Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Розы и тлен Roses and Rot
Глава 4

Всю прошлую ночь шел проливной дождь. Это была настоящая гроза, какие часто случаются в конце лета. С ливнем и порывистым ветром. Утренний воздух, насыщенный влагой, был густым, как суп. Я сидела на веранде с чашкой кофе, когда ко мне подошла Марин и присела рядом.

– Хорошо спала? – спросила я. Наша мать ненавидела грозу и обычно в таких случаях надевала шумоизолирующие наушники и напивалась до полного забытья. В детстве я знала, что в такие ночи мне не грозит опасность, и всегда с нетерпением ждала гроз. Но Марин пугали завывания ветра и раскаты грома, и она частенько забиралась ко мне в постель в такую непогоду.

– Не очень. Но не гроза беспокоила меня, а странные сны. – Она сгорбилась над чашкой, вдыхая запах кофе.

– Странные?

– Я слышала женские голоса. Женщины пели без слов, словно подпевая грозе. А потом я очнулась, и мне показалось, что стоит выглянуть в окно, и я увижу их там, возможно, плещущимися в реке.

Я прижалась спиной к гладкому дереву перил.

– Ничего себе! Ты случайно не репетируешь партию Жизели? – Это был один из самых жутких балетов, которые я когда-либо видела. Представьте себе – кладбищенский двор, полный жаждущих мести виллис, женщин, умерших от несчастной любви, которые встали из могил, чтобы до смерти закружить в танце неверных возлюбленных. Тем не менее, я обожала этот балет, но именно он во время грозы мог навевать впечатлительной девушке мысли о духах и призраках.

– Нет, хотя это хорошая идея. Партия Мирты – повелительницы виллис, может стать очень выигрышной для меня. – Марин отпила кофе. – Ты, правда, ничего не слышала?

– Слышала, Марин. Слышала обычные звуки грозы. Действительно, можно принять свист ветра в лесу за женские голоса. Но это никакие не призраки.

– Значит, все-таки слышала, – упорно настаивала она.

Я поставила кружку на перила.

– С тобой все в порядке? Может, что-то еще случилось?

Она допила кофе и поморщилась.

– Какой горький кофе. Нет, я уверена, что ты права. Это всего лишь гроза, а я просто не привыкла к ее звукам в незнакомом месте. Все хорошо.

Она встала и передернула плечами, словно стряхивая наваждение.

– Увидимся позже?

– Встреча назначена на четыре или половину пятого? – спросила я. Мы должны были встретиться с Гэвином в баре.

– На четыре, если тебе удобно.

– Вполне. Тогда и встретимся.


Этот бар был одним из самых примечательных мест «Мелеты». Там подавали бургеры и салаты, причем в основном не вегетарианские. Место, куда можно было быстро сбегать за картофелем фри, благо бар был неподалеку от домиков учеников. Он располагался в здании из старых дымчатого цвета бревен, с оштукатуренными стенами внутри. На одной из них были изображены расплавленные часы, лес из механических деревьев и табун огненных коней – сюрреалистический плод буйной фантазии одного из художников, почтивших «Мелету» своим присутствием. Бар назывался «Там». Поэтому часто можно было слышать: «Не хочешь пойти «Туда» выпить?» Надо сказать, в «Мелете» очень ответственно относились к питанию обитателей. Еда была превосходной и разнообразной, в меню учитывались персональные пристрастия каждого, что было частью условий нашего там проживания. Так что бар «Там» был вполне подходящим местечком, где можно было с удовольствием посидеть и поболтать. Неудивительно, что мы решили встретиться именно «Там» – я, Марин и Гэвин.

Если верить слухам, еда там должна была быть вполне сносная, чего нельзя сказать об обслуживании. Официанты демонстрировали в лучшем случае безразличие. Неудивительно, что бар был почти пуст, несмотря на послеобеденные скидки, и на то, что новая смена в поселке началась лишь неделю назад. Марин сидела в дальнем углу за столиком напротив Гэвина и поглядывала на дверь, явно ожидая меня.

Решение собраться здесь втроем они принимали вместе, однако Марин казалась подозрительно смущенной, когда заговорила со мной об этом.

– Понимаешь, он заинтересовался тобой, ведь до этого никогда не случалось, чтобы братья или сестры жили здесь в одно и то же время. Ну, и конечно, я бы сама тоже очень хотела представить тебя ему. – Она опустила голову, роясь в своей балетной сумке, спрятав лицо за волосами.

