Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Слушай Луну Listen to the Moon
Глава четвертая. Люси Потеряшка

Июнь 1915

Загадочное появление Люси из ниоткуда вот уже несколько недель подряд было на архипелаге основной темой для обсуждений. Даже новости о военных действиях из Франции и Бельгии отодвинулись на второй план, а уж эти-то новости были на островах главным предметом всех тревог и забот с тех пор, как в прошлом году разразилась война. Разве что дядю Билли эти новости оставляли равнодушным. Ну, так ведь на то он и Билли-Приплыли – живет в своем мире, а все, что вокруг творится, ему нипочем.

Все новости, которые островитяне читали в газетах или слышали от моряков, время от времени заходивших в порт на Сент-Мэрис, снова и снова вдребезги разбивали надежды на скорый мир и подтверждали самые худшие опасения. Первое время все газеты были полны патриотического пыла и восторженного оптимизма, а заголовки пестрели лозунгами и воззваниями к нации. Но в последние месяцы все это куда-то исчезло, уступив место нескончаемым новостям о потерях, о «героическом сопротивлении», «выматывающих противника боях» в Бельгии и «стратегических отступлениях» во Франции. Армии, раз за разом уступавшие свои позиции и несущие многотысячные потери, определенно не побеждали – невзирая на утверждения некоторых газет, которые все еще пытались настаивать на обратном. И большинство людей уже все прекрасно понимали. К Рождеству, вопреки всеобщим чаяниям, их мальчикам вернуться домой явно не светило.

Жители острова старались бодриться как могли. Они изо всех сил пытались поддерживать в сердцах искру надежды, но слишком уж горькими были сообщения о все более катастрофических потерях, слишком ужасающе длинными получались списки убитых, раненых и пропавших без вести. А за последние несколько месяцев на берега островов Силли вынесло тела четырех утонувших моряков Королевского военно-морского флота, и это каждый раз служило болезненным напоминанием о том, что на море дела идут не лучше, чем на суше.

Островитяне к горю были привычные. «Пропал в море» – так обычно говорили о тех, кто сгинул без вести или погиб; так гласили многочисленные надписи на могильных камнях по всему архипелагу. Но когда на острова пришла весть, что и их коснулись потери – погибли два молодых парня, которых все знали, Мартин Дауд и Генри Гибберт, – горе было общим. Оба были гребцами на гичке, и оба пали под Монсом в один и тот же день. Они были островитяне. Они были члены семьи. Война явилась на архипелаг Силли.

Но труднее всего здешним жителям, прежде всего брайерцам, перенести оказалось то, что вскоре после этого произошло с юным Джеком Броуди. На островах у него была репутация сорвиголовы и весельчака, рубахи-парня, души любой компании, ухаря и балагура. На фронт он ушел добровольцем в шестнадцать лет, не дожидаясь призыва, первым среди островитян. И, уезжая, все бахвалился, что, мол, только пустите его во Францию, уж он задаст фрицам жару. Альфи был всего-то на пару лет моложе Джека, но просто боготворил его. Вечно этот Джек во что-нибудь впутается – и хоть бы что, и боксера такого еще поискать, а в футбол гоняет лучше всех в школе. В общем, для Альфи Джек был героем и примером для подражания. И Альфи мечтал когда-нибудь стать таким же, как Джек.

Миновало полгода, как Джека проводили на войну, и он вернулся обратно домой. Теперь Альфи время от времени сталкивался с ним где-нибудь на острове: иногда его в инвалидной коляске везла по дорожке мать, иногда он ковылял на костылях сам, в гимнастерке с приколотой на груди парой медалей. Левой ноги у него совсем не было. Джек все старался держаться по-боевому. Заметив кого-нибудь, он принимался бешено махать руками. Хотя Джек вернулся искалеченным как физически, так и умственно, дух его, как ни удивительно, словно бы остался прежним. При виде Альфи он всякий раз начинал его звать, хотя и не понимал, кто перед ним. Альфи этих встреч боялся. Речь Джека была неразборчивой, голова сама по себе моталась, из полуоткрытого рта текла слюна, а один глаз, тусклый и ослепший, смотрел в никуда. Однако невыносимей всего Альфи было видеть его пустую штанину.

Альфи ненавидел себя за это, но раз или два, завидев Джека, он даже нырял в кусты, лишь бы только с ним не сталкиваться. Но иногда деваться было некуда, и он заставлял себя подойти и поздороваться, пряча взгляд, чтобы не видеть опять изуродованную ногу и багровый шрам, протянувшийся у Джека поперек лба, в том месте, куда угодила шрапнель и где, как говорила его мать при каждой встрече, до сих пор сидел у него в мозгу осколок.

– Ну, Джек, как ты сегодня поживаешь? – говорил Альфи.

И Джек силился ответить, но его спутанный разум рождал лишь спутанные слова. Бедняга не оставлял попыток, ему отчаянно хотелось общаться. Очень часто это заканчивалось тем, что, униженный, Джек в бессильном гневе отворачивался, чтобы скрыть слезы, и тогда ничего не оставалось, кроме как уйти прочь. Каждый раз, уходя, Альфи испытывал жгучий стыд.

Так что этим летом для Альфи, как и для многих других, появление Люси Потеряшки – так ее стали звать на островах – стало чем-то вроде отдушины. Она позволила всем на время отвлечься от несчастного Джека Броуди и гибели Мартина и Генри. Мрачная тень войны словно слегка отступила. Люси Потеряшка дала островитянам новую пищу для разговоров. Домыслы цвели пышным цветом. Разгул фантазии поражал размахом. Слухи ходили самые разнообразные – их правдоподобие или неправдоподобие никого не волновало. Версии и теории множились на глазах, в ход шли любые предположения – нужно же было докопаться до истины. Как Люси Потеряшка очутилась на Сент-Хеленс в полном одиночестве, имея при себе лишь потрепанное серое одеяло и облезлого плюшевого медведя с одним ухом и кроткой улыбкой.

Как она туда попала? Сколько там пробыла? И кто она вообще такая? Всем хотелось разузнать про нее побольше, а если получится, то хотя бы одним глазком и взглянуть на нее. Горстка самых любопытных даже отправилась в плавание на Сент-Хеленс, чтобы прочесать чумной барак и сам остров на предмет всего, что могло бы пролить хоть какой-то свет на эту историю. Вернулись они с пустыми руками. Наверняка было известно лишь то, что странную девочку зовут Люси, что это единственное сказанное ею слово и что Большой Дэйв Бишоп нашел в чумном бараке плюшевого мишку и одеяло, видимо принадлежавшие Люси. Большой Дэйв рассказывал о своей находке направо и налево, но, верный своему слову, о метке с именем помалкивал. Короче говоря, особенно уцепиться островитянам было не за что. Однако, лишенные каких бы то ни было достоверных сведений, они с лихвой возмещали их выдумками.

Истории обрастали все более и более фантастическими подробностями. Говорили, что Люси глухонемая и потому наверняка «малость не в себе», как дядя Билли. Если его звали Билли-Приплыли, то ее стали звать Малахольной Люси. Другие считали, что ее мать, должно быть, умерла в родах, а ее отвез на Сент-Хеленс и бросил там жестокий отец, которому надоело кормить такую дочь.

Ходили также слухи, что она якобы была ребенком одного из тех бедолаг, которых оставили в карантине в чумном бараке многие столетия назад, что она давным-давно погибла там и с тех самых пор бродила по острову – затерянная душа, маленький призрак. А может, она упала за борт какого-то корабля из тех, что бороздили Атлантику, а проплывавший мимо кит спас ее и вынес на берег. Такое вполне могло произойти, утверждали некоторые. Разве библейский Иона не спасся точно таким же образом? И разве преподобный Моррисон совсем недавно не упомянул в своей проповеди об Ионе, уверяя всех, что истории из Библии – не просто истории, а чистая правда, Божье слово, Божья истина?

Но пожалуй, самой фантастической и определенно самой популярной из всех теорий была история про русалку – Альфи частенько слышал ее на школьном дворе. Люси Потеряшка на самом деле была русалкой, да не простой, а знаменитой русалкой из деревни Зеннор, которая приплыла к островам Силли с берегов Корнуолла[3]«Русалка из Зеннора» – это очень известная корнуэльская сказка о русалке, которая долгое время посещала церковь в деревне Зеннор, а потом заманила в свой подводный дом смертного юношу и вышла за него замуж. Корнуолл – полуостров на юго-западе Британии, от него до архипелага Силли рукой подать. Поэтому неудивительно, что корнуэльские сказки хорошо известны жителям островов. ( Примеч. ред .) много лет назад и вышла из моря на Сент-Хеленс. Там она сидела на берегу, пела сладким голосом и призывно расчесывала волосы, заманивая, как это в обычае у русалок, проплывающих моряков и рыбаков. Только она отрастила ноги – поговаривали, что русалки могут это делать, примерно как головастики. Разве у головастиков каждую весну не отрастают лапы вместо хвостов? Ну да, может, они не поют песен и не расчесывают волос, но лапы-то у них отрастают? Все эти истории были настолько невероятными, что казались откровенно бредовыми, смехотворными и попросту невозможными. Но это никого не волновало. Они были занятными и увлекательными, видимо, именно поэтому загадка Люси Потеряшки в то лето много недель подряд оставалась главной темой всех островных пересудов.

Большинство островитян, когда давали себе труд задуматься, понимали, что должно быть какое-то более логичное, более разумное объяснение, почему и как Люси одна оказалась на Сент-Хеленс и каким образом девочка смогла там выжить. Все прекрасно понимали, что если кто-то и знал правду, то, скорее всего, Джим Уиткрофт или Альфи, которые нашли ее, или Мэри Уиткрофт, которая ухаживала за ней на ферме Вероника. Если кто-то и знал все, так только они. Конечно же, они и в самом деле все знали. Но уж, ясное дело, они-то держали рты на замке насчет Люси – как и насчет Билли с тех самых пор, как Мэри доставила его из больницы. И о Билли-Приплыли лучше не лезть с расспросами, это все давно усвоили, а то ведь Мэри, того и гляди, в горло вцепится. Но Билли-то ладно – если подумать, он все же родня. А Люси Потеряшка – какая она родня? Она чужая, девочка-загадка. Поэтому стоило кому-то из Уиткрофтов выйти из дому, как на него тут же набрасывались с бесконечными расспросами и суждениями.

Мэри по большей части удавалось держаться от них подальше, избегать этого назойливого вмешательства в их жизнь. Без особой нужды она за пределы фермы не ходила. Но ей все-таки приходилось оставлять Люси дома одну и по меньшей мере дважды в день совершать вылазки за ворота, чтобы навестить дядю Билли, принести ему еду и худо-бедно у него прибраться. Его Мэри заставала когда в сараюшке, когда на чердаке, а в последнее время все чаще в Зеленой бухте, на палубе «Испаньолы», – но всегда за каким-нибудь делом.

Она носила ему еду, стирала его белье, прибиралась у него и ухаживала за ним уже пять с лишним лет, каждый божий день с тех самых пор, как привезла его домой из больницы в Бодмине, из психиатрического отделения, или из сумасшедшего дома, как все его называли. По пути до Зеленой бухты и обратно она то и дело сталкивалась на берегу с кем-нибудь из соседей. Некоторые – она знала это – специально околачивались там с целью подкараулить ее и принимались забрасывать вопросами о Люси Потеряшке. До появления Люси такие встречи отчего-то были редкостью. Но Мэри долгих бесед ни с кем не заводила.

– У девочки все хорошо, – твердила она. – Она идет на поправку. Все хорошо.

Ни на какую поправку Люси не шла. Приступы кашля теперь случались пореже, да и сам кашель сделался не таким хриплым, но по ночам ее по-прежнему не отпускало. А иногда слышно было, как девочка негромко постанывает – Альфи утверждал, что это скорее какая-то мелодия, которую она без слов напевает себе под нос. Но, прав он был или нет, звук этот был полон печали. Мэри подолгу лежала без сна, прислушиваясь и не находя себе места от беспокойства. От постоянного недосыпа она уже еле держалась на ногах. Всех, кто являлся к ним на порог якобы «просто заглянуть по-соседски», а на самом деле хотя бы одним глазком увидеть Люси, Мэри без лишних слов спроваживала прочь. Ее ледяной прием в конце концов отбил охоту соваться к Уиткрофтам даже у самых упорных.

Джиму же приходилось иметь дело с бесконечными расспросами о Люси Потеряшке куда чаще. Хочешь не хочешь, а ему надо было чинить сети и крабовые верши на берегу Зеленой бухты, где в подходящую погоду занимались ровно тем же самым все рыбаки острова. Надо было проведывать картошку и цветы на поле. Надо было возить с берега водоросли на удобрение и собирать плавник, чтобы было чем топить печь зимой. Куда бы он ни пошел, чем бы ни занимался, – повсюду были люди, друзья и родня, и все они норовили при каждом удобном случае подступиться к нему с вопросами.

Если уж совсем начистоту, Джим первое время даже радовался своей неожиданной славе. Это они с Альфи нашли Люси Потеряшку. Это они привезли ее домой. Всеобщее внимание и восхищение ему не досаждали. Но через неделю-другую все это уже начало надоедать. Слишком много было вопросов – как правило, одних и тех же, – слишком много старых избитых острот и плоских шуток, отпустить которые считал своим долгом едва ли не каждый встречный, еще издали завидя его с дороги или с проплывающей лодки:

– Ну как, Джим, еще-то русалок не наловил?

Он пытался отшучиваться, пытался не злиться, но с каждым днем это давалось ему все труднее и труднее. К тому же его чем дальше, тем больше беспокоила жена. Она выглядела до предела измотанной и ничуть не походила на всегдашнюю оживленную Мэри Уиткрофт. Он пытался осторожно намекать, что, возможно, она переоценила свои силы, когда вызвалась выхаживать Люси Потеряшку, ей дай бог дядю Билли бы обиходить, так что, может, лучше бы им найти кого-то другого, кто согласился бы взять Люси к себе. Но Мэри даже слышать об этом не желала.

Альфи тоже все больше доставалось из-за Люси Потеряшки. В школе его не только донимали вопросами и ребята, и учителя, но еще и дразнили:

– Сколько ей лет, Альфи?

– Какая она из себя?

– А у этой твоей русалки, Альф, у нее кожа или чешуя? А морда у нее рыбья? Она вся зеленая, Альфи, да?

Зебедии Бишопу, сыну братца Дэйва, который пошел в отца и был в школе главным задирой и горлопаном, всегда лучше других удавалось задеть Альфи за живое.

– Ну, Альфичка, и как она, эта твоя русалка, хорошенькая? Она твоя подружка, да? И как, вы с ней уже целовались? Ну и как оно – целоваться с русалкой? Скользко, небось, да?

Альфи изо всех сил старался не обращать на него внимания. Но такое всегда легче сказать, чем сделать.

Однажды утром, когда они строились на школьном дворе на Треско, чтобы идти в школу, Зеб в очередной раз принялся за свое. Он зажал нос и принялся корчить гримасы.

– Фу, – заявил он, – от кого-то тут ужасно воняет рыбой. А, это, наверное, русалкой. От них воняет точно так же, как от рыб, так я слышал.

Этого Альфи уже вынести не мог. Он набросился на Зеба, и они покатились по земле, молотя друг друга руками и ногами, пока появившийся мистер Бигли, директор, не вздернул обоих за шиворот на ноги и не поволок за собой в школу. В наказание обоим было велено на большой перемене остаться в классе и по сто раз написать «Кулаки – для глупцов, слова – для умных».

Разговаривать друг с другом в это время не разрешалось – за такое, если попасться, можно было получить от Зверюги Бигли линейкой, – но Зеб нарушил это правило. Он наклонился к Альфи и зашептал:

– Мой батя сказал, у твоей русалки есть плюшевый мишка. Разве это не мило? Альфи обзавелся подружкой с плюшевым мишкой, да такой тупой, что и говорить не умеет. Она вообще не знает, кто она такая. Малахольная, чокнутая, с приветом, прямо как твой полоумный дядька, как Билли-Приплыли, – так люди говорят. Надо было его в сумасшедшем доме и оставить, ему там самое место, – так моя мама говорит. И подружка твоя пусть тоже туда отправляется и медведя своего с собой прихватит. У нее же не все дома. А еще я кое-что знаю, один маленький секрет, который рассказал мне мой батя, про ее одеяло, то самое, которое батя нашел на том острове. Я все про него знаю, да. Она немка, поганая колбасница, твоя вонючая подружка, что, скажешь, нет?

Альфи в одно мгновение вскочил на ноги, схватил Зеба за грудки и, прижав к стене, заорал ему в лицо, почти касаясь с ним носами:

– Он же обещал никому не говорить! Он обещал! Если хоть слово еще скажешь про одеяло, значит папаша твой врун последний, и тогда я…

Альфи так и не договорил, что именно он сделает, потому что в этот момент в класс ворвался мистер Бигли и растащил их в стороны. Каждому из них досталось по шесть ударов ребром линейки, на этот раз по костяшкам. Больнее этого в мире не было ничего. Ни Альфи, ни Зеб не смогли удержаться от слез. Весь последний урок после этого оба простояли в углу. Альфи угрюмо разглядывал глазки в деревянных панелях, которыми была обита стена у него перед глазами, пытаясь забыть о жгучей боли в костяшках и сдержать подступающие к горлу слезы. Эти два шоколадных глазка казались ему похожими на пару непроницаемых темно-карих глаз.

Такие глаза были у Люси. Глаза, которые смотрели прямо тебе в душу, не мигая, глаза, в которых невозможно было прочесть ровным счетом ничего. Пустые глаза.

Читать далее

Фрагмент для ознакомления предоставлен магазином LitRes.ru Купить полную версию
Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть