Гарнитура: Тип 1 Тип 2 Тип 3 Тип 4 Тип 5 Тип 6 Тип 7 Тип 8
Размер: A A A A A A

Онлайн чтение книги Полное собрание рассказов The Complete Short Stories
СОСТРАДАНИЕ. © Перевод. В. Мисюченко, 2011

I

Военная организация, куда к исходу войны перебросили майора Гордона, несколько раз меняла название, по мере того как в ее деятельности становилось все меньше секретности. Поначалу она называлась «Подразделением Икс», потом «Особая служба посреднических нерегулярных операций на Балканах» и, наконец, «Объединенная союзная миссия при Югославской освободительной армии». Занималась она тем, что посылала партизанам Тито офицеров-наблюдателей и связистов.

Большей частью такие назначения были опасны и связаны с неудобствами. Посреднические группы сбрасывали на парашютах в леса и горы, где они вели жизнь разбойников: зачастую голодали, постоянно сидели в грязи и все время пребывали настороже, готовые сменить место расположения при любом движении противника. Назначение, полученное майором Гордоном, было самым безопасным и самым терпимым. Городишко Бегой служил штаб-квартирой партизанского корпуса в Северной Хорватии. Располагался он в обширном (десять на двадцать миль[161]Более шестнадцати на тридцать два километра. — Здесь и далее примеч. пер. ) районе так называемой «Освобожденной территории», начисто избавленном от необходимых путей сообщения. Немцы выводили войска из Греции и Далмации и заботились только о главных дорогах и пунктах снабжения. Теперь они больше не делали никаких попыток контролировать или патрулировать районы в глубине страны. Возле Бегоя имелось поле, на которое могли безопасно приземляться самолеты. Что они и проделывали летом 1944 года почти каждую неделю, прилетая из Бари[162]Центр провинции Бари и Апулии на побережье Адриатического моря в Италии. с партизанским начальством и скромным грузом снабжения. В этом районе обосновалась группа мужчин и женщин, называвших самих себя Президиумом Федеральной Республики Хорватия. Имелся даже министр изящных искусств. Крестьянам никто не мешал обрабатывать их землю, если не считать реквизиций в пользу политиков. Помимо британской военной миссии там же находилась вилла, год было полно невидимых русских, с полдюжины летчиков Королевских ВВС, надзиравших за посадочными площадками, и непостижимый врач-австралиец, которого год назад забросили в страну на парашюте с приказом обучать партизан полевой гигиене и который с тех пор бродил с ними повсюду, оказывая первую помощь. И еще там было сто восемь евреев.

С ними майор Гордон встретился на третий день по своем прибытии. Ему выделили небольшой деревенский домик в полумиле[163]Около 800 метров. от города, а к адъютантам приставили переводчика, который прожил несколько лет в Соединенных Штатах и изъяснялся на своеобразном английском. Человек этот, Бакич, служил в тайной полиции. В его обязанности входило не спускать глаз с майора Гордона и каждый вечер докладывать в местный штаб ОЗНА.[164]Отделение защиты народа, служба безопасности Федеративной Народной Республики Югославия, созданная в мае 1944 г. Предшественник майора Гордона предупредил его о склонностях переводчика, но майор отнесся к его словам скептически, поскольку с такими делами ему сталкиваться не приходилось. Еще в его распоряжении находились три вдовы-словенки, занимавшиеся домашним хозяйством. Они спали на чердаке и вели себя как охочая до работы и не ведающая устали прислуга.

На третий день после завтрака Бакич объявил майору Гордону:

— Тама явреи пришли.

— Какие евреи?

— Они уж два часа тута, а может, больше. Я велел ждать.

— Чего же они хотят?

— Явреи они. Как я понимаю, они всегда хотят чево-та. Они хотят видеть британского майора. Я велел ждать.

— Что ж, попросите их зайти.

— Они не смогут зайти. Как же, их боля сотни пришло.

Майор Гордон вышел из домика и увидел, что весь двор и тропку возле него заполонили толпы народа. Были среди них и дети, но у большинства вид был старческий, слишком дряхлый для родителей: условия жизни неестественным образом состарили их. Все в Бегое, за исключением крестьянок, ходили в тряпье, зато у партизан имелись полковые парикмахеры, а истрепанная в лохмотья форма придавала им некоторое достоинство. Евреи были нелепы в своих обносках буржуазной благовоспитанности. Национальное родство слабо проглядывало в них. Попадались в толпе и семиты, хотя большинство были светлыми, курносыми, с высокими скулами — потомки славянских племен, обращенных в иудейство задолго до того, как иудеи рассеялись по лицу земли. Вероятно, не многие из них ныне поклонялись Богу Израиля, как то делали их предки.

При появлении майора Гордона в толпе поднялся ропот. Потом вперед вышли трое, судя по всему, главные: моложавая женщина, выглядевшая получше остальных, и два морщинистых старика. Женщина спросила, не говорит ли он по-французски, и, когда майор Гордон кивнул, представила своих спутников: бакалейщика из Мостара и адвоката из Загреба — и себя, уроженку Вены, жену венгра-инженера.

Тут Бакич грубо перебил ее на сербскохорватском, и трое понуро и безнадежно умолкли. Переводчик пояснил майору Гордону:

— Я велел этим людям говорить по-славянски. Я буду переводить.

Женщина сказала:

— Я говорю только по-немецки и по-французски.

Майор Гордон решил:

— Будем говорить по-французски. Всех вас пригласить в дом я не могу. Вам троим лучше зайти, оставив остальных во дворе.

Бакич сердито свел брови. В толпе зашумели. Потом троица, пугливо кланяясь, переступила порог, тщательно вытирая обветшалую обувь, прежде чем ступить на шершавый дощатый пол дома.

— Бакич, вы мне не понадобитесь.

Шпик вышел и отвел душу на толпе, прогнав людей со двора на тропку.

В комнате, где жил майор Гордон, было всего два стула. Один он взял себе, второй предложил женщине. Мужчины, встав позади, принялись подсказывать ей. Между собой они говорили на смеси немецкого и сербскохорватского. Адвокат немного владел французским: достаточно, чтобы внимательно вслушиваться во все, о чем говорила женщина, и перебивать. Бакалейщик, упершись взглядом в пол, казалось, не проявлял интереса к происходящему. В число парламентеров он попал потому, что пользовался уважением и доверием ожидавшей толпы. Когда-то у него было крупное дело — его магазины вели торговлю во всех селах Боснии.

Женщина, мадам Кануи, с неожиданной горячностью отмахнулась от своих советчиков и повела рассказ. Люди, собравшиеся снаружи, объяснила она, это уцелевшие узники итальянского концентрационного лагеря на острове Раб. Большинство из них югославы, хотя некоторые, как и она сама, беженцы из Центральной Европы. Они с мужем в 1939 году направлялись в Австралию, документы у них были в порядке, мужа в Брисбене ожидала работа. Потом их настигла война.

После бегства короля усташи[165]Усташи («повстанцы» по-хорватски) — хорватское фашистское движение, основанное в 1929 г. в Италии. взялись за массовое уничтожение евреев. Итальянцы согнали их в одно место и перебросили на Адриатику. Когда Италия капитулировала, партизаны в течение нескольких недель удерживали побережье. Они переправили евреев на материк, призвали в армию всех, кто по виду был способен к полезной работе, а остальных посадили в тюрьму. Ее мужа приписали к армейскому штабу в качестве электрика. Потом нагрянули немцы, партизаны бежали, прихватив евреев с собой. И вот они здесь, в Богое, сто восемь человек, чуть ли не умирающих с голоду.

Майор Гордон не был наделен воображением. Сложности исторической обстановки, в какой он оказался, доходили до него в довольно простых понятиях «друзей» и «врагов», а также первостепенной важности военных усилий. Он не имел ничего ни против евреев, ни против коммунистов. Он хотел разбить немцев и отправиться домой. А тут, как представлялось, множество надоедливых гражданских лиц становились помехой на пути к этой цели. И он бодро выговорил:

— Что ж, поздравляю вас.

Мадам Кануи бросила на него быстрый взгляд, желая убедиться, уж не издевается ли он над ней: нет, не издевается, — и продолжила слушать англичанина с печальным озадаченным удивлением.

— В конце концов, — продолжил майор, — вы среди друзей.

— Да, — произнесла она нарочито скорбно, чтобы он почувствовал иронию, — мы слышали, что британцы и американцы друзья партизан. Значит, это правда?

— Конечно же, правда. Отчего же, по-вашему, я здесь?

— Правда, что британцы и американцы идут сюда, чтобы завладеть страной?

— Первый раз слышу такое.

— Но ведь хорошо известно, что Черчилль друг евреев.

— Простите, мадам, но я попросту не понимаю, какое отношение к этому имеют евреи.

— Так ведь мы же евреи. Нас сто восемь человек.

— И каких же действий от меня вы ожидаете по этому поводу?

— Мы хотим уехать в Италию. У некоторых из нас там есть родственники. В Бари имеется организация помощи жертвам геноцида. У нас с мужем на руках документы для проезда в Брисбен. Только отправьте нас в Италию — и мы перестанем быть для вас докукой. Мы не можем жить так, как живем здесь. Когда настанет зима, мы все умрем. Мы слышим, как почти каждую ночь садятся аэропланы. Три аэроплана смогут взять нас всех. У нас не осталось никакого багажа.

— Уважаемая моя мадам, эти военные самолеты перевозят необходимое военное снаряжение, раненых и начальство. Я очень сожалею, что вам приходится тяжело, но так же живется и множеству других людей в этой стране. Теперь уже осталось недолго. Мы добились, чтобы немцы побежали. Я надеюсь к Рождеству быть в Загребе.

— Мы не должны возмущаться действиями партизан?

— При мне — нет. Послушайте, позвольте угостить вас чашкой какао. А потом меня ждет работа.

Подойдя к окну, майор попросил Бакича принести какао и печенье. Пока угощение подавалось, адвокат произнес по-английски:

— На острове Раб нам было лучше.

А потом неожиданно все трое на самых разных языках пустились жаловаться — на свое жилье, на то, что украли принадлежавшие им вещи, на скудное питание. Если бы Черчилль знал, то устроил бы так, чтобы их отправили в Италию, но майор Гордон лишь сказал:

— Если бы не партизаны, вы бы сейчас были в лапах у нацистов.

Но теперь это слово не внушало евреям ужаса. Они безнадежно пожимали плечами.

Одна из вдов внесла поднос, уставленный чашками и жестянкой с печеньем.

— Угощайтесь, — предложил майор Гордон.

— Скажите пожалуйста, сколько штучек мы можем взять?

— О, по две или три.

Со сковывающим самообладанием каждый отобрал по три печенья, следя за тем, как бы другие не опорочили встречу жадностью. Бакалейщик пошептался с мадам Кануи, и та пояснила:

— Он говорит, не позволите ли вы ему приберечь одно печенье для друга?

У мужчины слезы стояли в глазах, когда он вдыхал запах какао: были времена, когда он мешками его ворочал.

Парламентеры собрались уходить. Мадам Кануи предприняла последнюю попытку вызвать сочувствие майора:

— Не будете ли вы столь любезны, чтобы пойти и осмотреть место, куда нас поместили?

— Прошу меня простить, мадам, это просто не мое дело. Я офицер связи на военной службе — и не более того.

Все трое смиренно и чрезмерно поблагодарили его за какао и вышли из дома. Майор Гордон видел, как они заспорили во дворе. Мужчины, по-видимому, считали, что мадам Кануи неправильно повела дело. Потом Бакич выпроводил их вон. Майор Гордон видел, как сомкнулась вокруг троих посланцев толпа и как двинулась она по дороге под галдеж из объяснений и упреков.

II

В Бегое имелись термальные источники. Им и был обязан маленький городок своим появлением. Никогда не будучи фешенебельным курортом на водах, он привлекал к себе настоящих инвалидов со скромным достатком со всей габсбургской империи. Правление сербов очень мало изменило его — до 1940 года городок сохранял свой австрийский стиль, — зато сейчас здесь все вокруг было разрушено. Здесь сражались партизаны и усташи — точнее, и те и другие поджигали городок и оставляли. Большинство домов сровнялись с землей, а их обитатели обосновались в подвалах или импровизированных убежищах. Обычный распорядок дня не требовал от майора Гордона присутствия в городе, поскольку начальство и военные располагались в таких же, как и у него, деревенских домиках на окраинах, зато он ежедневно частенько наведывался в маленький парк и городские сады. Разбитые шестьюдесятью годами ранее, они были очаровательны и, как ни удивительно, все еще содержались в порядке двумя старыми садовниками, которые по-прежнему потихоньку пропалывали сорняки и подрезали деревца, даже когда улицы полыхали огнем пожаров и назойливо строчили пулеметы. В парке среди редких деревьев петляли прогулочные дорожки, стояли статуи, имелось возвышение для оркестра, а также пруд с карпами и диковинными утками и декоративные клетки, оставшиеся от некогда имевшегося тут маленького зоопарка. В одной из них садовники держали кроликов, в другой — домашнюю птицу, в третьей — рыжую белку. Партизаны проявили особенную заботу об этих садах: в центре главной площадки они разбили клумбу в форме советской звезды и расстреляли человека, которого поймали за рубкой скамейки на дрова. Над садами высился склон, поросший орешником, со множеством протоптанных тропинок, и на каждой стояли на тщательно вымеренном расстоянии киоски, где некогда продавались почтовые открытки, кофе и целебная вода. Здесь, хотя бы на часок в день, под ласковым осенним солнышком майор Гордон мог забыть о войне. Не раз во время своих прогулок он встречал мадам Кануи, отдавал ей честь и улыбался.

Потом, через неделю, он получил из своего штаба в Бари радиограмму, гласившую:

«Исследовательская группа юнрра[166]Администрация помощи и восстановления Объединенных Наций, была создана союзниками по антигитлеровской коалиции в 1943 г. запрашивает подробности перемещенных лицах Югославии тчк доложите любых вашем участке».

Майор ответил:

«Сто восемь евреев».

На следующий день (радиосвязь действовала только по два часа в сутки) отстучали:

«Ускорьте подробные данные по евреям имена национальность условия».

Так что долг вывел майора из садов на улицы, где меж оштукатуренных раковин еще цвели лимонные деревья. Он прошел мимо оборванных чванливых партизан (все молодые, некоторые едва ли не дети), девушек в боевом наряде, перевязанных, позвякивающих медалями, с фанатами на ремне, непорочных, веселых, бесполых, едва ли на людей похожих, выросших на горных бивуаках, распевающих патриотические песни, сидевших на корточках рука об руку вдоль тротуаров, где всего несколько лет назад ковыляли ревматики с зонтиками и легким чтивом.

Евреи размешались в школе возле разрушенной церкви. Бакич привел его туда. Здание было погружено в полутьму, поскольку все стекла в окнах были разбиты и заменены кусками фанеры и жести, подобранными на других развалинах. Мебели не было никакой. Обитатели по большей части лежали кучками в небольших гнездах из соломы и тряпья. Когда майор Гордон с Бакичем вошли, лежавшие поднялись, встали на ноги и укрылись у стен и в темных уголках; некоторые в знак приветствия подняли сжатые кулаки; другие покрепче прижали к груди свой нехитрый скарб. Бакич подозвал одного из евреев и принялся грубо выспрашивать его на сербскохорватском.

— Этот говорит, что остальные пошли по дрова. А эти больные. Что вы хотите, чтоб я им сказал?

— Скажите, что американцы в Италии хотят им помочь. Я пришел, чтобы узнать и потом доложить, что им нужно.

Сказанное тут же вернуло людей к жизни: все заговорили разом, окружили пришедших, к собравшимся присоединялись обитатели других помещений здания, пока вокруг майора Гордона не собралось никак не меньше трех десятков страждущих. Каждый яростно требовал первое, что на ум приходило: иголку, лампу, сливочное масло, мыло, подушку, — звучали и отдаленные мечтания: переезд в Тель-Авив, самолет до Нью-Йорка, известия о сестре, оставшейся в Бухаресте, место в больнице.

— Вы ж видите, они все хочут всякого-разного, а тут ведь их только половина.

Минут около двадцати ошеломленный майор Гордон слушал этот гвалт, чуть ли не задыхаясь, и наконец не выдержал:

— Вот что: полагаю, я увидел достаточно. Ничего больше я в этой толпе не узнаю. Прежде чем мы сможем хоть что-то сделать, придется нам их как-то организовать. Им необходимо составить собственный список. Хотелось бы отыскать ту венгерку, которая говорит по-французски. В ней было что-то здравое.

Бакич разузнал и доложил:

— Она не здеся живет. Муж ее работает по электрическому освещению, а потому они получили себе домик в парке.

— Хорошо, давайте-ка выберемся отсюда и попробуем ее отыскать.

Они вышли из здания и были встречены свежестью воздуха, солнечным светом и компаниями поющих юных воительниц. Майор Гордон с удовольствием вдохнул полной грудью. Это был мир, который он понимал: оружие, армия, союзники, враг, раны, наносимые и честно полученные. Очень высоко над ними армада то и дело сверкавших в лучах солнца бомбардировщиков с гулом ползла по небу в идеальном строю ежедневным своим маршрутом от Фоджи[167]Фоджа — провинция и ее административный центр в Италии. до целей восточнее Вены.

— Опять идут, — произнес майор. — Вот уж не хотел бы оказаться внизу, когда они разгрузятся.

Одна из его обязанностей состояла в том, чтобы поражать воображение партизан мощью союзников на примерах громадных разрушений и кровавых битв на далеких полях сражений, которые в один прекрасный день так или иначе принесут счастье и сюда — тем, о ком, казалось, позабыли. Майор прочитал Бакичу небольшую лекцию о сверхмощной фугасной бомбе и групповом бомбометании. Однако все это время какая-то другая часть его мозга пребывала в неспешной работе. Он увидел нечто совершенно новое, и, чтобы разглядеть это ясно, нужен был новый взгляд: человечность у самого дна, страдания совсем другого порядка, нежели все предполагавшееся им прежде. Пока это еще не вызвало у него ни ужаса, ни жалости. Его стойкому шотландскому разуму требовалось некоторое время, чтобы усвоить пережитое.

III

Дом Кануи они отыскали. Это был сарай для хранения садового инвентаря, отгороженный кустарниками от общественного парка. Единственная комната, земляной пол, кровать, стол, свисающая электрическая лампочка: в сравнении со школьным зданием место восхитительного уюта и уединения. В тот день майор Гордон внутренней обстановки не увидел, поскольку мадам Кануи, развешивавшая выстиранное белье на веревке возле сарая, увела его подальше, сказав, что муж спит.

— Он всю ночь был на ногах, только почти к полудню домой пришел. Какая-то поломка случилась на станции.

— Так точно, — кивнул майор Гордон, — мне пришлось спать ложиться уже в темноте, в девять часов.

— Все время что-то ломается. Все совершенно изношенное. Он никак не может найти нужного топлива. И все кабели прогнили. Генерал не понимает и во всем винит мужа. Часто его всю ночь дома не бывает.

Майор Гордон отпустил Бакича и заговорил о ЮНРРА. Мадам Кануи отнеслась к этому совсем не так, как несчастные в школьном здании: то ли в силу молодости, то ли — некоего подобия обеспеченности.

— Что они могут сделать для нас? — воскликнула она в отчаянии. — Как смогут? Зачем им это? От нас никакого проку. Вы сами нам об этом говорили. Вам нужно с комиссаром повидаться, иначе он подумает, что тут какой-то заговор затевается. Мы не можем ничего поделать, ничего принять без разрешения комиссара. Вы только еще больше бед на нас накличете.

— Но вы по крайней мере можете составить список, который нужен в Бари.

— Да, если это позволит комиссар. Моего мужа уже спрашивали, почему я вела беседы с вами. Он очень расстроился. Генерал уже начинал доверять ему. Теперь они считают, что он связан с британцами, а прошлой ночью, когда освещение не сработало, проходило важное совещание. Лучше, если вы ничего не станете делать, а если делать, то только через комиссара. Я знаю этих людей. Мой муж работает сними.

— Вы у них на довольно привилегированном положении.

— И вы уверены, что по этой причине я не хочу помочь моему народу?

Нечто вроде подобных мыслей мелькало у майора Гордона в голове. Теперь же он, помолчав, взглянул на мадам Кануи и устыдился:

— Нет.

— По мне, подумать так было бы естественно, — печально вздохнула мадам Кануи. — Не всегда верно то, что страдание делает людей бескорыстными. Но порой — делает.

К себе майор Гордон вернулся, погруженный в задумчивость, что было для него необычно.

IV

Партизаны привыкли вести ночной образ жизни. По утрам они спали допоздна, до середины дня ничего не делали, если не считать перекуров, завтракали уже после полудня, а потом, ближе к закату солнца, казалось, оживлялись. Немалую часть своих совещаний они проводили с наступлением темноты.

В тот вечер майор Гордон уже собирался лечь спать, когда его вызвали к генералу. Они с Бакичем, спотыкаясь, пошли по следам тележной колеи к вилле, где обитал генеральский штаб. Выяснилось, что их поджидают генерал, его первый заместитель комиссар и еще старый адвокат, которого называли министром внутренних дел.

На большинстве встреч в этой комнате речь шла о поставках. Генерал представлял подробный, непомерный перечень насущных потребностей: полевая артиллерия, сапоги, госпитальное оснащение, радиоаппаратура и так далее. Партизаны действовали по принципу: запросить сразу все, а потом пункт за пунктом сокращать свои требования до выполнимых пределов. В этих тягостных переговорах у майора Гордона было то маленькое преимущество, что он являлся стороной дающей и окончательным судьей того, что разумно; партизаны же были способны только на то, чтобы развеять в нем, возможно, возникавшее ощущение благодеяния, совершаемого ради других. С переговоров майор всегда уходил, чувствуя себя каким-то скупердяем. Формальная вежливость соблюдалась неукоснительно, а порой от нее даже слабо веяло сердечностью.

В тот вечер, однако, атмосфера совершенно переменилась. Генерал с комиссаром вместе служили в Испании: первый заместитель некогда был профессиональным военным, офицером Королевской югославской армии, — министр же внутренних дел, это пустое место и ничтожество, был призван подчеркнуть значимость происходившего. Сели за круглый стол. Бакич держался в сторонке, так как место переводчика занял молодой коммунист неопределенного положения, с которым майор Гордон уже раз-другой встречался в штабе. По-английски он говорил превосходно.

— Генерал желает знать, почему вы сегодня решили навестить евреев.

— Я действовал, руководствуясь приказами своего командования.

— Генерал не понимает, каким образом евреи вдруг стали заботой Военной миссии.

Майор Гордон попытался в виде объяснения изложить цели и принцип организации ЮНРРА. Сам он знал не много и к тем сотрудникам Администрации, с кем доводилось встречаться, особого уважения не испытывал, однако старался изо всех сил. Генерал с комиссаром посовещались, и переводчик озвучил:

— Комиссар говорит, что эти меры будут приниматься после войны; чем же они занимаются сейчас?

Майор Гордон рассказал о необходимости планирования. ЮНРРА должна знать, какое количество семенного зерна, строительных материалов для восстановления мостов, подвижного состава и прочего потребуется для того, чтобы пострадавшие страны могли встать на ноги.

— Комиссар не понимает, какое отношение это имеет к евреям.

Майор Гордон заговорил о миллионах перемещенных лиц по всей Европе, которые должны вернуться к своим домам.

— Комиссар говорит, что это внутреннее дело. Так же как и восстановление мостов.

Комиссар с генералом посовещались.

— Генерал говорит, что по любым вопросам внутренних дел надлежит обращаться к министру внутренних дел.

— Скажите ему, что я очень сожалею, если действовал неподобающе. Просто мне хотелось избавить всех от беспокойств. Мне вышестоящим начальством был направлен запрос. Я сделал все, что мог, чтобы ответить на него самым простым способом. Могу я теперь попросить министра внутренних дел снабдить меня списком евреев?

— Генерал доволен, что вы понимаете, что действовали неподобающе.

— Будет ли министр внутренних дел настолько любезен подготовить для меня список?

— Генерал не понимает, зачем нужен какой-то список.

И так все началось сначала. Проговорили целый час. Наконец майор Гордон не выдержал:

— Очень хорошо. Должен ли я доложить, что с ЮНРРА вы сотрудничать отказываетесь?

— Мы будем сотрудничать по всем необходимым вопросам.

— А как в отношении евреев?

— Центральное правительство должно решить, является ли этот вопрос необходимым.

Наконец расстались. По пути к дому Бакич заметил:

— Они могут и озлиться на вас, майор. Зачем вы себе неприятности создаваете с этими явреями?

— Приказ, — отозвался майор Гордон и, перед тем как лечь в постель, набросал текст радиограммы:

«Условия евреев крайне бедственные сейчас станут отчаянными зимой тчк местные власти на сотрудничество не идут тчк единственная надежда более высокий уровень».


Прошло две недели. Приземлилось три самолета — доставили свои грузы и улетели. Офицер Королевских ВВС сообщил:

— Много таких перелетов не будет. У них обычно к концу октября снег выпадает.

Партизаны дотошно проверяли все поставленное и никогда не упускали возможности предъявить претензии к его количеству и качеству.

Майор Гордон о евреях не забыл. Их бедственное положение омрачало его настроение во время ежедневных прогулок в садах, где листья уже быстро опадали и дымно горели в расплывчатом воздухе. Евреи причислялись (весьма по-особенному) к его союзникам, а партизаны лишались его расположения. Теперь он видел в них часть того, против чего он, исполненный надежд, взялся воевать в те дни, когда между правым и неправым все было просто и без обиняков. Больше всего его здравый ум обижался на генерала с комиссаром за их выговор. Такие вот странные лазейки находит порой сострадание, чтобы проскользнуть — неузнанным — в человеческое сердце.

В конце второй недели он с радостью получил радиограмму:

«Центральное правительство в принципе одобрило эвакуацию евреев тчк отправьте двоих повтор двоих следующим самолетом обсуждения проблемы с юнрра».


С этой радиограммой майор Гордон отправился к министру внутренних дел, который, лежа в постели, попивал жиденький чай. Бакич разъяснил:

— Он больной и знать ничего не знает. Вам лучше говорить с комиссаром.

Комиссар подтвердил, что указания получил.

— Я предлагаю, чтобы мы отправили семью Кануи.

— Он говорит: почему Кануи?

— Потому что у них здравомыслия больше.

— Простите?

— Потому что они кажутся самой ответственной парой.

— Комиссар спрашивает, ответственной за что?

— Они лучше всего способны представить их дело в здравом виде.

Последовало долгое обсуждение между комиссаром и Бакичем.

— Он не пошлет Кануи.

— Почему не пошлет?

— У Кануи много работы с динамо.

Так что для отправки в Бари была выбрана другая пара, бакалейщик и адвокат, которые приходили к нему в первый раз. Оба, казалось, были ошеломлены и просидели, тесно прижавшись друг к другу, среди узлов и одеял на летном поле все долгое время ожидания. Только когда самолет уже встал на взлет, освещенный длинной цепочкой огоньков, указывающих ему путь, оба старика вдруг ударились в слезы. Когда майор Гордон протянул им руку, они склонились и поцеловали ее.

Два дня спустя из Бари передали:

«Примите сегодня в 23:30 спецрейс из четырех „дакот“ тчк отправьте всех евреев».

С истинно радостным настроением майор Гордон взялся за подготовку.

V

Взлетно-посадочная полоса находилась милях в девяти от городка. Еще до сумерек процессия отправилась в путь: некоторым каким-то образом удалось нанять крестьянские телеги; большинство же шли пешком, согбенные, нагруженные. Майор Гордон выехал в десять часов и нашел их, осевших темной массой на насыпи того, что когда-то было железной дорогой. Большинство спали. Землю устилал туман. Майор Гордон спросил у майора, командира летчиков:

— Туман этот еще больше поднимется?

— За прошедший час он стал плотнее.

— Они смогут сесть?

— Шансов ноль.

— Придется нам отправить этих людей домой.

— Так точно, я как раз отправляю радиограмму об отмене операции.

Ожидание для майора Гордона было невыносимо. Он в одиночку отправился домой, но никак не мог успокоиться: несколько часов спустя вышел из домика и принялся ждать в тумане, пока невдалеке мимо по дороге не проплелась к городку усталая вереница людей.

Дважды в течение последующих трех недель повторялась эта горестная сцена. Во второй раз развели костры; слышно было, как самолеты прогудели над головой, заходя на один круг, потом на другой, и, в конце концов, снова ушли на запад. В тот вечер майор Гордон молился: «Господи, прошу тебя, сделай, чтоб все было хорошо. Ты же раньше проделывал такое. Просто повели туману рассеяться. Прошу тебя, Господи, помоги этим людям». Однако звук двигателей затих и пропал вдали, а горемычные евреи зашевелились и снова пустились в путь, откуда пришли.

В ту неделю впервые выпал обильный снег. До весны никаких посадок самолетов больше не предвиделось.

Майор Гордон отчаялся сделать что-нибудь для евреев, однако стоявшие за них могущественные силы в Бари делали свое дело. Вскоре он получил радиограмму:

«Ждите вскоре специальную заброску груза помощи для евреев тчк уведомьте партизанский штаб что эти припасы только повтор только для раздачи евреям».

С этим сообщением он наведался к генералу.

— Что за припасы?

— Как я полагаю, питание, одежда и лекарства.

— Я уже три месяца прошу прислать все это для своих солдат. Третий корпус остался без сапог. В госпитале операции делают без анестезии. На прошлой неделе нам пришлось отойти с двух передовых позиций, потому что людей нечем кормить.

— Я знаю. И не раз слал сообщения об этом.

— Почему же для евреев питание и одежда есть, а для моих солдат нет?

— Это не мне объяснять. Я пришел только затем, чтобы спросить, сможете ли гарантировать раздачу.

— Непременно прослежу.

Майор Гордон радировал:

«Почтительно подчиняюсь совершенно опрометчивой дискриминации в пользу евреев тчк приложу все усилия обеспечить для них пропорциональную долю из общих грузов помощи».

И получил в ответ:

«Три самолета сбросят грузы для евреев в пункте „с“ в 23:30 21-го тчк содержимое грузов из частного источника, не военного тчк распределите в соответствии с предыдущим указанием».


Днем 21-го майор-летчик наведался к майору Гордону.

— Что происходит? — сказал он. — Только что поимел чертовски неприятную перепалку с товарищем по связи с ВВС из-за сегодняшней ночной заброски. Он намерен задержать грузы у себя или что-то в этом роде до тех пор, пока не получит приказов сверху. Обычно он ведет себя как вполне разумный парень. Таким вздрюченным я его никогда не видел. Пожелал подвергнуть все проверке в присутствии министра внутренних дел и поместить все под общую охрану. Ни разу еще не слышал такого потока чепухи. Мне кажется, кто-то в Бари, как обычно, играется в политику.

В ту ночь в воздухе было полно парашютов и «свободно сброшенных грузов», визгливо свистевших на подлете к земле как бомбы. Ребята из организации «Антифашистская молодежь» собрали все. Присланное погрузили на телеги, отвезли в амбар, стоявший неподалеку от штаб-квартиры генерала, и официально взяли под стражу.

VI

Война в Югославии сделала новый виток. Первый этап ухода немцев был завершен: они стояли теперь на рубеже, проходившем через Хорватию и Словению. Маршал Тито вылетел с острова Вис, чтобы присоединиться к колоннам русских и болгарских войск в Белграде. В «освобожденных районах» начались расправы. Немцы еще держались в двадцати милях к северу от Бегоя, но позади ничто, кроме снега, не закрывало дорогу на Далмацию. Майор Гордон принял участие во многих победных празднованиях, но про евреев не забыл; не забыли о них и друзья в Бари. И вот как-то в середине декабря Бакич однажды возгласил:

— Опять явреи.

Вышедший во двор майор Гордон увидел, что его заполонили те же толпы, что уже побывали здесь, только теперь по виду они походили на какую-то смехотворную армию. Все, и мужчины и женщины, были одеты в военные шинели, вязаные шлемы, закрывавшие голову, шею и плечи, и шерстяные перчатки. Из Белграда были получены приказы, тут же произошло распределение запасов, вот облагодетельствованные и пришли поблагодарить его. На этот раз вести разговор было поручено другим: бакалейщик и адвокат пропали навеки, у мадам Кануи были свои собственные причины держаться в стороне, — и речь держал какой-то старик, долго, но Бакич пересказал ее в нескольких словах:

— Этот говорит, что они все счастливы.

В последующие несколько дней евреями, к сожалению, овладело нечто вроде желания похвастаться. Казалось, проклятие с них было снято. Они появлялись повсюду: мели по снегу полами шинелей, топали новыми громадными сапогами, размахивали упрятанными в перчатки руками. Лица их сияли от мыла, желудки полнились мясными консервами и сушеными фруктами. Не жизнь, а воплощенный псалом. А потом вдруг пропали.

— Что с ними случилось?

— Так думаю, их в другое место перевели, — сказал Бакич.

— Почему?

— Люди им житья не дают.

— Кто?

— Партизаны, у каких нет ни шинелей, ни сапогов. Они житья не давали комиссару, вот комиссар прошлой ночью и перевел этих.

У майора Гордона было дело к комиссару. Антифашистская театральная труппа, готовившая концерт по случаю Освобождения, вежливо попросила его предоставить слова и музыку английских антифашистских песен, с тем чтобы все союзники были подходящим образом представлены. Майору Гордону пришлось объяснить, что у него в стране нет никаких антифашистских, никаких патриотических песен, которые хоть кто-то распевал бы. Комиссар с мрачным удовлетворением отметил это как еще одно свидетельство западного упадничества. На сей раз даже объяснять ничего нужды не было. Комиссар понял. Все было так, как много лет назад ему говорили в Москве. То же самое было и в Испании. Бригада Эттли[168]Автор называет группу из 1806 подданных Великобритании, сражавшихся в составе Интербригад на стороне Народного фронта против франкистов в Испании, бригадой Эттли, видимо, потому, что Клемент Эттли (1883–1967) в качестве лидера находившейся в оппозиции Лейбористской партии поддерживал их участие в международном движении в защиту республиканской Испании и в 1937 г. побывал на фронте, где они действовали. нипочем не запела бы песен.

Когда с делом было покончено, майор Гордон сказал:

— Как я понимаю, евреев переместили.

В последнее время Бакич оставался на улице, а переводчиком был тот самый молодой интеллектуал. Не советуясь со своим начальником, он ответил:

— Их здание потребовалось Министерству сельской экономики. Новое жилье для них было найдено всего в нескольких милях.

Комиссар спросил, что было сказано, заворчал и поднялся. Майор Гордон отдал честь, и разговор был окончен. На ступеньках крыльца майора догнал молодой переводчик.

— К вопросу о евреях, майор Гордон. Им необходимо было уйти. Наши люди не понимали, почему с этими евреями так по-особому носятся. У нас есть партизанки, женщины, которые работают целый день, не имея ни сапог, ни пальто. И как нам было объяснять, что у этих стариков, никак не способствующих нашему делу, должны быть такие вещи?

— Наверное, следовало напомнить, что они старики и что у них нет никакого дела. Нужды их куда больше, чем у любого молодого пылкого подвижника.

— Кроме того, майор Гордон, они пытались бизнесом заниматься. Обменивали вещи, которые им выдали. Мои родители из евреев, и я понимаю этих людей. Им все время хочется торговать.

— Ну и что в том плохого?

— Война не время для торговли.

— Ладно, в любом случае, надеюсь, жилье у них приличное.

— Вполне пригодное.

VII

Зимой сады казались меньше, чем тогда, когда листва набирала полную силу, и просматривались насквозь, от ограды до ограды; снег сгладил лужайки и клумбы, дорожки едва угадывались по отпечаткам подошв. Каждый день майор Гордон приносил белке горсть поломанных печений и скармливал сквозь прутья клетки. Однажды, когда занимался этим, наблюдая за настороженными движениями белки: та то прятала добычу, то робко возвращалась, хватала еду, отпрыгивала прочь и снова исполняла немой танец рытья и укрытия, — он увидел приближавшуюся по тропинке мадам Кануи. Она несла вязанку хвороста, согнувшись под нею настолько, что не заметила его, пока не оказалась совсем рядом.

В тот день майор Гордон пребывал в особенно подавленном настроении, поскольку получил приказ об отзыве. Подразделение переименовывалось и реорганизовывалось. Ему надлежало при первой же возможности прибыть в Бари. Майор Гордон был уверен, что нажаловались из Белграда и он больше не является персоной грата.

Он тепло и радостно приветствован мадам Кануи.

— Позвольте, я понесу.

— Нет, прошу вас. Лучше не надо.

— Я настаиваю.

Мадам Кануи огляделась и, никого не увидев, передала майору вязанку, позволив донести хворост до самого ее жилища.

— Вы не уехали вместе с остальными?

— Нет, мой муж нужен здесь.

— И вы не носите шинель.

— На улице не ношу, только дома, по ночам. Из-за этих шинелей и сапог нас все ненавидят, даже те, кто раньше относился по-доброму.

— Но партизанская дисциплина так крепка. Уверен, ведь не было никакой опасности насилия?

— Да нет, только не в этом беда была. Все дело в крестьянах. Партизаны боятся крестьян. Позже они сведут с ними счеты, но сейчас зависят от них из-за еды. Наши люди стали обмениваться с крестьянами вещами. Они отдают иголки с нитками, бритвы, вещи, которые не достать, за индеек и яблоки. Никому не нужны деньги. Крестьяне предпочитали напрямую обмениваться с нашими людьми, чем брать партизанские банкноты. Вот это-то и довело до беды.

— Куда же ушли остальные?

Она произнесла какое-то название, ничего не говорившее майору Гордону.

— Вы не слышали про это место? Оно отсюда в двадцати милях. Там немцы с усташами создали лагерь, где держали евреев, цыган, коммунистов и роялистов и заставляли работать на канале. Прежде чем уйти, они убили всех остававшихся в живых заключенных, — таких было не много. Теперь партизаны нашли для лагеря новых обитателей.

Они дошли до сарая, и майор Гордон вошел, чтобы положить свой груз в углу возле маленькой печки. То был первый и последний раз, когда он переступил порог. Бегло осмотрев обстановку и убедившись в опрятной бедности ее, он вышел наружу на снег.

— Послушайте, мадам Кануи, — сказал он. — Не падайте духом. Меня отзывают в Бари. Как только расчистится дорога, я уеду. Обещаю: когда прибуду туда, я устрою бучу по этому поводу. У меня там хватает друзей, и я разъясню им все, что здесь творится. Мы вытащим вас, будьте уверены.

До своего отъезда майор Гордон еще раз имел дело с мадам Кануи. Однажды ночью им сбросили огромный тюк с самой разной литературой — дар одной из самых нелепых организаций, в изобилии расплодившихся в Бари. Перед этой была поставлена задача переучить Балканы, распространяя журнал «Форчун», «Лондон ньюс иллюстрейтед» и разного рода руководства по доходчивому старомодному безверию. За время несения службы майором Гордоном такие тюки время от времени прибывали. До сих пор он складировал их в пустом кабинете начальника Управления отдыха и культуры, а в этом последнем случае вдруг подумал о мадам Кануи: ей предстояла долгая и одинокая зима — может, и отыщет что-нибудь забавное в этой кипе печатных изданий. Вот он и отправил ей тюк с одной из вдов, но та, не отыскав получательницу, оставила его в снегу у порога.

Через несколько дней объявили, что дорога на побережье открыта, и майор Гордон не без труда добрался до Сплита, а потом и до Бари.

VIII

В Бари было много чего помимо мощей святого Николая,[169]Мощи почитаемого православными Николая Чудотворца в 1087 г. были тайно вывезены из Мир Ликийских в Бари и с тех пор хранятся в специально построенной для них базилике Святого Николая (заложена в 1087 г.). и расквартированные там не жаловались, превратив Бари в Монпарнас[170]Парижский квартал, ставший в начале XX в. средоточием творческой интеллигенции. Сюда в легендарные кафе и кабачки приезжали писатели, скульпторы, художники, поэты и музыканты со всего мира, чтобы найти себе дешевое жилье и подпитаться духом ничем не сдерживаемой творческой свободы. союзных войск. Там, за общими казарменными столами и в клубах, встречалось такое множество сомнительных старых друзей, как нигде в мире в эти последние месяцы войны, а тем, кто приехал в отпуск с Балкан, скромные прелести города казались верхом роскоши. Только майора Гордона в течение двух недель «отчета перед штабом» влекли на этот раз более основательные интересы, чем в прошлые отпуска. Он решительно настроился вызволить евреев из Хорватии и, используя обходные пути полуофициальной жизни, на самом деле сумел пробудить интерес, представить подробные сведения, запустить, наконец, на рабочий ход официальную машину, конечным результатом чего стал конвой из новых грузовиков-«фордов», совершивший пробег от побережья до Бегоя и обратно с единственной и конкретной целью — вызволить евреев.

К тому времени, когда те прибыли в Италию, майор Гордон вернулся в Югославию, где был ненадолго назначен офицером связи при лагере бежавших военнопленных, но в пути услышал добрую весть и в первый раз испил из сладкой и пьянящей чаши победы. «Во всяком случае, — сказал он, — я сделал хоть что-то стоящее на этой проклятой войне».

В следующий раз он оказался в Бари проездом, по пути домой, в Англию, поскольку военную миссию распустили и офицеров сменили кадровые дипломатические и консульские служащие. О своих евреях он, однако, не забыл и, хотя и с трудом, но все же выяснив, куда их отправили, поехал в лагерь возле Лечче,[171]Город на юге Италии, на самом «каблуке» Апеннинского полуострова. на равнину из оливковых и мускатных деревьев, среди которых белели похожие на ульи домики. Там они и предавались покою среди четырех-пяти сотен собранных отовсюду — все старые, все озадаченные, все в армейских шинелях и вязаных шлемах.

— Никак не возьму в толк, зачем они тут, — признался комендант. — Мы их кормим, мы их лечим, мы даем им кров. И это все, на что мы способны. Они никому не нужны. Сионистов интересуют только молодые. Я так полагаю, что просидят они тут, пока не перемрут.

— Они довольны?

— Жалуются, черт их возьми, без передыху, хотя, с другой стороны, поводов для жалоб у них полно. Паршивое местечко, чтобы застрять тут.

— Меня, в частности, интересует семейная пара Кануи.

Комендант проглядел свой список.

— А таких тут вообще нет.

— Хорошо. Это, наверное, означает, что они благополучно отправились в Австралию.

— Только не отсюда, старина. Я тут с самого начала. Ни один человек не уезжал.

— Не могли бы вы удостовериться? Любой прибывший из Бегоя знает о них.

Комендант отправил переводчика выяснять, а сам тем временем провел майора Гордона под навес, который называл своей едальней, и дал ему выпить. Вскоре посланный вернулся.

— Все в порядке, сэр. Ваши Кануи вообще не уезжали из Бегоя.

— Могу я сходить с переводчиком и расспросить об этом?

— Разумеется, старина. Только не слишком ли вы сгущаете краски? Двумя больше, двумя меньше — какая разница?

Майор Гордон с переводчиком прошел на территорию. Некоторые из евреев узнали его, окружили, засыпали жалобами и просьбами. Про Кануи ему удалось разузнать только то, что партизанская полиция сняла их из грузовика, когда тот уже почти двинулся в путь.

До отлета домой у майора Гордона был еще один день в Бари. Провел он его, снова пройдясь по учреждениям, где когда-то начал свое дело освобождения. Но на этот раз он почти не встретил сочувствия.

— Мы, если честно, не хотим больше югов[172]Югославов. беспокоить. Они во всем этом деле и так здорово помогли. Кроме того, война-то в тех краях уже кончилась. Вывозить людей нет никакого особого смысла. Мы в данный момент заняты тем, что свозим людей. — А занимался собеседник майора в данный момент тем, что доставлял офицеров-роялистов к конкретному месту смертной казни.

В еврейском учреждении к майору Гордону утратили всякий интерес, как только поняли, что он явился не продавать из-под полы оружие.

— Первым делом мы должны создать государство, — заявляли там. — Потом оно станет прибежищем для всех. Прежде всего то, что прежде всего.

Так и вернулся майор Гордон в Англию неудовлетворенным и, возможно, никогда бы больше не услышал об этом деле, если бы некий его дальний родственник не попал во вновь открытую в Белграде духовную миссию. Через несколько месяцев майор получил от него письмо:

«Множество неприятностей свалилось на меня, и повсюду меня встречали весьма неприязненно, пока я собирал сведения об интересующей вас семейной паре. Юги весьма замкнуты, но мне наконец-то удалось свести компанию с начальником полиции, который хочет, чтобы возвратили некоторых из тех беженцев, что мы держим в нашей зоне в Австрии. Он отыскал для меня их дело. Оба были осуждены Народным судом и казнены. Муж занимался саботажем на станции электрического освещения. Жена была шпионкой некой иностранной державы. Очевидно, она была любовницей иностранного агента, который часто бывал у нее дома, пока муж занимался порчей динамо. В ее доме нашли много иностранных пропагандистских изданий, которые и явились доказательством. Каких же весьма непотребных друзей вы, похоже, заимели!»

Так случилось, что письмо это прибыло в тот день, когда союзники праздновали окончание войны в Азии. Майор Гордон вернулся к себе в полк. В тот вечер у него пропало желание выбираться куда-то и присоединяться к празднованию. В служившей клубом столовой не было никого, кроме мизантропического заместителя командира полка и капеллана (хотя по происхождению полк считался шотландским, в нем проходили службу множество ирландцев из Глазго, а потому для них полку был придан монах-бенедиктинец).

Замкомполка говорил все то же, что и каждый вечер со времени всеобщих выборов:

— Я не понимаю, что имеют в виду, говоря «Победа». Мы начали эту проклятую войну из-за Польши. И что? Она перестала существовать. Мы сражались в Бирме и Египте — и можете быть уверены, что сдадим их через несколько месяцев тем самым парням, которые были против нас. Мы потратили миллионы, круша Германию, а теперь потратим миллионы, восстанавливая ее заново…

— А вы не думаете, — обратился к нему капеллан, — что люди чувствуют себя лучше, чем в 1938-м?

— Нет, — отрезал замкомполка.

— Они не избавились от того нездорового чувства вины, которое их одолевало?

— Нет, — произнес майор Гордон. — Раньше у меня его никогда не было. Теперь — есть.

И он рассказал историю семьи Кануи.

— Вот они, подлинные ужасы войны… не просто люди, которым ноги оторвало, — заключил он. — Как вы объясняете это, падре?

Сразу ответа не последовало, пока замкомполка не сказал:

— Вы сделали все, что могли. До дьявола больше, чем сделали бы сотни других.

— Вот вам и ответ, — заметил капеллан. — Не должно судить о действиях по их явленным результатам. Все вами сделанное — само по себе благо.

— Жирный же кусок этого блага выпал семье Кануи.

— Да, им не повезло. Но разве, по-вашему, не возможно попросту такое, что они сотворил и вам благо? Не надо никогда попусту растрачивать никакие страдания. В проявлении милости готовность получать так же важна, как и давать.

— Так, если вы собираетесь начать назидательную проповедь, падре, — сказал замкомполка, — то я отправляюсь спать.

— Мне бы хотелось, чтобы вы чуть побольше рассказали об этом, — попросил майор Гордон.

Читать далее

Добавить комментарий

Нецензурные выражения и дубли удаляются автоматически. Избегайте повторов, наш робот обожает их сжирать. правила

Скрыть