– Хочешь устроить для меня смотрины? – пошутила я.

– Это всего лишь посиделки в баре. Тебе вовсе не обязательно приходить, если не хочешь.

– Все нормально, Марин. Я обязательно приду.

Мне пришлось минут пять прождать у барной стойки, пока бармен не соизволил небрежно сунуть мне бутылку черносмородинового сидра, который я заказала. Разумеется, не открыв ее и забыв про стакан. Я протянула руку, чтобы воспользоваться открывалкой, а потом с бутылкой в руке отправилась к столику. Марин представила нас с Гэвином друг другу.

– Приятно с вами познакомиться, Имоджен. Как вам «Мелета»?

– Здесь просто прекрасно, благодарю вас.

– Марин сказала, что вы начинающий писатель.

– Да. – Легкая светская беседа пока нам вполне удавалась.

Марин поднялась из-за стола.

– Боюсь, еда, которую мы заказали, уже остывает. Я сейчас вернусь.

Когда она отошла, Гэвин подался ко мне, склонившись над столом, и тихо спросил:

– Вы рады, что попали сюда? Я не хотел задавать этого вопроса при вашей сестре.

– Что вы хотите этим сказать? – Очевидно, ничего не значащая болтовня закончилась, сейчас он говорил более чем серьезно.

– Марин упоминала, что вы не слишком охотно подали заявку. Вашу сестру беспокоит, что вы приехали лишь потому, что она на этом настояла.

А ведь мне она этого не говорила.

– Верно, у меня были некоторые сомнения. Она действительно проявила настойчивость, убеждая меня подать заявку, но я никогда не сделала бы этого, если бы сама не хотела попасть сюда, поэтому я рада, что так получилось. А как вам нравится работать с моей сестрой?

– Марин блестящая танцовщица.

На какое-то мгновение, когда он смотрел, как она идет к столу с подносом, уставленным тарелками с едой, вся его наигранность слетела, и он стал самим собой – реальным человеком из плоти и крови, а не красивой картинкой в глянцевом журнале. Но в следующую секунду это впечатление исчезло, и аура неземного совершенного существа вновь окутала его словно тень.

Молчание легло между нами и теперь ленивой кошкой потягивалось, пока мы были заняты едой. Марин ерзала на стуле, ковыряя вилкой в жареной картошке, почему-то потеряв свой обычный здоровый аппетит. Гэвин то и дело поднимал глаза, чтобы украдкой взглянуть на нее каждый раз, когда отпивал свой напиток, явно используя это движение в качестве маскировки.

Тут меня вдруг осенило, что ситуация крайне щекотливая, и я присутствую в качестве дуэньи на самом странном свидании в мире. Парочка явно безумно смущалась, и, возможно, если бы меня не было, чувствовала бы себя более непринужденно без свидетелей.

– Марин, ты не знаешь, где здесь находится дамская комната? – Я схватила ее за руку и поволокла за собой, не дожидаясь ответа.

Дверь туалета за нами захлопнулась.

– У меня такое ощущение, что я здесь третий лишний. Скажи честно, ты ведь хочешь остаться с ним наедине?

– А это возможно? – вместо ответа спросила Марин. – То есть, я хочу сказать, что это вовсе не подразумевалось, когда я приглашала тебя на эту встречу. Мы просто собирались посидеть все вместе, выпить, чтобы вы с ним могли познакомиться, но потом кое-что случилось…

Я усмехнулась.

– Очаровательно. Ну, ладно. Возвращайся к нему. Мне надо сделать один очень важный звонок.

– Спасибо за понимание, Имоджен. – Она обняла меня и выскользнула из туалета.

Выждав пару минут, я подошла к столику и сказала:

– Марин, Гэвин, прошу прощения. Только что позвонила моя наставница и попросила перенести нашу встречу на более раннее время. Я обещала, что покажу ей несколько страниц текста, но еще ничего не написала. Так что мне придется покинуть вас. Надеюсь, вы меня простите.

– Было бы непростительно с моей стороны, если бы я этого не сделал, – вежливо произнес Гэвин.

– Все нормально, – улыбнулась Марин. – Иди, если надо.

– Приятно было с вами познакомиться, Гэвин.

– Взаимно, – он встал, чтобы попрощаться со мной – безупречно вежливый и бесконечно совершенный.

На пороге бара я оглянулась. Сестра и ее наставник, склонившись над столом, были полностью увлечены беседой. На таком расстоянии я не могла расслышать, о чем шел разговор, но, по крайней мере, они на это решились, а не сидели молча, стараясь не смотреть друг на друга. Потом Гэвин протянул руку и заправил выбившуюся у Марин прядку волос ей за ухо. Она робко улыбнулась в ответ. Я тоже не смогла сдержать улыбку.

Было забавно наблюдать, как один из красивейших мужчин в мире ведет себя, как простой смертный, так мило смущаясь в присутствии предмета своего обожания. Надо сказать, это открытие меня странным образом успокоило.

Так как, чтобы уйти, я сослалась на необходимость написать несколько страниц, то решила, что следует быть честной, и вернулась домой, чтобы этим и заняться. Я взяла ручку и принялась чертить каракули на листе, чтобы белый шум заглушил все мысли в моей голове, кроме истории, которую я хотела написать.


Однажды в стародавние времена…

В старых сказках часы всегда бьют полночь.

Золушка убегает с бала, когда чары заканчиваются. Красавица несется к своему Чудовищу, чтобы успеть до того, как затихнет эхо двенадцатого удара.

Пелена иллюзий спадает. Магия исчезает с полуночным звоном часов.

Ничто в мире не длится вечно, и полночь – это лишь повод остановиться на мгновение. Остановиться, чтобы вспомнить, что часы никогда не останавливаются. Времени никогда не хватает, и на каждую Красавицу, успевшую спасти Чудовище, приходится лишенная голоса Русалочка, растворяющаяся в море, превратившаяся в морскую пену.

Но полночь таит в себе и другие тайны. Это время, когда рушатся иллюзии. В каждой иллюзии есть трещина, у любого совершенства есть изъян, даже если это заметно лишь тогда, когда часы бьют полночь.

В полночь надо смотреть во все глаза, чтобы увидеть истину. Конечно, если у вас есть смелость пережить то, что вам откроется.

В какой-то момент туман развеется, зеркала разобьются на тысячи осколков и очарование волшебства исчезнет. Останется лишь та неприкрытая правда, которую несет с собой ваша история, ваше истинное желание, ваша самая страшная тайна.

Хрустальная туфелька, потерянная на ступенях дворца.

Однажды в стародавние времена…

Тик-так…

Тик-так…

Я положила на стол ручку, повела плечами, чтобы сбросить напряжение, потрясла затекшими кистями.

Безжалостное воображение рисовало вполне определенную картину. Легче представить себе, как все закончится. Конец истории всегда определен, полон драматизма, очевиден. Пара чужих кружевных трусиков, которые находит героиня, звонкая пощечина, обручальное кольцо, брошенное в лицо. Потеря чего-то невероятно важного, того, что когда-то было, а теперь исчезло.

Но начало истории всегда скрыто под сенью времени, его проявления неявны, как брошенные украдкой взгляды в темноте бара, и события развиваются неспешно. Незначительные детали, незаметные для постороннего взгляда, но в них таится все, что случится потом.


Спустя неделю я уже чувствовала себя в «Мелете» как дома. Чувство, что я знаю кампус как свои пять пальцев, возникло от того, что во время ежедневных пробежек я исследовала его вдоль и поперек, пока мои ноги не изучили каждую тропинку, каждый укромный уголок. Я, наконец, почувствовала связь с «Мелетой», узнала ее границы, очертания, и мне казалось, что она раскрыла мне свои секреты.

Я бежала в вечернем свете, свободно двигая руками, чувствуя приятное тепло в мышцах ног. Трава приминалась и распрямлялась под ногами, шум реки вторил дыханию.

Я стала заниматься бегом еще в старших классах. Хороший предлог, чтобы не оставаться дома, чтобы сбежать оттуда хотя бы на время. Даже такое подобие побега совершить было нелегко, но, все же, к счастью, возможно. Ведь, по мнению нашей матери, нет более страшного греха для женщины, чем «распуститься», а лишний вес и далекая от идеала физическая форма являются яркими признаками того, что женщина себя запустила. Мать постоянно проверяла нашу одежду, и если ее размер казался ей чересчур большим, эта одежда просто исчезала из шкафа. Нам ничего не оставалось, как быстро сбрасывать вес самыми зверскими способами до прежних размеров, или покупать новую одежду на свои деньги, но лишь для того, чтобы она исчезла при следующей материнской инспекции нашего гардероба. Поэтому, если я хотела получить хотя бы минимальную свободу, мне надо было лишь сообщить ей, что я набираю вес и хочу опять начать бегать. Мать обычно осматривала меня, прищурив глаза и приподняв скептически бровь, защипывала складку кожи на внутренней стороне руки или в верхней части бедра, и заявляла, что мне действительно нужно повысить тонус мышц. Однако вожделенная свобода стоила всех этих унижений.

Со временем я научилась любить бег, научилась любить движение. Мне доставляло удовольствие то, что я могу довериться крепким мышцам своих ног, что они меня не подведут, если понадобится. Бег давал ощущение силы и уверенности. Мне казалось, что если бежать достаточно долго, то можно оставить за спиной всю свою жизнь, все проблемы. Мысли растают, и не останется ничего, кроме движения.

Но как только у меня появилась возможность вырваться из материнского дома, я перестала пытаться убежать от своей жизни и просто начала получать удовольствие от самого движения. Размеренного, как стук метронома, движения рук и ног. Я бежала, чтобы почувствовать свое тело, очистить сознание, придумать, как распутать сложные сюжетные ходы. Бег был необходим мне, чтобы компенсировать все те часы, которые я проживала в воображении.

Я бежала по извилистой тропинке, вьющейся между домиками стипендиатов. Тропинка вела мимо студий и прочих построек, окружавших поселок – некоторые из них выглядели старыми и обветшалыми, как то здание, где располагался бар «Там», и очевидно пустовали, – а потом углубилась в лес. Лесной воздух был напоен терпкими ароматами зеленой листвы и хвои, прохладный ветерок осушал пот, выступающий на коже, приятно охлаждая ее. Щебетали птицы, затеяв свою вечернюю перекличку, и какие-то мелкие зверьки – возможно, белки или бурундуки, носились по лесу наперегонки со мной.

Солнце клонилось к горизонту, и я, развернувшись, побежала назад, по своим же следам.

Я выбежала из темнеющего леса и направилась к поселку, где кипела жизнь. Вот домики наставников, благоухающий розовый сад, студии… У танцевальных были огромные, во всю стену, окна. При желании, их можно было задернуть шторами, чтобы сохранить уединение, но сегодня Марин не потрудилась этого сделать. Пробегая мимо, я увидела их, танцующих вдвоем – Марин и Гэвина, – и остановилась, замерев от восхищения.

Я никогда не забывала, насколько одаренной танцовщицей была Марин. Я видела, как она танцует, почти всю свою сознательную жизнь, с тех самых пор, как была способна понять, что у нее действительно выдающийся талант, что она намного превосходит всех других девочек в балетных пачках и трико, с которыми она выступала на сцене. Я была на всех ее выступлениях, смотрела записи ее танца. Но иногда осознание того, насколько она гениальна, ускользало от меня, вытесняясь другими мыслями, до того момента, как она снова напоминала мне об этом, как и в этот вечер, когда у меня перехватило дыхание от представшей передо мной картины.

Марин проносилась в воздухе, как молния, падала в руки Гэвина, и снова взлетала. Каждый изгиб рук, каждое движение ног рассказывали историю на чужом языке, которую я, тем не менее, понимала. Когда они танцевали дуэтом, становилось ясно, что Гэвин – лучший партнер из всех, с кем когда-либо приходилось работать Марин. Я могла слышать музыку, просто наблюдая, как они двигаются. Они сами были музыкой.

Натруженные мышцы свело судорогой, но зачарованная, я продолжала стоять и смотреть.

Они отрабатывали поддержку и подъем. Марин разбегалась, взмывала в воздух и летела к Гэвину, а он подхватывал ее и поднимал еще выше, держа на ладонях. Затем толчок, и она снова взлетала и вновь стремительно падала, совершая головокружительное вращение, а он ловил ее буквально в нескольких сантиметрах от пола. Это был потрясающе красивый, но опасный трюк, требующий полного доверия.

Снова и снова они повторяли эти движения, каждый раз внося в них невидимые глазу изменения. Я лишь могла заметить, что каждый раз она взлетала все выше, падала вниз все стремительнее. Сердце мое бешено колотилось от такого захватывающего зрелища.

Затем Гэвин что-то сказал и подошел к ней ближе, но сделал он это не с грациозностью танцора. Это не были движения небожителя – в них сквозили неуверенность и волнение. И хотя это не был безумный полет в воздухе, в ответных движениях Марин я увидела, как ей было страшно шагнуть в кольцо его рук. Изящество и риск, – вот что я увидела.

Когда он прижал ее к себе, а ее губы прикоснулись к его губам, я поспешно отвернулась, чтобы не смотреть.

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть