приемы, бегать кроссы, без конца повторять какое-нибудь не дававшееся движение.

Выходил журнал. И хотя Лузгин предупредил Александра, чтоб все, что связано с заботами об Иване Васильевиче, он делал вне всякой очереди — уходил из редакции, вообще не приходил, если надо, — все равно ведь были дела, поступали рукописи, возникали задания.

Дружина несла свою службу. Аккуратно, как всегда, Александр выходил на дежурства. И, наверное, ни один хулиган не ведал, какое ему выпало счастье, что не попался он в те дни в руки Александра Лугового.

...Александр даже удивился, когда раздался телефонный звонок. Кто мог звонить ему в это время? Потом опрометью бросился к телефону: неужели с Иваном Васильевичем?..

— Слушаю, слушаю! — взволнованно закричал он в трубку.

— Это я, Алик. — Голос Люси был тихий, какой-то печальный и еле слышный, будто она говорила издалека. — Ты так нужен мне...

— Где ты, Люся, ты где? Я сейчас приеду! Я одеваюсь! — трубка дрожала в руках Александра.

— Я у «Эрмитажа», — напротив...

Александр, не дослушав, бросил трубку и, схватив пальто, забыв о шапке, ринулся к двери.

Она стояла у автоматов в своем сером, под каракуль, пальто, зябко ежась, несмотря на солнечный уже по-весеннему день. Под самым носом завизжавших тормозами машин Александр перебежал улицу, бросился к ней.

Ничего не видя, не замечая прохожих, они стояли обнявшись, молча, неподвижно. Так встречаются люди после долгой и трудной разлуки.

— Почему ты плачешь? Что случилось? — Александр пытался заглянуть ей в глаза, которые она отводила старательно и безуспешно.

— Не надо, Алик... — Люся взяла его под руку, опираясь на нее всем телом.

— Что произошло? Объясни, Люся!

Но Люся молчала, она отпустила ненадолго руку Александра, вынула из сумочки платок, тщательно, уже не таясь, вытерла глаза и посмотрела на Александра. Они были такие серые и большие, ее глаза, такие красивые, несмотря на покрасневшие веки, на уцелевшие в уголках следы слез. Александр сам не заметил, как наклонился и поцеловал Люсю в глаза. Она часто замигала.

— Ты ни о чем не спрашивай, Алик, ладно? — сказала она ту классическую фразу, после которой уже наверняка начинаются бесконечные расспросы. Но она не дала Александру говорить. — Пойми, я просто захотела тебя видеть, ну не могла больше без тебя. Вот и все.

— А почему ты плакала? — недоверчиво спросил Александр.

— От счастья...

— От счастья плачут не так.

— А как?

На этот вопрос было трудно ответить, Александр замолчал.

— Мы не должны больше ссориться, Алик, — Люся крепко сжимала его руку. — Обещай, что мы больше не будем ссориться!

И все. Оказывается, это Александр с ней поссорился. Он виноват, и теперь он должен поклясться, что никогда больше ссориться с Люсей не будет. Как у женщин все это просто выходит. Но Александр готов был клясться в чем угодно, принимать на себя любую вину. Он был слишком счастлив. На минуту он даже забыл об Иване Васильевиче. Люся сама напомнила ему об этом.

— Скажи, Алик, как Иван Васильевич? Мне говорили, он очень болен.

Александр сразу помрачнел.

— Плохо, Люся, совсем плохо. Врачи говорят, что трех дней не проживет. Он давно болен — последствия контузии, — рано или поздно, говорят, это должно было наступить... Да он еще не берег себя, сама знаешь.

— Ну и что ж теперь?

Александр не ответил. Что ж теперь?

Наверное, надо дальше тренироваться, пожалуй, тренироваться еще больше — ведь с ним не будет его тренера, а с новым придется свыкаться. Надо хорошо закончить практику, хорошо сдать выпускные экзамены, хорошо защитить диплом. Нет, не хорошо. Все надо делать отлично. Ведь единственное, о чем просил его Иван Васильевич, — это стать настоящим журналистом.

Наверное, надо и многое другое: честно жить, честно работать. Надо, наверное, быть таким, чтобы Люсе никогда не пришлось стыдиться его. А главное, самому не пришлось стыдиться себя.

Многое, наверное, надо. Что-то, что он знает уже сейчас, что-то, что узна́ет потом...

Они идут молча, погруженные в свои мысли.

А на улице — март. Сверкая и плача, под солнцем дотаивают сосульки, вдоль тротуаров деловито, бормоча и посмеиваясь, бегут ручейки, деревья затаились в напряженном ожидании — вот-вот будет команда: почки распустить!

Уже продают мимозы. Первые. Хорошо бы приникнуть к их прохладным слабопахнущим золотистым кудряшкам. Но у Александра нет с собой денег, не успел даже надеть пиджак и так и идет в расстегнутой рубашке и пальто.

И вдруг он говорит:

— Люся, давай поженимся...

— Ты с ума сошел!

(Это первая защитная реакция.)

— Почему «с ума сошел»? Ведь рано или поздно мы это сделаем. Так чего ждать?

— Ну о чем ты говоришь? — В голосе Люси упрек. — Ты думаешь, что говоришь?

— Конечно! — Его голос звучит все с большей уверенностью. Он выпалил свое предложение неожиданно для самого себя, не мог не сделать этого. Но теперь он уже борется за него. — А почему нет? Ну чего ждать? Я уверен, что Петр Федорович возражать не будет...

— Ну при чем тут папа? — искренне удивляется Люся.

— ...И Нина Павловна не будет. Хочешь я сегодня приду к ней и официально попрошу...

— Нет, ты действительно сошел с ума! — испуганно восклицает Люся. — Ты хочешь, чтобы с мамой случился инфаркт? Да ты знаешь, кем она меня считает? Первоклассницей. Если б она знала, что мы целуемся, она бы... она бы... Я не знаю, чтобы она сделала!

— А ничего б не сделала, — беспечно заявляет Александр, — была бы рада: вот дочь стала взрослой, полюбила, ее полюбили. Надо выходить замуж, строить семью...

— Нет, с тобой что-то случилось. Ты болен? — Люся снимает перчатку и озабоченно прикладывает маленькую теплую руку ко лбу Александра. — Конечно температура...

— Ну не надо. — Он берет эту руку, осторожно сжимает своими могучими ладонями борца. — Не надо шутить. Я ведь серьезно. Люся.

— Я тоже, Алик. Не будем об этом больше говорить, пока я не кончу институт. Хорошо? Обещаешь?

— Но какое это имеет значение?..

— Имеет! Я очень прошу тебя, не говори больше об этом. Тебе так разве плохо со мной?

— Нет, не плохо... — Александр не знает, как ответить. — Но это не одно и то же. Я хочу, чтобы мы все время были вместе, каждую минуту.

— Не знаю, как у тебя, Алик, но ты всегда со мной, я все время о тебе думаю. Даже когда мы ссоримся... ссорились, — поспешно поправляется Люся. — Так что для меня мы всегда вместе.

Ну что можно на это ответить, как объяснить ей? Александр ничего не говорит.

Люсю беспокоит его молчание.

— Не сердись, Алик. Мне остался год. Можешь подождать?

Но Александр не отвечает. И ей остается только прибегнуть к древнему как мир приему.

— Конечно, если за это время ты встретишь другую девушку... У меня никаких претензий...

Прием действует безотказно. Александр не дает ей договорить.

— Ну как ты можешь! Какие девушки! Если надо, я всю жизнь готов тебя ждать!

Некоторое время, чтобы закрепить преимущество, Люся еще рассуждает о переменчивости мужских привязанностей, о том, как много на свете замечательных девушек, о недостатках своего характера. Александр возмущается, клянется, что никаких девушек вообще не замечает, что если он решил, то на всю жизнь...

Так идут они по московским бульварам и переулкам, скользя по мокрому льду, под звон капели, под болтовню воробьев, под веселый шум радующегося весне города.

...Ростовского хоронили через три дня, солнечным, совсем уже весенним днем. И это теплое веселое солнце, Эти голубые небеса были в странном противоречии с еще по-зимнему в черное и серое одетыми людьми, медленно бредущими за гробом по размокшим, затаившим кое-где снег, узким тропинкам кладбища. Людей было так много, что дальние не смогли даже подойти к могиле. Но потом они все прошли мимо нее. Каждый наклонялся, брал горсть желтой промерзлой земли и, задержавшись на секунду, бросал ее в глубокую яму. Людей было так много, что, когда прошел последний, желтая земля наполовину заполнила могилу.

Пришли офицеры и генералы. В отставке. И еще служившие. Друзья Ростовского, однополчане по партизанскому отряду. Седые, с суровыми лицами, хранившими память о грозных и славных партизанских днях. Они проводили уже многих товарищей в последний, безвозвратный путь. Пришли ученики, среди них совсем юные, вихрастые, без шапок. Они смотрели растерянно и удивленно.

Пришли прославленные тренеры, известные всей стране чемпионы, люди науки, руководители спорта в стране.

Ростовского многие знали и многие любили. У него было мало недругов. Но и они уважали его и тоже пришли.

Было мало речей и много венков. Мало слов и много настоящего горя.

Могилу засыпали. Люди разошлись. Последним с Ростовским прощалось солнце. Оно положило на маленький земляной, заваленный венками холмик свои теплые, светлые руки и держало их так до самых сумерек.

Только тогда ушло...

...Виктор был достаточно умен, чтобы не пытаться ни звонить, ни увидеть Люсю. Сначала, встречая ее, он настораживался, но потом понял, что она никому не сказала и не скажет.

Он здоровался с ней, и, если рядом были люди, Люся отвечала ему: она не хотела привлекать внимания. Если никого не было, она проходила мимо Виктора, словно это был воздух.

А вот Александр с Виктором здороваться перестал. И совсем не потому, что догадывался о чем-либо. Нет. Совсем по другой причине.

Однажды, после дежурства в дружине, он возвращался домой вместе с оперативником — лейтенантом из управления милиции, случайно оказавшимся в штабе. Им было по пути.

Говорили о том, о сем. Заговорили о дружинниках.

— Интересное дело, — рассуждал лейтенант, — вот я заметил, что среди дружинников нет нейтральных, ну равнодушных, что ли, отбыть номер — и домой. То есть есть, конечно, но совсем мало. А вот подавляющее большинство — отчаянные ребята и девчата. И ведь что интересно. Иной, хоть и принимают в дружину самых передовых, сознательных, все же нет-нет, а сачкует на работе. Или чего-нибудь натворит. А какой робкий, нерешительный, трусоватый — в кабинет к начальнику робеет зайти. Но на дежурстве, смотришь, совсем другой человек. Никакого хулигана не забоится. Девчонка-пигалица, от горшка два вершка, а иной раз такого бандюгу хватает — любо-дорого смотреть.

Лейтенант помолчал, потом заговорил снова:

— Но есть, конечно, и трусы. Рассуждающие. Это те, кто думает сначала о себе, потом — о других. Потому что вообще-то, — он повернулся к Александру, ища у него подтверждения своим мыслям, — дружинник, милиционер, пожарный — они всегда должны думать о других, а потом — о себе. — После паузы лейтенант добавил: — Хотя, конечно, всем бы надо думать сперва о других. Да... Ну, а вот есть кто о себе — в первую очередь. А не поранят ли, не покалечат, ну его к чертям, хулигана, меня бы не царапнул (лейтенант не заметил, как Александр покраснел). Вот если нас десять или, скажем, хулиганишка этакий невзрачный попадется — тогда другое дело. Такие очень пьяных любят. Пьяный иной раз здоровенный, а слабей ребенка малого, потому нализался уж по самое горлышко. Такого схватить да привести — одно удовольствие: вон, мол, какого орангутанга привел. А орангутанг-то слабей мартышки. Или еще если хулиган сам, как говорится, в руки дается. Вот я вам случай поведаю. Мне у нас в управлении один рассказывал. Под Новый год двое, известные друзья, один только из заключения вышел, на девушек напали. Возле Смоленской дело было (Александр насторожился). Так и так, мол, скидывайте барахло, часы там, сережки — ну какое у двух девчонок добро?

Завели в подворотню. И тут в эту подворотню — дружинники. Бывает так, повезет людям. Вот девчонкам этим повезло. Один из корешей проходными дворами смотался, а другому, как раз тому рецидивисту, податься некуда — так получилось. Он — обратно в подворотню, ножом размахивает. Дружинники — там двое девчат и один парень были — тыр-пыр, а парень уже на улице. И как раз тут еще трое дружинников подоспели. Двое, правда, еще далековато, а третий — рядом. И не просто дружинник, а мастер спорта — боксер или борец там, не знаю. В общем, он хулигана этого скрутил, нож отнял. Похвалили его, часами наградили. А потом выяснилось...

— Что выяснилось? — торопливо спросил Александр.

Лейтенант с удивлением посмотрел на своего спутника, не понимая волнения, прозвучавшего в вопросе.

— А выяснилось, что дружинник-то этот, как увидел того бандюгу с ножом (бандюга, надо сказать, подходящий, крепкий парень), так бежать...

— Как бежать? — задыхаясь, переспросил Александр.

Лейтенант удивился еще больше, но продолжал свой рассказ:

— ...Так, бежать. И тут этот парень грохается во всю длину на тротуар. Там, оказывается, ледок был, припорошенный снегом, — ну, он и поскользнулся. Куда рука, куда нога, нож отлетел... Вот тут-то этот дружинник сразу сообразил, что к чему, парню — на спину, руку скрутил — и привет. Никто ничего не заметил. Другие сбежались, поздравляют. Это все потом тот ворюга рассказал. «Я говорит, — хотел было ему сказать, что, не поскользнись я, никогда б он меня не поймал, а он мне так руку заломил, что аж в глазах потемнело. Скажешь слово, пригрозил, — совсем руку поломаю». Вот так.

— А может, он врет, хулиган этот? — изменившимся голосом спросил Александр.

— Зачем ему врать? Нет, он врать не станет. Я их знаю, уж вы поверьте мне, десять лет с такими вожусь. Он свою десятку получил: рецидивист, вооруженное ограбление, вооруженное нападение на дружинников при исполнении обязанностей. Зачем ему на себя наговаривать, что мол, если б не поскользнулся, так мог и наколоть того дружинника? Нет, он правду сказал. Но я к чему веду... Вот ведь трус был тот дружинник-то, себя берег, а еще боксер!

— Но почему же так все оставили? — дрожащим от возмущения голосом говорил Александр. — Раз это известно, надо было сказать, премию отобрать, вызвать этого...

Лейтенант недовольно посмотрел на Александра, сожалея, видимо, о своей откровенности.

— Ну чего шум поднимать? Это ведь, кроме следователя, никто не знает, ну вот он мне, еще, может, кому рассказал. Начальник управления сам часы вручал, приказ был. А теперь вроде все липа? Ну к чему это? Так — пример для других, а так — конфуз один. И потом, я вот рассуждаю, этот дружинник действительно трусом оказался, но ведь то случайность. Большинство-то на его месте не испугались бы. Хоть ты вот, например. Так зачем из-за одного такого всех дружинников марать! Разве дело в фамилии? Бежал хулиган, дружинник его задержал — вообще дружинник. Это правильно, это нормально. Так должно было быть. А что вот конкретный дружинник был трусоватый и задержание произвел благодаря случайному падению хулигана — это же исключение. А сам факт ведь протекал правильно? Так чего теперь шум поднимать?

Не уверенный в том, что его справедливая, но туманно выраженная логика убедила Александра, лейтенант покашлял и добавил:

— Вы-то, в общем, об этом деле не распространяйтесь. Это ведь я вам только, доверительно...

Александр успокоил его. Но, вернувшись домой, долго не мог заснуть. Вот, значит, как! Вот, значит, каким оказался этот «герой»! Этот хваленый смельчак! Этот Орлов, которым так восхищалась Люся, даже встречалась с ним, наверное, во время их размолвки. Часы получил! Улыбался, скромничал! Хорош! Этот на все способен! Надо вывести его все-таки на чистую воду. Но каким образом? Чем больше размышлял Александр, тем больше убеждался в невозможности этого.

Во-первых, он обещал тому лейтенанту. Человек доверился, а он подведет его, и не только его. Действительно, нужно ли сейчас раскапывать все это дело? В рассуждениях лейтенанта было немало справедливого. К чему ронять авторитет дружины! Да, Виктор — обманщик и трус, но дружина-то не такая. И зачем лишать ее заслуги, которая принадлежит ей по праву. Ну, а главное, как все это будет выглядеть? Мол Виктор пытался отбить у Александра девушку, он главный Александров противник на первенстве Москвы. И вот, значит, Александр все это время копал, рылся и, в конце концов, используя сомнительные показания какого-то бандита, сводит со своим соперником (во всех смыслах) счеты. Да, картина неприглядная! Как посмотрят на него после этого?

Но уж Люсе-то он скажет! Ей он обязательно скажет. Она должна знать, каков ее «герой»! На кого она чуть не променяла Александра!

Александр горел нетерпением скорей рассказать ей обо всем, что узнал в тот вечер, возвращаясь с лейтенантом домой.

Но ей он тоже ничего не сказал. Не смог. Ему показалось это мелочным, недостойным. Черт с ним, с этим Виктором. Пусть его мучает собственная совесть (если она у него есть конечно). А он, Александр, вообще не будет марать руки об эту грязную историю.

Но вот уж Виктору он руки больше не подаст. Ничего ему не скажет, просто перестанет здороваться.

Он так и сделал.

Виктор удивился. Он даже испугался, что Люся рассказала Александру. Потом понял, что здесь другое.

Однажды, выбрав момент, когда они остались вдвоем, он прямо спросил Александра о причинах его поведения. Некоторое время Александр смотрел Виктору в лицо. И было в этом взгляде столько презрения, что Виктор опустил глаза.

Потом Александр сказал:

— Знаешь что, Орлов, возьми-ка ты лучше свои часы, те самые, что тебе вручили за «подвиг» и отдай их дворнику, там, на Смоленском, чтоб получше лед песком посыпал, чтоб не скользили на нем люди. А то ведь на таком льду не только хулиган может поскользнуться, а кое-кто другой, кто пока в героях ходит. Теперь ясно?

— Ясно, — ответил Виктор. Его холодный взгляд ничего не выражал.

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть